Жженые спички

      Праздник — это то время, когда на улице стоит приятная глазу суматоха. Люди мечутся от магазина к магазину, скупают продукты, разные украшения, и на ходу еще спешат писать письма, чтобы никто не остался без поздравления. Они выглядят довольно оживленно и чаще всего радостно. В такие моменты весь город будто просыпается от слишком долгого сна и старается наверстать упущенное.       Фредерик любил День Святого Сильвестра, когда был еще совсем ребенком: тогда отец приходил домой со свежей елкой и ставил ее возле рояля. Мама всегда стояла подле своих детей, пока те украшали дерево свечами и бантами. Даже в праздники она не отказывалась от своего долга все время переживать за них.       Отец тогда всегда играл что-то красивое и танцевальное, а Шопену-младшему нравилось смотреть, как удовольствие расплывается по его лицу. Праздники — это беззаботное время, когда можно просто оставить все дела «на потом» и забыться в кругу самых близких.       Они отмечали наступивший новый год за вкусно накрытым столом: от мяса запах тянулся чуть ли не на весь дом. Но детям никогда не удавалось есть много — они всегда вскакивали из-за своих стульев, благодарили родителей и уходили на улицу.       Такие воспоминания приятно согревают душу Шопена в канун Нового года; он написал каждому из своей семьи отдельное письмо, где благодарил за весь прошедший год, желал всего самого хорошего и обещал, что в следующем году он сможет вернуться к ним и они все вместе отметят праздник как раньше. Закончив последнее — отцовское — письмо, Фредерик уложил каждый в свой конверт.       «Этот День Святого Сильвестра будет все же тосклив без вас», — думает он, выходя из квартиры.       Там, где ходят люди, снега все еще было много — до колена доходили сугробы! — но дорожки уже успели протоптать. А экипажи без всяких трудностей ездили по дорогам.       Поляк утыкается носом в шарф — слишком резкий контраст температуры больно жалит в легкие — и идет.       Крупные хлопья танцуют на ветру и плавно ложатся на его волосы, плечи, руки. Чем ближе был праздник, тем ниже опускается температура. Теперь выйти без перчаток было совершенно невозможно — руки в мгновение становятся почти чисто-синими.       Шопен оглядывается по сторонам: на кого-кого, а на улицы зима влияет довольно-таки хорошо. Серые однообразцы укутались белыми мехами и теперь выглядели не так уныло. Но не только зима спешит украсить все вокруг, но и сами люди стараются в этом участвовать. На окнах, дверях, да даже на экипажах есть цветастые украшения: разные венки, колокольчики, банты. И каждые из них бросаются в глаза.       Горожане тоже перестали быть вечно недовольными: теперь на их лицах блестели улыбки, они пожимали руки каждому знакомому и желали хорошего Нового года. Даже самые ворчливые не могли удержать довольного хмыка от всего этого.       Шопен забегает в каморку почты, оттряхивая с плеч снег.       — Salutations de vacances! — вместо приветствия говорит пианист, слабо улыбаясь. Та ворчливая старуха так и не вернулась, может, и к лучшему — в канун праздника не видеть хмурого лица. Почему-то казалось, что именно она и не могла ничему радоваться.       — Vous aussi! — счастливо отвечает девушка. Шопен выкладывает перед ней письма и деньги. — Все на те же имена? — спрашивает она, широко улыбнувшись.       — Все на те же, — соглашается Фредерик и благодарно кивает. — До свидания!       Поляк уже не услышал, попрощалась ли с ним девушка или нет — сейчас все внутри у него так кипело от предвкушения. Совсем как тогда, когда был еще ребенком, он ждал, когда часы пробьют ровно двенадцать и наступит новый год.       Задумавшись, пианист и не замечает, как в него чуть не влетает маленький ребенок. Мальчишка, видимо, заигрался и слишком поздно увидел идущего человека. Тормозить опасно — под ногами лед, врезаться — тоже. Но Фредерик реагирует и отходит чуть в сторону. Ребенок лишь локтем задевает его.       — Прошу прощения… — сдавленно говорит он, виновато улыбаясь.       — Будь осторожнее, — со слабой улыбкой отвечает Шопен и шагает дальше.       — Хей, Руди, чего встал, как вкопанный? Смотри, мы тебя быстро снегом облепим!       — Не дождетесь!       Это был единственный в его жизни праздник, когда, придя домой, он не увидел привычной елки возле рояля. Странная тоска охватила его — пианист сел на кровать и стеклянно уставился в пол, прикрыв рот рукой.       «У них, наверное, подготовка к празднованию в разгаре», — думает Фредерик, грустно вздыхая. Ему так был приятен образ вечнозеленого дерева, вокруг которого все время вертелись его сестры, рояль, за которым сидел отец, и мама, выносившая с кухни разные блюда. Польский композитор готов был поклясться, что почувствовал этот ароматный запах утки. Он был рад за свою семью. Хотя бы они проведут этот праздник как подобает.       Когда Шопен достиг пятнадцатилетнего возраста, ему объяснили, что никакого Пера Ноэля нет, и что все подарки были от родителей. Мальчик не сильно расстроился и начал тоже дарить подарки сестрам, матери и отцу. Конечно, не напрямую — ему очень понравилось искреннее удивление на лицах взрослых, когда они увидели подарки и для себя — но его слишком быстро раскусили. В любом случае, семья охотно делала вид, что не догадалась. И за это Фредерик им до сих пор благодарен.       