Жженые спички

      В гостиной шумно-шумно-шумно, и, как и предполагал Лист, тут было негде дохнуть. Люди, как муравьи, передвигаются из угла в угол, попутно обсуждая что-то с кем-то. Шопен быстрым взглядом оглядывает присутствующих и делает шаг назад, обратно в коридор.       — Все в порядке? — с беспокойством спрашивает Ференц, оборачиваясь к нему. Фредерик смотрит на него, потом на помещение, полное гостей, и снова на него.       — Да. Просто здесь спокойнее, — отвечает поляк, прислонившись спиной к стене. — Вы можете идти. Уверен, Мари вас заждалась. Не переживайте, мы обязательно сыграем, если вы из-за этого волнуетесь.       Венгр мнется; сжимает губы в тонкую полоску и прислушивается к разговорам людей. Расслышать удается лишь обрывки фраз, которые не имеют никакого смысла. Он открывает рот, собираясь что-то сказать, но в последний момент, видимо, передумывает, и закрывает его. Польский композитор смотрит на венгерского с ожиданием, чуть изогнув одну бровь и скрестив руки на груди.       — Если я вам буду нужен, дайте знать, — только лишь произносит он, слабо улыбаясь. Шопен одаривает его полуулыбкой.       — Обязательно, мсье Лист, обязательно. Веселитесь, до нашего момента еще есть время, — отвечает Фредерик, и от этих слов Ференц еще шире улыбается.       — Вам бы тоже стоило отдохнуть, — бросает он и сливается с бесконечно живым потоком. Поляк расслабленно выдыхает и уходит подальше от шума. Возвращается туда, откуда они с венгром вышли пару минут назад, и тяжело падает на софу. Прикрывает глаза и подпирает голову рукой, скривив губы. Да, до их момента еще есть время, и оно будет тянуться вечно для него.       «Надо было попросить Ференца остаться. Поговорить было бы с кем», — думает поляк, горестно вздыхая. Когда в соседней комнате шумят, веселятся, наслаждаются этим вечером, то чувствуешь себя еще более одиноко. Но заставлять Листа остаться с ним он никак не мог, так что оставалось довольствоваться одиночеством.       Вспомнилась прошлая встреча в этом же салоне — и острые языки, беспощадно резавшие его душу. И почему только людям надобно лезть в чужие жизни? Неужто своя им не мила?       Шопен встряхивает головой. Не время предаваться ужасным воспоминаниям. О чем тогда можно поразмышлять?       Он поднимается на ноги и вальяжно подходит к окну, опершись локтями на подоконник. Вид выходит на закоулок, маленький и темный, из которого был только один выход. Разглядеть что-то, стоящее там, Фредерик не мог — отчасти из-за свечей, которые отражались в окне и мешали обзору. Единственное, что он смог кое-как разглядеть, это были цветы. Самые обычные цветы, правда, уже погибшие.       Из зала доносится вопль сонаты Гайдна — поляк кривится и вспоминает про письмо. Какая же жалость, что он оставил его дома, уходя сюда! Ведь сейчас оно было бы как раз кстати. У него уйма времени, а занять себя ничем не может — так вот хоть о предложении бы подумал, перечитав письмо раз так сто.       «Они видели меня, а я их нет. Да что уж тут, я даже не слышал, как играет их сын! Разве могу я соглашаться преподавать тому, кого ни разу не слышал? Может быть, стоит попроситься прийти и послушать, что умеет их сын, а там уже как пойдет… Может, я уже ничему его не смогу научить, а может — работы будет…» — думает Шопен, уперевшись лбом в стекло. Кудри скатываются из-за ушей вниз, прикрывая по бокам глаза. — «Они обещали заплатить… Но разве нуждаюсь ли я в деньгах? У меня все есть, семья… Ну, мама говорит, что отец совсем скоро пойдет на поправку. Тогда для чего они мне? Отказаться от них?»       — Фредерик, вам плохо?       Поляк оборачивается — слишком резко даже для самого себя — и уставляется на Жорж, все еще державшую свою руку на его плече. Рвано выдохнув, он выдавливает из себя подобие улыбки и выпрямляется, заправляя волосы.       — Да-да, я в порядке. Задумался, — Санд недоверчиво осматривает пианиста, но возражать не решается.       — Пойдемте. Вас все заждались, — спокойно произносит она, повернув голову в сторону. Шопен прикусывает губу и хмурится.       — Неужели мсье Лист уже собирается играть наш дуэт? — спрашивает он. Жорж поворачивается на него и смотрит чуть удивленными глазами.       — Нет. А вы должны были играть с Ференцом? — Фредерик хмурится сильнее. Поляк ведь даже не сказал ей, что играет с Листом. А ведь это была единственная причина, по которой он сейчас здесь. — Вы обещали мне, что сыграете ту свою красивую прелюдию.       — Не помню, чтобы обещал вам это… — недоверчиво произносит Фредерик, поправляя рукава фрака. — Но раз помните вы…       Она улыбается — и на этой улыбке, ему кажется, не достает только сигареты — и берет его за предплечье. Медленно Жорж ведет пианиста к основной гостиной, по пути что-то увлеченно рассказывая.       — Да, сегодня просто замечательный вечер! Ах, как бы наш зал не лопнул от количества людей. Давно столько их не собиралось. Вы не знаете, какой повод? И я не знаю! Просто собрались. И виконт де Труа тоже тут. Как? Вы не знаете, кто это такой? Вы просто обязаны будете с ним познакомиться, просто прелестный мужчина! Музыкантов должно быть много, видимо, Мари побеспокоилась о том, чтобы вы не скучали в одиночестве. Ведь, музыканты — они на то и музыканты — между собой всегда общий язык найдут. А вот…       Шопен слушает ее вполуха — вернее сказать, почти не слушает. Он молчаливо смотрит себе под ноги, лишь изредка кивая и согласно мыча, как только поток историй Жорж на миг замолкал. Ему хочется сыграть с Листом, безусловно, но лишний раз играть в соло поляк не очень-то горит желанием.       Свет после темноты кажется ему ослепительным — стоит только зажмурить глаза, как перед ними расплываются разноцветные круги. Он наклоняет голову вперед и усердно трет их пальцами. Но, подняв взгляд, Жорж возле себя Шопен не видит. Он смотрит по сторонам, щурится и змеей отползает к стене. Вокруг не было никого, кого можно было бы назвать «все», и которые бы его «заждались».       Хмыкнув, он обводит присутствующих глазами и выискивает среди них Листа — что, в целом, не составляет труда. Венгр общается с каким-то господином, держа в руках бокал со спиртным. Шампанское, видимо.       «Как же умно с его стороны — выпить перед игрой. Сомневаюсь, что пьяный он сможет сыграть что-то дельное», — угрюмо проносится в голове Фредерика.       Кто-то настойчиво стучит по его плечу пальцами, вынуждая обернуться. Перед ним возникает невысокий, с лысиной на голове, да и видом довольно скользкий, мужчина тридцати лет. Он расплывается в подрагивающей улыбке.       — Добрый вечер, мсье Шопен, — голос, на удивление, оказывается низким и четким. Увидев на себе недоуменный взгляд, мужчина хлопает себя рукой по лбу и эту же руку протянул пианисту. — Прошу прощения за мою оплошность. Я Гастон, писал вам совсем недавно письмо насчет уроков фортепьяно. Нет-нет, не подумайте, я не собираюсь сейчас обсуждать с вами это и портить этот прекрасный вечер, на который мы оба, безусловно, пришли хорошо провести время, — весь свой монолог Гастон усердно трясет руку пианиста, да так, что у того в плече неприятно колотит. — Или если вы все же…       — Да-да, давайте лучше поговорим об этих уроках и о вашем сыне, — прерывает его Фредерик, кое-как высвобождая свою руку из жесткого плена. Мужчина улыбается шире, принимаясь перебирать собственные пальцы.       — Он у меня очень трудолюбивый, ну просто невозможно порой оттащить из-за фортепиано. Всегда играет что-то, играет, потом начинает плакать, мол, не так должно играться, не так! А как исправлять — не знает. Учителей у него немного было: одни шли совсем не так, как мыслил он, другие требовали слишком много от нас, — Корбей ткнул себя двумя пальцами в грудь, — И чем чаще они уходили, тем больше он плакал. «Не так, отец, играться должно, не так!».       