Жженые спички

      Только второе декабря, а Париж уже весь занесен снегом. Люди еле-еле пробираются сквозь него. Повозки на время прекратили ездить, пока дороги безуспешно пытались расчистить, пробираться через такие сугробы ни одна нормальная лошадь не стала бы.       Мороз никуда не ушел — лишь усилился, принося с собой все больше и больше ветра. В эти первые два числа декабря на улицах почти не было людей. Они решили просто отсиживаться дома, пока погода не приутихнет.       А Шопен не мог так поступить — категорически не мог. Он должен был прийти к этому Гастону и его сыну — поляк даже имени не удосужился узнать — и наконец послушать игру «маленького гения». Пианист обещал себе, что обязательно пойдет к ним первого числа, но звезды не сложились — мужчина целый день бегал по Парижу туда-сюда: здесь играл, там сочинял, тут обсуждал. В общем, кропотливый вышел день, но Фредерик остался им вполне доволен.       Сегодня было второе — по ощущениям, прошло уже недели две — и откладывать эту встречу, которую все равно никак не избежать, польский композитор не хотел. Поэтому, как только время уходит за двенадцать, он надевает пальто, обвязывает вокруг шеи шарф, обувает туфли и спешит к нужному дому. Адрес оторванным клочком бумаги лежит в кармане.       Ему кажется, что вышел он не на одну из многочисленных улиц Парижа, где всегда все кишит-кишит-кишит людьми, а на заброшенную, всеми забытую в каком-то унылом городке. Потому что вокруг раздается только хруст снега под его ногами и одинокие завывания ветра.       Шопен сильнее обвязывается шарфом, чуть ли не душит самого себя, и прибавляет шаг. Весьма рискованно, учитывая то, что под снегом находится еще нерастаявший лед.       «Варшава обычно красива зимой», — вдруг вспоминает поляк и вздыхает. Тоска волной накрывает его, но быстро выносит на берег — сейчас не время и не место предаваться горестным воспоминаниям о Родине. Хотя напоминание было крайне необходимо.       Фредерик находит нужный дом — ничем не отличающийся от остальных. Они живут на втором этаже, так что долго подниматься не приходится. Короткие и быстрые четыре стука в дверь — Шопен отходит на два шага назад — и томное ожидание, пока за ней не слышатся торопливые шаги.       Гастон, открывший ему дверь, — все такой же мерзкий как слизень — широко ему улыбается. Фредерик только сейчас замечает, что у мужчины недостает трех зубов, остальные же темно-желтые, будто вот-вот покроются плесенью, как застоявшийся слишком долго сыр.       — Добрый день, — сухо произносит поляк, складывая руки за спиной. На всякий случай, если хозяин захочет пожать одну из них.       — Добрейшего дня, мсье Шопен! Заходите-заходите. Мой сын как раз играет, он ждал вашего прихода! — восклицает Гастон, пока Фредерик стягивает с себя обувь и параллельно прислушивается. Из глубины квартиры доносятся тихие, жалобные переливы музыки. Сначала польскому композитору кажется, что играют на скрипке, но как только зазвучали резкие аккорды, то сомнений против того, что это именно фортепиано, не осталось.       —…Выучил. Для вас специально. Как только ноты забрали, он весь день радостный ходил, говорил: «Обрадую мсье Шопена, пусть видит, что я стараюсь!», — Фредерик прикрывает глаза и кривит губы, правда, совсем ненадолго, потому что хозяин квартиры направляется в одну из комнат, и Шопену не остается ничего, кроме как пойти следом.       Гостиная, довольно просторная, могла бы вместить себя удвоенное количество гостей из салона д’Агу. И украшена дорого-богато, ничего не скажешь!       За роялем сидит мальчишка лет одиннадцати, а на софе, неподалеку от инструмента, расположилась женщина. Маленький пианист что-то усердно играет, а слушательница внимательно следила за его руками.       — Как ты думаешь, ему понравится? — спрашивает мальчик прямо во время игры.       — Должно, должно понравиться! Ты просто замечательно играешь! — восклицает женщина, хлопая себя по коленям. Гастон нервно откашливается, привлекая к себе внимание обоих.       — Мсье Шопен, хочу представить вам свою жену — Корали, — он указывает на нее рукой, и та, встав с софы, приседает в реверансе, — И моего сына — Рауля, — мальчик сидит за роялем ни жив ни мертв, удивленно смотря на Шопена. Пианист несколько секунд смотрит на него в ответ, после чего переводит взгляд на его родителей.       — Рад знакомству с вами, — спокойно говорит он, кланяясь Корали, — Сколько у меня времени на урок? — спрашивает поляк. Гастон чешет затылок и смотрит на напольные часы.       — М-м-м, думаю, у вас в запасе около трех часов, — задумчиво произносит Корбей и снова расплылся в своей улыбке. Шопен сдерживает обреченное мычание в себе.       — В таком случае я не хочу терять ни минуты. Рауль, что у тебя есть? — с ходу интересуется пианист, решительно приближаясь к мальчику. Родители пошептались между собой и как можно тише удалились, закрыв за собой скрипучую дверь.       — У меня есть… Есть… Есть соната Бах‐... То есть, Бетховена. Да, соната Бетховена, потом еще соната Моцарта и… — мальчик как-то сконфуженно смотрит на польского композитора снизу вверх, — Два ваших этюда и один ноктюрн.       — Что же, это было… Весьма интересное решение с твоей стороны. Что же, сыграй мне все. Я послушаю, а потом пойдем работать, — заключает Шопен, слабо хлопнув в ладоши, и направляется обратно к софе.       Рояль находится на небольшой возвышенности, но Фредерик с непривычки забывает про нее. Благо хорошая реакция спасла его от особенно близкой встречи с полом.       Он аккуратно садится на мягкую софу, наклоняется вперед и ставит локти на колени. Коротко кивает, давая мальчику разрешение начинать, и прикрывает глаза. Чтобы прочувствовать музыку ему необязательно иметь зрение.       Рауль неуверенно начинает играть, все время посматривая на Шопена, что приводит к многочисленным ошибкам в нотах. Он прекрасно знает текст, понимает, где отступить, а где наоборот увеличить напор. Но в нем не было души — сплошной набор нот с одинаковой интонацией.       Стерпеть две сонаты поляк все-таки смог, но когда мальчик принимается играть один из его этюдов, то Фредерик вскакивает на ноги, прикрывая глаза рукой.       — Нет-нет-нет-нет, пожалуйста, прекрати. Я не могу это слышать, — громко причитает пианист. Рауль вздрагивает от неожиданности и отрывает руки от клавиатуры, — Это слишком трудно для тебя.       Польский композитор подходит к роялю и берет с крышки ноты. Сонату Моцарта и свои этюды он сразу откладывает на возможное будущее, когда руки мальчика уже будут хорошо поставлены. Поляк боится представить, что мог натворить Рауль с его ноктюрном, так что решает начать с сонаты Бетховена.       — Ты слишком поджимаешь руки. Прижимаешь их к телу. Оттого звук у тебя выходит сдавленный и какой-то… — Шопен ставит ноты и бросает быстрый взгляд на мальчика, — неживой. А это очень и очень плохо, — мальчишка слушает его, понурив голову. Фредерик вяло вздыхает и трет переносицу. — Тебе… То есть, твоим учителям стоило сразу оказать этой проблеме должное внимание. Они должны были дать тебе этюды Черни или Клементи. У них довольно хорошие этюды на пальцы. Тогда было бы меньше забот, — объясняет поляк, пробегая глазами по нотам сонаты. Да уж, дать такое ребенку — а еще и с вялыми руками! — мог только самый глупый учитель.       — У меня есть их сборники. Я просто их не играю. Они слишком скучные, — отзывается Рауль, сдирая кожу вокруг ногтя большого пальца.       — Неси их, — просит Шопен, слабо хлопая себя по бедрам. Мальчишка кивает и поднимается на ноги. Пара секунд — и ребенка уже нет. Фредерик обреченно вздыхает. И как этого мальчишку можно было назвать гением.       