Жженые спички

      Фредерик подходит к салону без двадцати четыре и коротко стучит в дверь. Сейчас что-то сдавливало его изнутри, пугало до мурашек. Странное волнение появилось внезапно, как гром среди ясного неба. Ожидать таких эмоций от себя Шопен ну совсем не мог. Отчасти это было приятное ощущение — как увидеть что-то давно желанное, но неизведанное. И все же оно продолжало настораживать.       Открывает ему молодая девушка, лет двадцать на вид, со светлыми короткими волосами и темными глазами. Она скользит по нему взглядом, с ног до головы и расплывается в улыбке.       — Добрый день, мсье. Сожалею, но графиня не принимает пока гостей, — спокойно произносит она, складывая руки за спиной и приподнимая подбородок. Видимо, о его приходе всё еще не знают.       — Здравствуйте. Я к… Мсье Листу. Могу я с ним поговорить? — спрашивает Фредерик, поправляя рукав фрака. Девушка сразу меняется в лице — глаза ее округляются, аккуратненькие губки вздрагивают, да и сама она как-то сжимается. Будто впервые мужчину видит.       — Ах, мсье Лист… Что же, я пойду узнаю, можно ли, — удивленно лепечет служанка, закрывая дверь. Послышались торопливые шаги, больше похожие на бег, и Шопен принимается ждать.       Он оглядывается по сторонам. Слева о него неторопливо идет женщина с такими странными волосами, будто бы сгоревшими. Она не выглядит сконфуженно или расстроено, так что мысль о пожаре на ее голове сразу пропадает. Поляк тихо прыскает и поворачивает голову. Справа было пусто. Никого из людей. Лишь уродливая внешне собака перебегает с одной стороны на другую, боязливо смотря по сторонам. Шопен следит за ней, пока животное не скрывается в переулке и ее тихий бег не смешивается с гулким ветром.       «А ведь она, наверное, даже и не знает, что такое любовь и забота», — огорченно думает поляк, тихо вздыхая. Видимо там, где она раньше находилась, ее не очень ценили.       Но не успевает он погрузиться в печальные раздумья, как дверь снова распахивается. Теперь перед ним стоит широко улыбающийся Лист.       — Добрый день. Простите, что так негостеприимно, она здесь только первый день, а я не успел ей сказать про вас, — заговорил с порога венгр, отступая назад и пропуская Фредерика внутрь. Тот лишь благодарно кивает, переступая порог. — Честно говоря, я думал, вы придете позже. Все же еще рано, — и чтобы удостовериться в собственных словах, Ференц переводит взгляд на настенные часы.       — Прийти раньше все же лучше, чем опоздать, — отвечает Шопен, стягивая с себя пальто. Та самая служанка подбегает к нему и забирает одежду из его рук. Кинув девушке короткое «благодарю», он вновь переключается на разговор с Листом.       — Да, точно… Что же, раз вы здесь, то может чаю? Или предпочитаете кофе? — спрашивает венгр, широко улыбаясь. Поляк принимается изучать взглядом комнату, только чтобы не видеть этой лучезарности, которая больно ослепляет. Какой-то веселый сегодня Ференц. Не напился ли?       — Я бы предпочел, чтобы мы с вами разыгрались. Все же, я не знаю, как вы привыкли играть Моцарта, — говорит Фредерик, поправляя кудри на виске.       — Как пожелаете, — Ференц хмыкает и направляется к одной из комнат. Поляк хмурит брови и смотрит на его затылок.       — Куда же вы? Рояль-то тут, — непонимающе произносит Шопен, широко шагами доходя до инструмента. Венгр замирает в дверном проеме и оборачивается к нему.       — Неужто вам не нужны ноты? —изумляется он, вскидывая брови. Поляк коротко смеется, прикрывая рот рукой.       — Мсье Лист, я прекрасно знаю это сонату наизусть, — подмечает Фредерик, теперь тоже улыбаясь. Ференц так по-детски удивляется, что сохранять безразличие рядом с ним просто невозможно! Если только ты не самый крепкий камень, конечно, — Но если вам надо…       — Ах, как вы могли такое подумать! — здесь уже его удивление было более театральным, наигранным. Он прикладывает руку к груди и приоткрывает рот, смотря на Шопена так, будто тот за пару минут рассказал ему план убийства. — Я тоже знаю его наизусть! Обе партии! — но долго в роли венгр не находится — знает, когда лучше остановиться, чтобы не перегибать палку. — Какую вам нравится играть больше?       — Верхнюю партию. Для высокого регистра, — спокойно отвечает поляк, облокачиваясь на крышку рояля. — Но…       — Как все прекрасно совпало, ведь мне нравится для нижнего регистра! Чудесно, в партиях разобрались. Что нам еще нужно? Правильно, хорошее настроение! Оно у вас имеется, мсье Шопен? — с задорностью интересуется Ференц, приближаясь к инструменту. Фредерик вновь тихо смеется, но уже чуть более продолжительно.       — Имеется, мсье Лист, имеется. У вас даже спрашивать не буду, по вам видно, — отвечает он.       — Сочту это за комплимент! — говорит венгр, подходя к поляку. Тот автоматически отходит, садясь за клавиатуру и наблюдая уже из-за нее за движениями коллеги. Ференц поднимает крышку, которая служит своеобразной заглушкой для струн, и ставит ее на опору так, чтобы звук не был глухим.       Лист обходит рояль и садится по левую сторону от Шопена на кушетку, разминая пальцы.       — Ну что же, приступим? — риторически спрашивает он, поворачивая голову к поляку.       Оба почти синхронно кладут руки на клавиатуру. Лист смотрит на Шопена, Шопен — на свои руки. Вскидывает их, показывая, что вступает, и венгр вовремя реагирует, нажимая на клавиши.       Они играют в дуэте не так волшебно, как оба себе представляли, но довольно неплохо. Проблем было всего две. Первая: они играли в абсолютно разных характерах. У Фредерика была нежная, но в то же время крепкая мелодия, которая текла-текла-текла, как маленькая река. И в один момент начало этой реки закрывалось камнем в виде аккомпанемента Ференца, который не привык к такой лиричности. Он думал, что раз соната, так должна звучать грандиозно!       — Ах, право, простите, никак не вольюсь. Давай еще раз, с предыдущего такта, — все время говорил венгр, а поляк на это лишь тихо вздыхал, подавляя в себе жалобные вопли. Нет, ну как ложкой по ведру бьет!       Вторая: невнимательность Листа. Если первое время он еще старался попадать, вслушивался в игру Шопена и анализировал, где ему вступать, то ближе к середине Ференц уже полностью отключился. Стоило Фредерику заиграть в одиночку, так он сразу убирал руки с клавиш и внимательно следил за ним. И здесь поляк искренне не понимал, что происходит.       — Мсье Лист, вы должны были вступить два такта назад. Я надеялся, что и без моих напоминаний вы поймете, что зазевались, и заиграете, — без конца повторял Шопен, поворачивая голову к Листу.       — Ах, мсье Шопен, простите… Я совсем задумался. Мне так стыдно! Право простите, — сбивчиво говорил венгр.       — Давайте продолжим, — холодно отзывался Фредерик, возвращая свой взгляд на пальцы. И они продолжали.       И в один из таких моментов, когда Шопен был уверен, что Лист пропустит вступление, он краем глаза взглянул на венгра. Тот смотрел на его пальцы с таким удивлением, с таким восхищением, что польскому композитору захотелось одернуть руки, чтобы больше не видеть этот взор. Но здесь было не только это — еще была несвойственная ему в данный момент внимательность. Да, венгерский композитор смотрел на его виртуозно играющие руки, так ведь еще и слушал, где играет. И… Наконец-то это свершилось! — венгр вступил вовремя. Ни нотой ни раньше, ни позже. Идеально.       Заиграли они теперь совсем по-другому — камень откатился от реки, но лег рядом с ней, чтобы ее теплые воды приятно обдавали его. Аккомпанемент преклонился перед мелодией и больше не бил по ушам.       «Точно ли я не сплю?» — проносится в мыслях Шопена прежде, чем музыка затопила весь его разум. Он коротко улыбается Листу, который это наверняка не увидел, теперь полностью увлеченный сонатой.       Они играют так, словно всю жизнь находились возле друг друга. Знают, где один замедлит, растянет удовольствие, где другой сделает акцент, и именно там нужно будет уйти.       Проходящая мимо служанка не устояла перед соблазном и остановилась в дверном проеме, прислонив одну руку к дверному косяку.       Пианисты срывают руки практически одновременно, но каждый по-своему. Шопеновские руки плавно взлетают вверх, в то время как руки Листа скорее нервно подскакивают, как от кипятка.       — Я успел забыть, какие прелести таит в себе игра в четыре руки! Благодарю вас, мсье Шопен, что согласились сыграть со мной! Сегодня мы заставим публику дребезжать от нашей игры! — восторженно восклицает Ференц, поворачивая голову к Фредерику.       — Главное, чтобы вы от переизбытка чувств не начали вновь бить по клавишам, — беззлобно усмехается поляк, чуть приулыбнувшись.       — Ах, Ференц, это было просто великолепно! Фредерик, вы, как всегда, бесподобны! — в гостиную врывается восхищенная музыкой Мари, обмахивая свое лицо веером и подбегая к возлюбленному. Венгр поднимается на ноги и подходит к ней, беря ее руки, облаченные в белые перчатки, в свои.       — Я бесконечно рад, что вам понравилось, — Лист улыбается и подносит женские руки к своим губам, коротко их целуя. Д’Агу хихикает и переводит взгляд на Шопена, который, видимо, усердно старается не смотреть на эту слащавую пару.       — Фредерик, вы знакомы с Жорж? — спрашивает она, с любопытством глядя на поляка. Тот смотрит на нее, задумавшись. Но четкого ответа он дать все равно не успел — заходит Санд. С темными, распущенными волосами, в штанах и фраке, и, что больше всего озадачило поляка, с сигарой во рту. Омерзительно.       — Мсье Шопен, рада с вами наконец познакомиться лично. Жорж Санд, — ее голос полностью соответствует внешности — низкий, в какой-то мере даже басистый и решительный. Если слушать с закрытыми глазами, то будет казаться, что говоришь с мужчиной.       — Я читал один из ваших романов, кажется. Но не смогу вспомнить название, — Фредерик не хочет говорить о радости знакомства с этой незаурядной особой, поэтому спешит переменить тему разговора, — Но с точностью смогу вспомнить, что он мне весьма пришелся по душе.       Санд расплывается в улыбке, отнимая сигару от рту двумя пальцами — у нее с самого начала были накрашены губы? — и подходя к Шопену ближе.       Лист хочет было что-то сказать Шопену, но д’Агу быстро его останавливает, дернув за руку и вынуждая посмотреть на себя.       — Сoûteux, я уверена, они смогут составить друг другу прелестную компанию. Ну пойдемте же, не будем им мешать, — радостно шепчет Мари, осторожно, чтобы Шопен и Санд не заметили, потянув венгра за рукав фрака, вынуждая идти в проход, к другим комнатам.       «Может, Мари и права. Мсье Шопен выглядит грустно и одиноко. Может, Санд сможет составить ему неплохую компанию?» — думает Ференц, проходя по тускло освещенному коридору. Сейчас хоть и день, но здесь довольно-таки темно. Венгр успевает наткнуться на что-то и лишь сдавленно ойкает, потирая лоб.       — Осторожнее, — смеется Мари, проходя дальше и не выпуская руку Ференца из своей.       Они проходят это узкое и темное помещение и оказываются в еще одной гостиной, но уже без рояля. Здесь было много соф, кресел, три низких и несколько высоких столов, большой темно-красный ковер на полу. А сердцем всего этого был камин, в котором мирно потрескивали дрова. Здесь намного светлее и уютнее, поскольку везде были расставлены свечи: на столах в канделябрах, на камине, на подоконниках, на стенах, на люстре. И все-все было в бледно-желтых, изредка дрожащих бликах.       