Шопен выдыхает — скорее обреченно, чем спокойно — и бросает короткое «плохо…», вновь найдя между людей Ференца. Теперь он сидит рядом с Мари и что-то увлеченно с ней обсуждает, активно жестикулируя во все стороны. И неожиданно ударяет себя рукой в нос. Д’Агу заходится смехом, который тонет в людском гаме, а Лист зажимает лицо руками и тоже хохочет — это понятно по вздрагивающим его плечам. Шопен жалеет, что сразу не пошел вместе с ним.       —…У меня сердце разрывается, когда я смотрю на него. Ведь мальчик — ну талант на лицо, а так страдает, так страдает, — продолжает Гастон, или не видя равнодушие собеседника, или явно его игнорируя, — У него и слух хороший, и руки большие, да и самом он — крепкий, здоровый!       — Мне бы стоило его послушать. Хотя бы то, что у него на руках есть, — бросает Фредерик, вновь смотря на нудного собеседника. — Когда я смогу зайти?       — Вы можете прийти когда угодно, примем только с радостью! Может, вам адрес наш куда записать? — мужчина чешет свою лысину и оглядывается по сторонам.       — С письма возьму, — сухо отрезает Шопен, потерев переносицу. Мужчина вновь хлопает себя по лбу и смеется. Вот же идиот невиданный… — А теперь простите, мне нужно идти.       — Конечно-конечно. С нетерпением будем ожидать вашего визита! — громко говорит Гастон, но Фредерик его не слышит. Сейчас он продвигается меж людей ближе к Ференцу. Возле него как-то безопаснее.       — Мсье Шопен! Ах, я уже было переживал, что вы так и не вышли к нам! — с широкой улыбкой говорит Лист, заметив подходящего Шопена. Д’Агу тоже расплывается в улыбке, но удостоила поляка лишь грациозным махом своей руки. — Успели ли завести с кем-нибудь разговор? Право, здесь такие замечательные личности. Вот, например, граф…       — Не желаю на этом вечере знакомиться ни с кем новым, — отрезает польский композитор, но на его губах все равно играет слабая улыбка.       — Ваша же потеря! — говорит Ференц, но давить не стал — знал же, что ни к чему не приведет.       — А я вижу, вы решили приукрасить этот вечер? — саркастически замечает Фредерик, взглядом указывая на бокал в руках венгра. — Никогда еще не играл с пьяными пианистами. Что ж, будет интересный опыт.       — Мсье Шопен, ну что же вы так плохо обо мне думаете! Обещаю не напиваться до потери сознания, пока мы не сыграем сонату, а там уже, у-у-у… — Лист смеется, перехватывая второй бокал с стола, стоящего неподалеку от них. — Давайте, мсье Шопен. Шампанское здесь донельзя вкусное, вы просто обязаны попробовать! — восхищенно произносит Ференц, но в последний момент останавливается и удивленно смотрит на Фредерика, — Иль не пьете?       — Не позволяю себе напиваться до потери сознания, — поверхностно отвечает поляк и сам берет бокал с чужих рук.       — И правильно, мсье Шопен, и правильно. Ну-с, выпьем за наше здоровье? И ваше, Мари, — добавляет он, повернувшись вполоборота к графине и приподняв бокал в тосте. Девушка хихикает и приподнимает свой бокал.       — За наше здоровье. И за искусство, — добавляет Шопен, повторив их жест.       Лист не солгал — шампанское, в самом деле, оказалось весьма вкусным. Но Фредерик ограничивается на двух глотках, даже не допив до половины, и отставляет бокал от себя на стол. Ференц же выпивает все полностью.       — Вы обещали, — предостерегающе напоминает поляк, наблюдая, как венгр протирает губы тыльной стороной ладони.       — Обещания я держу! Но, боюсь, терпения мне не хватит. Давайте сыграем прямо сейчас? — спрашивает Лист, прокручивая в руках уже опустевший бокал. Мари любопытно выглядывает из-за его плеча.       — Если публика сможет так быстро остановить свои увлеченные разговоры и отвлечь свое внимание на нас, — задумчиво произносит Шопен, но д’Агу сбила его с мысли, слишком резко вскочив на ноги.       — Дамы и господа, прошу вас привлечь свое внимание! — большинство голосов умолкает, а те, кто еще продолжал что-то говорить, были зашиканы другими, — Время довольствоваться настоящей музыкой! — под эти слова девушка торжественно хлопает в ладоши, и гости ее поддерживают. Она отходит чуть в сторону, пропуская Фредерика и Ференца вперед. Оба переглядываются между собой. И почти синхронно направляются к роялю. Шопен нервно поправляет ворот фрака, Лист же оглядывается по сторонам, рассматривая лица людей.       Пианисты садятся за рояль, на одну кушетку, соприкасаясь друг с другом плечами. Поляк громко вздыхает, венгр быстро смотрит в его сторону.       «Что же, Ференц, я надеюсь, вы еще в состоянии здраво мыслить…» — проносится в мыслях Шопена. Он кладет руки на клавиши, — Лист следом за ним, — на последок вдыхает душного воздуху и, кивнув головой, играет.       Помещение наполняется музыкой — не мучительными терзаниями Гайдна, а чудесной созвучностью Моцарта. Они играют как единое целое, будто чувствуя друг друга без лишних слов. Фредерик идет вперед, Ференц не отстает от него. И каждый все время помогает другому, пускай и во всяких мелочах. Случайно нажатая нота, слишком долгая пауза, мучительное тремоло — один из них старается своей игрой отвлечь от ошибок своего соседа.       Люди слушают, образовавшись возле них полукругом. Кто-то, стоящий возле крышки, нагло опирается на инструмент, желая видеть, как руки музыкантов искусно скользят по клавиатуре. Но этот наглец получает жестокий подзатыльник от кого-то из толпы, и ему приходится уйти в тень.       Шопен понимает — нет — он чувствует, не так, как слушатели, а как музыкант — что они не равны. Безусловно, они могут хотя бы предугадать маневры друг друга и постараться под это подстроиться, но поляк не чувствует венгра. Тот послушно идет за ним, играет «под» него, а не «с» ним. Конечно, Фредерик слишком мало знает его — а он наверняка знает о Фредерике много всего, что так умело подворачивается под него — но на такое поляк просто не может закрыть глаза. Халатность по отношению к себе польский композитор еще готов терпеть, плотно сжав зубы, но халатность к игре он не сможет стерпеть никогда!       Шопен бросает грозный и разгоряченный взгляд на Листа — тот не мог и подумать, что могло это значить — и вдруг совсем убирает мелодию, становится тихим. Ференц бескрайне удивляется, не зная что ему делать. Ведь нет такого момента в сонате, где бы главная мелодия мелодия уступала аккомпанементу!       «Импровизируйте», — только и успевает он прочитать в глазах поляка, когда они пересекаются взглядами. Больше ничего не остается — венгр рвано вздыхает и включает всю искусность, что у него была.       Сказать, что Фредерик не ожидал такого, значит не сказать ничего. Они зазвучали так, как будто вся соната была построена на главенстве аккомпанемента и склоняющейся к ней мелодии. Шопен чуть было не сбивается с игры, но вовремя себя одергивает, заставив вернуться в реальность.       «А ведь им-то кажется, что все идет как надо», — думает напоследок польский композитор, прежде чем отбросить эту мысль ко всем другим таким же, о которых он больше не пожелает вспоминать, и прибавить к своей мелодии звуку.       Теперь они играют на равных — нужная динамика к нужной динамике, нота к ноте, плечом к плечу. Если Фредерик смог бы хоть на миг отвести взгляд от клавиш, то он бы увидел, насколько лучезарно сейчас лицо Ференца. Но сейчас оба поглощены музыкой и, к несчастию, не могут отвлекаться.       Оба срывают руки резко, бурно, красочно. Зал захлебывается рукоплесканиями — пианисты тяжело дышат. Один из них улыбается от уха до уха, второй нервно зачесывает пальцами волосы назад. Им все равно, что сейчас стараются докричаться до них гости — они слышат только биение своих сердец.       — Спасибо вам, — первым прерывает их молчание Лист, поворачивая голову к Шопену.       — И вам спасибо. Никогда в жизни бы не подумал, что вы умеете так играть, — Фредерик слабо улыбается и поднимается на ноги. Ференц следом за ним.       — Ференц, Ференц, это было. Ах, я слов подобрать не могу! Фредерик, ваш дуэт. Ах-ах, боюсь, я не смогу сдержать слез! — щебечет Мари, схватив обоих пианистов за предплечья, одного из них бесконечно целуя в щеки, а второго слабо обнимая. Но при этом оба были до крайности смущены. Как только графиня перебегает к другим гостям обсуждать выступление, и все люди выразили свое восхищение, музыканты отходят к тому же месту, где стояли пару минут назад.       — Что же, мсье Шопен, свое обещание я выполнил. Видите, все прошло почти идеально! — говорит Ференц, подхватывая два бокала и протягивая один из них Фредерику.       — Почти? — спрашивает поляк, изогнув бровь. Да, сейчас как нельзя было кстати шампанское — стоит успокоить бешеный ритм сердца.       — Кто-то прямо посреди сонаты решил, что хватит мелодии славы, — парирует венгр, отпивая чуть спиртного. Шопен прыскает и отводит взгляд в сторону.       — Вы были слишком скромны на сегодняшнем выступлении, хотя на репетиции били по клавишам, не жалея сил. Я подумал, что вам не хватает неожиданности, вот и все, —спокойно отвечает польский композитор, поглаживая бокал большим пальцем.       — Это было весьма великодушно с вашей стороны, но вы до чертиков меня испугали! Я чуть было не сбросил руки с клавиш, благо, ваши суровые глаза привели меня в чувства. В следующий раз вам стоит меня предупреждать! — восклицает Ференц, допивая остатки шампанского. И когда он только успел? У Фредерика чуть меньше половины осталось.       — В следующий раз уже не будет так. М-м, как бы вернее сказать… Творчески-искренне. Вы ведь на ходу старались придумывать, как изукрасить свою игру. А если бы я вас предупредил, то вы бы заранее подготовились бы, нашли все интересные моменты сразу, и тогда музыка не была бы такой живой, — объясняет Шопен, наблюдая, как Лист тянется за вторым бокалом.       — Но зато это было бы безопаснее. Если бы я не смог выкрутиться, что тогда? — спрашивает он, прокручивая в руке бокал, но пока не спеша пить его содержимое.       — Тогда бы мы оба опозорились, — Фредерик подчеркивает «мы» и, увидев на себе удивленно-непонимающий взгляд, вздохнул. — Вы — за то, что не смогли подстроиться под ситуацию — а ведь при игре много чего случиться может, и задача музыканта — вовремя среагировать! — а я — за то, что именно из-за меня вы не смогли продолжить играть. Так что мы бы оба вышли виноватыми.       Ференц хохочет и отпивает немного шампанского — его руки постепенно расслабляются, ноги делаются менее железными от еще непрошедшего ощущения игры, но разум остается чист. Фредерик ценит такую стойкость.       — Но это было красиво. Рискованно, но красиво, — наконец заключает он, складывая одну руку за спину. Шопен согласно кивает и убирает пустой бокал.       Повисает молчание — не сдавленное и неуютное, а скорее спокойное и комфортное. Пианисты думают каждый о своем, изредка поднимая взгляды друг на друга или на других людей, но вновь возвращаются к своим мыслям.       — Вы бы хотели… Ну… Еще как-нибудь так сыграть? — наконец произносит Лист, переводя взгляд с какой-то дамы в толпе на Шопена.       — Так же, как сегодня? — уточняет он, ехидно улыбаясь. Ференц нервно посмеивается, прикрывая глаза свободной рукой.       — Нет-нет-нет, молю, как угодно, но не так, как сегодня! — тараторит венгр, запрокидывая голову назад.       — Если говорить серьезно, то да, я был бы не против сыграть с вами еще раз в дуэте. Не обязательно у Мари, можем пойти к кому-нибудь еще, если нас пригласят. Но, думаю, вас везде встретят с распростертыми объятиями, — задумчиво говорит Фредерик, заправляя прядь волос за ухо. Почему-то ему стало стыдно.       — Нас. Нас везде встретят, — поправляет Ференц.       — Не врите ни мне, ни себе, мсье Лист. Может, для них я и похож на музыканта, но как личность они терпеть меня не могут, — произносит Шопен, отводя взгляд в сторону.       — Везде и всегда будут злые и лживые люди, но неужели они могут вас задеть? Право, мсье Шопен, я считал, вы выше этого. — Ференц вскидывает брови и отпивает немного шампанского.       — Нет, конечно, мне нет дела до них, но…       — Раз нет дела, так зачем вам какие-то там «но»? Забудьте про эти сплетни, что крутят про вас! Когда вы взойдете на самый верх, они будут себе локти кусать от зависти.       Фредерик поднимает на него взгляд и встречается с парой решительных глаз. Вмиг он успевает пожалеть, что вообще завел разговор об этом. А так же успел вспомнить, почему не позволял себе слишком много пить. Сколько бокалов поляк выпил? Два? Три? Шесть?       — Боюсь, от такой правды я не сбегу. Что же, придется мне терпеть эти злые языки, — говорит Шопен, слабо улыбаясь. Лист расцветает и улыбается ему в ответ.       — Напомните мне почаще спаивать вас, — произносит Ференц, отходя к одному из окон.       — Напомню вам не давать мне в руки бокалы со спиртным, — исправляет его поляк, протирая ужасно болевшие глаза.       Сколько прошло времени? Пятнадцать минут? Полчаса? Час? Два? Шопен потерял счет. Он поднимает взгляд в поисках часов и находит их только спустя третий круг осмотра стен — они показывают «18:13». Так. А во сколько он сюда пришел?       Шопен рассерженно кряхтит и опускается на диван. В помещении ужасно душно, но сил подняться и безуспешно попытаться открыть хоть одно из окон не было. Фредерик выдыхает и принимается осматривать присутствующих, бегло их оценивая. Вот стояли какие-то две дамы, о чем-то перешептываясь и прикрывая свои личики веерами. Они были похожи на двух бабочек, которые своей красотой пытаются скрыть, что когда были — а, может, и до сих пор являются — отвратительными гусеницами. Вот какой-то старый господин стоит возле рояля и смотрит, как очередной музыкант пытается выиграть произведение. А вот Мари и Жорж, которые так бурно о чем-то говорят, что все близстоящие к ним люди постепенно утихают, прислушиваясь. Но этого, в целом, и не заметно, ведь гул стоит такой, что уши хочется зажать. В углу стоят молодая девушка и парень, что-то весело обсуждая. Девушка все время хихикает, а парень широко улыбается, потирая затылок. О чем же таком они могли говорить?       Шопен цыкает — осознает, что делает совсем неправильную и некрасивую вещь. Прогибается в спине — позвоночник жалобно хрустит — и кое-как поднимается на ноги. Отсидеть оставшийся вечер на диване, как самый заядлый пьяница, ему не очень-то хотелось, но и придумать, чем себя занять, он тоже не мог. Прогнать неудачного музыканта из-за рояля и попробовать что-то сыграть? Подойти к Мари и Жорж и заговорить с ними?       — Мсье Шопен, подойдите-ка сюда… — из мыслей выводит Ференц, который завороженно зовет его, стоя возле окна и чуть ли не лбом упираясь в стекло. Фредерик неуверенно подходит к нему ближе. Венгр отходит чуть в сторону, позволяя поляку встать рядом с собой.       Сначала Шопен не видит ничего — густая темнота не желает пропускать через себя чужие взоры. Польский композитор злится, присматривается, но ничего так и не может увидеть. И когда поляк совсем оставляет затею что-либо там разглядеть, в темноте начинают появляться маленькие-маленькие, почти невидимые белые точки. Первое время он не может понять, что это такое и почему для такой странной чепухи Ференц его позвал, но вскоре до него дошло.       — Это… — удивленно шепчет поляк, бегая глазами от одной белой точки к другой. Все они мерно парят в воздухе и исчезают где-то на границе темноты. Вся та «дурманность», вызванная избытком спиртного, исчезает. Как будто ее и вовсе не было.       — Снег… Первый снег… — заканчивает за него Ференц, протерев рукой запотевшее от их теплых дыханий стекло. Снежинок становится все больше, больше, и в конце концов становятся видны длинные белые потоки снежинок. Ветер раздувает их во все стороны, смешивает одни с другими и бесконечно играется с этими крошечными искусными узорами.       — Красивая будет зима, — вслух говорит Лист, не отрывая своего взгляда от первых предвестников зимы. И Шопен полностью с ним согласен.