Рауль возвращается со стопкой нот и отдает их в руки поляку. Тот считывает буквально первые строчки, изредка просматривая середину, и отбирает, какие подойдут, а какие точно давать не стоит.       — Отец говорит, что если музыкант умеет чувствовать, то техника ему не важна, ведь люди слушают музыку не за тем, чтобы проверять, как у музыканта бегают пальцы.—вдруг говорит мальчик, исподлобья посмотрев на преподавателя. Польский композитор останавливает руку, которая откладывала вот уже шестнадцатый этюд к другим, которые Раулю еще рано играть, и удивленно смотрит на него. У мальчишки глаза полны надежды, но оправдать ее Фредерик не может.       — Техника нужна всем и всегда. Пусть ты будешь самым искусным пианистом, самым талантливым музыкантом, да хоть самым знаменитым композитором — если руки играют не так, то и все идет не так, как должно. Нет, подожди, позволь мне тебе объяснить это, — Шопен останавливает Рауля, который уже открывает рот, собираясь что-то сказать, вытянутой рукой, призывая к молчанию. Мальчик покорно замолкает. — Ты, скорее всего, просто привык играть зажато — тебе кажется, что все так и должно быть. Но если попросить меня сыграть с зажатыми руками, то я не смогу это сделать физически! Мои локти сковываются, склеиваются с туловищем и становятся железные, кисти отказываются двигаться, а пальцы мягкие-мягкие, будто в них вовсе нет костей. На самом деле, это довольно болезненное ощущение и всегда после такого сводит руки. А музыкант должен чувствовать себя свободно! Как…       — Как птица? — подсказывает Рауль, упираясь руками в кушетку.       — Здесь каждый видит для себя свое сравнение. Если тебе ближе птица, то пусть будет птица, — соглашается Фредерик, протягивая младшему Корбею пять этюдов. — Три Черни и два этюда Клементи. Они будут полезны для тебя.       — А вы тоже такое учили? — недоверчиво спрашивает мальчик.       — Да, такое учили все музыканты, — отвечает ему Шопен. — Давай разберем их. У нас три часа. Должны успеть хотя бы два.       Рауль жалобно вздыхает и ставит перед собой ноты, опускает руки на клавиатуру и неуверенно играет, внимательно уставившись в партитуру.       — Расслабь руки, — просит Фредерик, осторожно кладя свою руку на сгиб локтя мальчика. — Нет, ты их снова поджимаешь. Нет-нет, остановись. Теперь полностью расслабь руки. Нет, чтобы они висели у тебя. Да, вот так. — Шопен с предельной внимательностью следит за каждым действием мальчика, и как только тот смотрит на него, утвердительно кивает, показывая, что идет он в нужном направлении. — А теперь поставь пальцы, но не напрягая руки. Да, чтобы они у тебя почти на ногте стояли. Вот так. Сможешь сохранить это ощущение?       — Я постараюсь, — кивает Рауль и продолжает играть, но теперь внимательно следя за своими руками.       Шопен поднимается на ноги и обходит рояль, встав возле его струн. Но в тот же момент мальчишка зажимает руки — звучание вновь становится сдавленным. Фредерик подавляет в себе вздох.       — Рауль, расслабь руки, — просит он, но уже более настойчиво, подходя к рукам мальчика. Тот скидывает руки с клавиатуры и отворачивается.       — Мой прошлый учитель говорил, что нужно играть именно так! Ведь мне же так удобно, я не чувствую боли! Почему я не могу так играть? — капризничает он, жалобно хныкнув.       — Удобно-неудобно, а играть так нельзя. Потом ты не сможешь прибавить темпа и останется тебе играть лишь медленные произведения, — говорит Шопен, надавливая на его локти. — Плечи не поднимай, еще же сильнее зажимаешь.       — Но по-другому у меня ничего не звучит! — воет Рауль, пытаясь сбросить с себя руку учителя. Но тот сам ее убирает, нахмурив брови.       — Если тебе хочется играть так, то зачем я вообще здесь? Я пришел сюда, чтобы исправить твою игру и сделать ее лучше — а ты устраиваешь мне истерики, — спокойно отзывается Фредерик, скрещивая руки на груди.       — Я хотел, чтобы вы прибавили красок, а не на мои руки смотрели!       — Но без рук не будет и красок. В музыке все взаимосвязано, — отвечает Шопен. Рауль огорченно вздыхает.       — Как руку надо расслаблять?.. — тихо спрашивает он, не поднимая взгляда. Поляк слабо улыбается.       — Ты должен играть пальцами. Освободи локти, и все получится, — спокойно отвечает польский композитор. Мальчик вновь принимается играть. — Да, именно так.       Фредерик пару минут сидит и наблюдает за его пальцами, после чего удовлетворенно кивает.       Так проходят почти все три дозволенные им часа. Мальчик играл, Шопен изредка останавливал его, указывая на ошибки и исправляя их. Рауль недовольно вздыхал, кусал губы и впивался ногтями в штанины, но молчал. Они бы просидели еще полдня, если бы в один момент к ним не зашел Гастон. Рауль и Шопен почти одновременно оторвали взгляды от нот и уставились на него.       — Прошу прощения, я не хотел отвлекать, — виновато лепечет мужчина, направляясь к софе. Поляк кивает и вновь привлекает внимание мальчика к этюду.       — Запомнил? Звук должен быть плотным, но не жестким. Иначе это не музыка, — говорит Фредерик. — Давай, доигрывай, и на этом мы остановимся.       Мальчик кивает и отводит взгляд от отца, продолжая играть. Достойной игрой это, конечно, назвать было нельзя, но и слишком плохой тоже язык бы не повернулся.       — Да, именно так. Что же, я надеюсь, что до следующего нашего занятия ты сможешь сохранить это в памяти и улучшить, — произносит Шопен, когда Рауль заканчивает играть. Мальчик поворачивает к нему голову и улыбается — как-то сдавленно и нехотя. После чего поднимается на ноги и подбегает к отцу.       — Спасибо вам, мсье Шопен, — добродушно благодарит он, протягивая ему деньги. Фредерик морщится и отрицательно мотает головой, сложив руки за спиной.       — Я еще ничего не сделал, чтобы мне платить. — Гастон смотрит на него удивленно, но деньги убрал. — Я смогу прийти к вам пятого числа? — спрашивает Шопен, после обращается к Раулю. — Тебе хватит этого времени, чтобы разыграть этюды?       Мальчик пару раз кивает. Его отец улыбается еще шире и кладет свою руку на плечо сына.       — Да, конечно. Пятого, — соглашается Гастон.       Фредерик кивает и направляется к выходу — отец и сын следуют за ним. Поляк быстро обувается, накидывает пальто, обвязывается шарфом.       — До встречи, — сухо бросает он, открывая дверь.       — До свиданья, мсье Шопен, — отвечает мальчик, чуть отойдя за спину отца.       — До свиданья, — добавляет Гастон, и Фредерик закрывает дверь чужой квартиры.       В подъезде прохладно — свежий воздух приятно окутывает кожу. Шопен только сейчас чувствует, как же у него разболелась голова. Он считал — надеялся — что с ним будет легче, но оказалось совершенно наоборот.       «Неуправляемый, старается действовать так, как привык. Не удивляюсь, что все прошлые учителя ему просто-напросто не подошли. Да и он явно не выглядел радостным, когда его правила попытались исправить. Но все же, если постараться, то из него можно будет сделать что-то стоящее», — раздумывает Фредерик, спускаясь вниз по лестнице.       Он выходит на улицу и стоит с минуты две, оглядываясь по сторонам, и неторопливо идет в обратную от дома сторону.       «Сам-то мальчик не хочет меняться, тогда зачем ему вообще преподаватели, раз считает себя столь самостоятельным?» — продолжает думать о них Фредерик. Позади раздается жалобное мяуканье. Шопен останавливается и медленно оборачивается.       К нему торопливо подбегает кошка и трется о его ногу. Поляк хмурится, оглядывая животное. Оно не выглядит каким-то бродячим — ведь бродячие животные для него всегда представлялись грязными, оборванными существами, которые при виде человека спешат убежать как можно дальше. Тогда получается, что ее кто-то потерял?       «А может, тебя только выгнали», — вдруг проносится в голове. Фредерику становится жалко кошку и он присаживается, осторожно протянув руку вперед, все же боясь спугнуть. Но животное ничуть его не боится, наоборот — льнет к руке, довольно заурчав. Шопен слабо улыбается и чешет кошку за ухом. Потом гладит по голове, проводит рукой по белоснежной шерсти. Большие зеленые глаза смотрят на него так доверчиво и открыто, что поляк улыбается все шире и шире.       — Ты, наверное, очень замерзла, — вздыхает он, наблюдая, как кошка трется об его ноги и подставляет тело под мягкие поглаживания. Забрать ее к себе он не мог по одной причине — слишком много хлопот. Это же кошка: они теряют шерсть время от времени, им постоянно нужно внимание, еда, а они к ней бывают весьма придирчивы, и многое другое. Но и оставить такую кошку умирать на холодных улицах он не мог — совесть бы душила его каждый день, пока совсем бы не убила.       — Свалилась же ты на мою голову… — шепчет Фредерик. Кошка внимательно смотрит на него, и даже вроде как щуриться, дескать, я тебя слышу и оскорблений не потерплю, если он вдруг соберется ее ругать. Но Шопен и не собирается — поляк поднимается на ноги и оглядывается по сторонам, словно надеясь найти что-то — или кого-то — что смогло бы помочь.       — Ладно, пойдем, я тебя хоть накормлю. А там уже решим, что с тобой делать, — наконец решает польский композитор, бросив взгляд на животное. То удовлетворенно мявкнуло, и они вместе быстро перешли дорогу.       Спустя некоторое время они уже сидят на лавочке, предварительно стряхнув с нее снег. Кошка расслабленно ест рыбу, а Фредерик наблюдает за ней, продолжая раздумывать.       — Добрый день, мсье Шопен, — слышится радостный возглас. Поляк вздыхает и поворачивает голову на его источник.       — Скажите, мсье Лист, вы следите за мной? Просто слишком часто мы с вами пересекаемся, — вместо приветствия отвечает Фредерик, но все равно расплывается в улыбке и протягивает руку. Ференц радостно ее пожимает и садится рядом, расплывшись в улыбке.       — Это было бы так, если бы мы жили на разных концах света, — говорит венгр. — К тому же, я обожаю здесь иногда сидеть. Красиво и тихо.       — Да, чистая правда, — соглашается поляк. — Как поживаете? Я слышал, что вы ходили играть к графине Руже, но не смог туда к сожалению прийти.       — Я хотел сыграть, но не получилось. Одному из гостей стало плохо, и весь вечер пришлось прервать — даже докторов вызывали, — сдавленно отвечает Лист, потерев шею, — Это было около пяти часов, было не очень темно, а у Мари, вроде как, еще кто-то был, поэтому я почти два часа провел на улице.       — Вас будто выгоняют, — подмечает Шопен, слабо улыбнувшись. Ференц переводит взгляд на него и смеется.       — Да, может быть, но я не жалуюсь! Порой бывает полезно заняться чем-то, кроме музыки.       Кошка мяукнула и, перепрыгнув через ноги Фредерика, подошла к венгру.       — Это ваша? — интересуется венгерский композитор, наблюдая, как животное устраивается на его коленях, после чего начинает чесать ее за ухом. Кошка довольно прикрывает глаза.       — Нет, не моя. Она привязалась за мной, когда я шел, и теперь не знаю, что с ней делать. Кошка-то красивая, да и ласковая, но к себе взять не могу, — огорченно произносит поляк, — Оставлять на верную смерть тоже не могу.       — Может, я ее заберу? — предлагает Ференц, переводя взгляд с животного на Фредерика.       — Мсье Лист, Мари вас с этой кошкой на улицу вместе выкидывать будет. Это стоило бы обсудить сначала с ней, — усмехается Шопен, откидываясь на спинку лавки и устремляя взгляд вверх.       — Мари любит кошек, — осторожно замечает Ференц, проводя рукой от головы кошки до ее хвоста.       — Дело ваше, мсье Лист. Но если что — вас двоих я приютить не смогу, — отвечает он, улыбаясь. Венгр смотрит на него несколько минут, после чего устремляет взгляд на посапывающую кошку.       — Ференц, — поправляет Лист. Шопен хмурится и выпрямляется, не понимая, к чему венгерский композитор это сказал. Они посмотрели друг другу в глаза. — Не «мсье Лист». Зовите меня просто Ференц.       — Тогда и я просто Фредерик, — спокойно ответил польский композитор и улыбнулся. Ференц улыбнулся ему в ответ.       — Я обещал Мари, что совсем ненадолго уйду, но, боюсь, мое «ненадолго» задержалось на два часа, — говорит Лист, стыдливо-радостно улыбнувшись.       — Тогда давайте наконец пойдем, — предлагает Шопен и поднимается. Ференц прижимает животное к груди и встает вслед за ним.       Они некоторое время идут молча: Ференц — смотря на кошку, Фредерик — смотря себе под ноги. Шопен прячет руки в карманы пальто и старается завести новый разговор       — Мари часто на вас злится? Когда вы так задерживаетесь, — интересуется он, слабо пнув носком ботинка снег. Тот вмиг разлетается на маленькие белые крупицы и ветер уносит его назад.       — Раньше злилась не то слово. Кричала на меня, ругалась, что, вот, мол, обещал быстро, а прошла половина дня. Но потом это все как-то сгладилось. Нет, она все еще злится порой, но не так бурно. Может просто упрекнуть и все, — отвечает Лист, словно был готов к такому роду вопросов. И они снова замолкают, не зная, что еще можно обсудить.       Поляк перестает пытаться продолжить разговор.       Солнце слабо блестит на снегу — сугробов было очень много. Фредерик старается обходить особо высокие, не желая потом, придя домой, осознать, что все ноги у него промокли, а Ференц словно вообще их не замечает и идет напролом.       Шопен лишь пару раз искоса взглянул на Листа, но тот будто и забыл про его существование — смотрел или вперед, или на мирно спящее в руках животное.       Они доходят до подъезда венгра, и поляк останавливается. Ференц, не услышав более хруста рядом с собой, тоже остановился и обернулся.       — Я… Думал, вы зайдете к нам, — озадаченно говорит он. Кошка в его руках больше не спит и теперь любопытно осматривается по сторонам.       — К сожалению, не сегодня, — отвечает Шопен, поправив шарф. Ни один из них не двигается с места — оба смотрят друг на друга и молчат.       — Мари была бы очень рада вас увидеть, — бормочет он, прижав животное чуть сильнее к себе.       — У Мари уже есть, что сможет порадовать ее своим присутствием, — усмехается Фредерик, кивнув на кошку.       Ференц широко улыбается и ничего не отвечает, опустив взгляд.       — Тогда… До встречи? — спрашивает он так, словно поляк собирается вот-вот уехать и больше никогда не возвращаться сюда.       — До встречи, — спокойно отвечает Шопен, разворачивается и идет прочь. Но все еще спиной он чувствует грустный взгляд на себе. Фредерик устало выдыхает и сбавляет шаг, вновь останавливаясь. Лист прямо как эта кошка — нельзя его оставить с таким огорченным видом.       — Если получится, я загляну к вам завтра, — говорит поляк и, не дожидаясь ответа, уходит. Тем не менее ощущения взгляда исчезает — Ференц наконец зашел в подъезд. Шопен облегченно выдыхает и плетется прочь, каждый раз пиная снег ногами. Сейчас время движется ближе к вечеру, как считает поляк, но он уже настолько измотан, что собирается, придя к себе в квартиру, сразу лечь спать. А что ему придется делать глубокой ночью, волновало его уже меньше.       И все же за сегодня он что-то да сделал. Попробовал себя в педагогике — ему совершенно не понравилось, пианист успел сто раз себя отругать за это решение — и пристроил бродячее животное к человеку. И ни к какому-то там человеку, а к Листу, которому он дал надежду, что придет завтра.       Фредерик не любит давать надежды, но Ференцу он был готов сделать исключение.