Лист и д’Агу сели на одну из соф, прижавшись как можно ближе друг к другу.       — Что вы с Фредериком играли? — тихо спрашивает она, поглаживая его большую ладонь пальцем.       — Сонату, — так же тихо отвечает ей венгр, улыбаясь. Они словно делятся какими-то сокровенными тайнами.       — Чью?       — Моцарта.       — У него же много сонат, — на это, по-детски глупое, утверждение Лист сдавленно хохочет, отводя взгляд в сторону. — Какую именно, Ференц?       — Соль-мажорную. Нет, фа… Ре. Почему ре? У него разве есть сонаты для четырех рук в ре-мажоре? А может ре-минор? — венгр поворачивает свою голову обратно к Мари, словно та смогла бы дать ответ на его вопрос. Но она лишь хихикает, наблюдая за задумчивостью в глазах напротив. — Наверное, все же соль-мажорную, — с улыбкой определяет Ференц.       — А разве нельзя было определить по знакам? Вы же играли ее, значит, должны были запомнить знаки, — шепчет д’Агу. Лист не выдерживает и довольно громко смеется, за что получает нервный шик и руку, зажимающую ему рот, — Ференц, право, ваш смех прекрасен, но, боюсь, он нарушает их атмосферу! — грозно говорит Мари, но все же улыбается. Венгр убирает ее руку со своего рта.       — Чью атмосферу? — спрашивает Лист.       — А вы прислушайтесь!       И оба замолкают. Из коридора, который соединял две гостиные между собой, доносятся лишь тихие обрывки фраз. Но стоило говору утихнуть здесь, как разговоры стали намного слышнее там.       «Зима — ужасное время года, право! Я пока доберусь куда-нибудь, успею двадцать раз помолиться и три раза чуть не сломать себе ногу. Как на огромном катке, ей Богу!» — слышится эмоциональное восклицание, как думал Лист, Жорж.       «Да, соглашусь с вами, я тоже ее не люблю. Но порой она бывает очень красива», — слышится спокойный ответ.       «А кто же спорит, что некрасивая? Очень даже. Только холодно ужасно!»       Мари хихикает, и теперь Ференц шутливо шикает на нее, продолжая прислушиваться. Они, в каком-то смысле, подслушивают разговор. Но что тут плохого? Ведь там, в соседней гостиной, не сплетни какие-нибудь рассказывают.       «Знаете, я вот однажды иду спокойно по улице, а передо мной какой-то мсье падает. И так резко, так громко! Ругается, пытается встать и снова падает. Я просто почувствовала эту боль на себе, словно упал не он, а я. И сразу так в затылке закололо».       И молчание. Ференц сочувственно вздыхает — Фредерик или не знает, что можно было бы ответить, или не хочет отвечать. Это были все варианты, почему вдруг наступила тишина.       «Фредерик, вы можете что-нибудь мне сыграть? Что угодно. Просто слышать я о вас слышала, а чтобы вашу игру — никогда».       Лист шумно выдыхает сквозь зубы, от внимательного взгляда Мари это действие не уходит. Венгру очень хочется пойти к ним, встать возле Шопена и слушать его музыку не кое-как, не приглушенную, не из соседней комнаты, которая соединена длинным, тягучим и пугающим коридором, а стоять рядом, смотреть на его искусно бегающие пальцы, нырять в омут его мелодий и не выныривать оттуда, пока вся вода не высохнет на испепеляющем солнце.       Но он не мог. Хотя бы ради приличия не мог.       Музыка тихо, жалобно запела. Такая далекая, недосягаемая. А ведь совсем недавно Ференц мог протянуть руку и ухватиться за нее и разглядывать-разглядывать-разглядывать. Теперь она была так недоступна. Ускользала из-под пальцев, утекала, пряталась в ближайшие щели и не позволяла собой любоваться, разве что только отдельными кусочками. Лист всерьез начал задумываться, не звучит ли музыка только в голове? Нет, не звучит — она наполняет все его тело. От пальцев ног и до самой макушки. Музыка стучит в его сердце, течет по его жилам, смешивается с его воздухом и его кровью. Так, как Шопен, играть больше никто не сможет.       «Если бы вы знали, мсье Шопен, как прекрасна ваша музыка, вы бы отказались играть! Потому что она — ваше главное оружие против всех и всего. Победить ее не сможет никто», — думает Ференц, прикрывая глаза.       «Просто прекрасно… Скажите, что это?» — венгр неосознанно скрипит зубами. Жорж что, не знала, что если музыкант остановился, это еще не значит, что произведение кончилось? Ведь там же слышно, что движение должно пойти дальше, запеть с бóльшей страстью и тоской!       «Это прелюдия. Ми минорная», — отвечает ей Шопен. И Лист готов поклясться, что в его голосе было слышно раздражение. Ну конечно, кому понравится, что тебя обрывают на середине истории?       «Она у вас такая чувствительная. Такая тоскливая, но такая живая, что я боюсь, не смогу более сдерживать слезы! Пожалуйста, скажите, что вы будете сегодня играть!» — вздыхает Санд, и венгр мысленно представляет, как она своими короткими пальцами смахивает невидимые слезы.       У него внутри проснулось некое чувство счастья и даже гордости. Конечно, Фредерик будет играть, и будет играть с ним в дуэте! И не чье-то сочинение, а сонату самого Моцарта!       «Если вы того хотите, то, конечно же, я выступлю».       Лист удивленно распахивает глаза и огорченно хмурится. Ему было досадно — и не кое-как, а очень даже! — но он быстро себя одергивает. Вернее, не он, а голос Мари в его мыслях.       «Они смогут составить друг другу прелестную компанию».       Венгр тихо выдыхает, поднимаясь на ноги. Мари удивленно смотрит на него и тоже встает.       — Что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает она, и от этого на душе становится гадко. Ференц теперь наглядно увидел, как выглядит в глазах других людей, находясь рядом с д’Агу. Такое простое слово — любовь — может сделать столько бед. Но пианист лишь улыбается, коротко целуя возлюбленную в щеку.       — Все прекрасно, mon amour . Я хочу немного прогуляться, — спокойно отвечает он, поглаживая графиню по плечам. А ведь сколько же мужчин хотели оказаться на его месте.       — Но, Ференц, совсем скоро же начинаем! Гости должны будут вот-вот прийти! — восклицает Мари, и венгр вспоминает об их тишине. Коротко шикает и расплывается в еще более широкой улыбке.       — Вот именно. Совсем скоро здесь будет нечем дохнуть, — шепотом противоречит Лист, медленно направляясь к узкому коридору.       — Простите, Ференц, но не сейчас. Музыкантов хоть и много будет, но вы должны быть обязательно, весь вечер! — она краснеет, ее брови сдвигаются к переносице. Венгр останавливается на месте и удивленно на нее смотрит. Весь гнев мигом тает на глазах, а Мари, как кошка, льнет к нему, — Прошу, Ференц, не оставляйте меня… Здесь будет столько людей, которых я не хотела бы видеть, но я просто обязана была их позвать! Мне будет очень грустно и тоскливо, Ференц… — она почти плачет, утыкаясь носом в его грудь. И Листу становится очень жаль графиню. Он осторожно кладет свою руку на светлую голову девушки и мерно поглаживает, краем уха вслушиваясь в ее приглушенный лепет. Венгр мог пережить что угодно, но женских слез не мог спокойно видеть. Ему становилось так обидно, что слезы наворачивались и на его глаза.       — Пожалуйста, пообещайте мне, что не уйдете, пока последний гость не закроет за собой дверь? — тихо просит она, видимо, успокоившись, поднимая на него свой взор.       — Я обещаю вам, что не уйду, пока последний гость не закроет за собой дверь, — шепотом отвечает ей венгр, слабо улыбаясь. Она улыбается ему в ответ.       «Что-то ни Ференца, ни Мари не видно! А люди-то прибывают», — слышится возмущенный голос из коридора. И через несколько жалких секунд — когда шел Лист, они казались ему вечностью — перед ними из мрака выползли Шопен и Санд.       — Чего же вы тут-то стоите? Князь Мальво желает тебя видеть, Мари. Ну-ну, пойдем скорее! — говорит Жорж, хватая под руку подругу. И они вместе удаляются в соседнюю гостиную, о чем-то говоря.       — И как вам Жорж? — с ходу спрашивает Ференц, слабо улыбаясь. Ни он, ни Фредерик пока явно не хотели возвращаться туда, куда начинают приходить высокопоставленные личности и те, кого они считают нижестоящими — музыканты. А зачем появляться в обществе, где тебя считают за шута, который обязан развлекать их «широкие» души?       — Сначала она показалась мне… Как бы точнее выразиться… Неженственной. Более она походила на мужчину, да еще и с сигарой. Но характер у нее что не на есть женский! И хохочет, и что-то рассказывает, и болтает-болтает-болтает. Сейчас она уже не кажется мне настолько отвратительной, — плавно, будто бы ждал такого вопроса, отвечает Шопен, с дельной внимательностью рассматривая собственные пальцы, — Но то, что она не умеет ждать конца, меня крайне разочаровало. Мне очень нравится эта прелюдия. Намного больше, чем все остальные, — вздыхает он, поправляя прядь волос.       — У вас будет весь вечер и слушатели, которым вы сможете поиграть. И — могу вас уверить — они-то ждать умеют хорошо, — говорит Ференц, складывая руки за спиной. Фредерик кивает и прикусывает губу, опуская взгляд в пол. Он выглядит так, что или из-за чего-то крайне задумчив, или чем-то крайне смущен. Лист склоняется к первому варианту.       — Если вы не хотите играть сонату, то скажите сразу. Пока еще не поздно, — на всякий случай предлагает венгр. Поляк поднимает глаза и смотрит на него, как на дурака. И этот взор так донельзя привычен, что Ференц не удерживает довольной улыбки.       — Я не отказываюсь от своего слова, мсье Лист. Даже если бы мне отрезали руку, я бы все равно нашел способ с вами сыграть, — как-то обиженно произносит Шопен и вмиг расцветает, встает ровнее и перестал трогать свои пальцы.       — Тогда, почему вы выглядите так… — это должен был быть вопрос, но Лист не смог подобрать удачного слова для описания состояния поляка, поэтому фраза вышла какой-то неуверенной.       — Это долго и нудно объяснять, мсье Лист, — сдавленно произносит Шопен. Ференц смотрит на него такими глазами, которые так и говорят: «Ну так рассказывайте, я готов выслушать все, сколько бы времени это не заняло. Гости? Если они и впрямь хотят музыки, то подождут». Но Фредерик не смотрит в них, смотрит куда угодно, но не в них.       — Это только ваше решение, — лишь говорит венгр, быстро смотря в коридор. На другом его конце уже вовсю слышны говор и музыка, которая не перестает играть. Желтоватый свет иногда темнеет — люди ходят туда-сюда и заслоняют собою свечи.       — Мы довольно-таки надолго задержались, раз играют без нас, — отшучивается венгр, переводя взгляд на поляка. Тот коротко смеется, прикрыв рот рукой.       — Возможно, — отвечает Фредерик, всматриваясь в маленький светлый квадрат на том конце длинной и темной бесконечности.       — Ну что же, одарим их своим присутствием и своей музыкой? — риторически спрашивает Ференц, поправляя ворот фрака. Шопен мельком смотрит на него. В любой другой раз, и не будь он уже более-менее знаком с Листом, поляк принял бы эту фразу как от человека самовлюбленного. Но сейчас это не выглядело как самолюбие — простая шутка, подражающая всем тем, кто считает себя важнее других.       — Я бы воздержался от этого, но, боюсь, они умрут без нашего искусства, — поддерживает Ференца Фредерик, заглядывая в темноту. Жаль, ведь в этот момент он не увидел, с какой радостью загорелись глаза венгра.       Хотя, теперь это не важно. Они вместе позволяют коридору поглотить себя и переместить в соседнюю гостиную.       Улыбки коротко расплываются на их лицах — если играть шутов, то хотя бы в хорошей компании друг друга.