В этом году он собирается дарить подарки только трем людям — Мари, Жорж и Ференцу. Что дарить Ференцу, поляк знал заранее — еще с октября начал подарок делать! — и Жорж тоже. А вот что можно подарить Мари?       «Духи? Ах, нет, у нее их наверняка очень много. К тому же я могу оказаться не единственным, кто додумается до этого. Новое платье? Боже, еще хуже. Что же ей можно будет подарить?» — раздосадованно думает Шопен, меряя комнату тяжелыми шагами. Он просто не мог оставить д’Агу без подарка! — «Может быть, какое-нибудь украшение?»       Пианист задумался. Замер и уставился в окно, за которым мерно парили снежинки.       — Книгу? — вслух спрашивает Фредерик сам себя. И, как ни странно, этот вариант показался ему самым лучшим и надежным. Кто нынче не читает книг?       Поляк улыбается и кивает сам себе. Несколько минут — и польский композитор снова на улице. Еще пара минут — уже с книгой. Шопен не мог знать точно, но старался угадать, кого бы у графини не было. Выбор пал на «Изабеллу Баварскую». Больше всего ему теперь хотелось надеяться, чтобы этого не оказалось у Мари.       — Фредерик! — окликивают его. Поляк коротко усмехается и оборачивается. К нему неторопливо подходит Лист.       — В самом деле, преследуете… — улыбается он, протягивая руку. Ференц жмет ее, и теперь они идут вместе.       — Может быть, все может быть, — отзывается венгр, потирая руки друг о друга. Сегодня Лист был без привычных перчаток. — Вы придете сегодня к нам? Мари собирается позвать всех, кого только можно, — прежде чем Шопен успел что-либо сказать, добавляет, — еще Мари просила передать, если встречу вас, что если не придете, то она больше не будет разговаривать с вами. — Поляк тихо хмыкает и качает головой.       — Видимо, у меня совсем нет выбора, да? Ну что же, придется идти, — венгр расплывается в улыбке. — А известно точно, кто придет?       — Все, что я знаю: музыканты только мы, — задумчиво отвечает Ференц. Молчит пару минут и виновато ахает. — Нет-нет, будет еще мсье Мендельсон.       — Вы знакомы с ним? — спрашивает Шопен. Лист поворачивает голову в его сторону.       — Как сказать. Виделись раза два, обменялись парой фраз и разошлись по разным углам. Вряд ли он меня помнит, — венгерский композитор вяло хохочет и потирает сгиб локтя.       — Поверьте на слово, Феликс не тот человек, который что-то забывает, — Фредерик отрицательно качает головой и останавливается. Немного нахмурившись, он оборачивается. Ференц непонимающе смотрит на него и тоже оборачивается. Чуть помолчав, Шопен вновь заговорил. — А куда мы идем?       — Я шел туда, куда шли вы, — Лист не может сдержать насмешливой улыбки. Польский композитор упирается руками в бока и снова качает головой.       — Я направлялся домой, но, видите, уболтали вы меня. Видимо, далеко мы ушли, ведь…       Фредерик не успевает договорить — в затылке резко стреляет, и пианист пошатнулся вперед, чуть не выронив книгу.       Как только получается восстановить равновесие и обернуться, он видит держащегося за живот Ференца. Венгр чуть ли не напополам сгибается от смеха. Шопен кривится и сжимает свободную руку в кулак.       — Ой, Фредерик, простите, я не смог удержаться! — кое-как говорит Лист сквозь приступы хохота. Но стоит ему поднять взгляд и встретиться с парой грозных глаз, как все веселье у него пропадает, — Фредерик, я никак не хотел задеть или обидеть вас, — Ференц виновато кашляет в кулак и опускает голову, — Я…       Венгру повезло чуть меньше — снежок попадает прямо ему в грудь и устоять на двух ногах он уже не может. Лист валится на спину прямо в сугроб. Шопен медленно подходит к нему, победно улыбаясь.       — Это было нечестно, Ференц. У вас две руки, у меня одна, — Фредерик машет книгой, которую держал. Венгерский композитор расплывается в облегченно-радостной улыбке. Польский же подает ему руку, — Вставайте уже.       Лист — не без помощи Шопена — поднимается. Фредерик оглядывается, для подстраховки вставая позади Ференца.       — Как считаете, долго нам идти обратно? — спрашивает поляк, почесывая затылок. Там все еще неприятно гудит от холодного снега.       — Не думаю. Мы ведь шли все время прямо, да? — спрашивает венгр в ответ, оборачиваясь к нему.       — Скорее всего, — польский композитор коротко усмехается и оглядывается. Та улица, на которой они находятся, смутно напоминает его. И расположение другое, и лавки, и бульвар совсем недалеко. Все, в чем эти улицы были похожи — мертво-серые дома. — Пойдемте обратно.       — Пойдемте, — соглашается Ференц.       Остальной путь до дома Фредерика они идут молча — или из-за того, что больше не было о чем разговаривать, или из-за боязни слова пройти нужное здание.       Снег перестал идти еще тогда, когда Лист запустил в голову Шопена снежный снаряд. Теперь смутно проглядывало солнце.       — Все начинается в восемь, но вы можете прийти и раньше, — предупреждает венгр, как только они доходят. Поляк оглядывается, сжимая в руках круглую ручку, и улыбается.       — Учту. До встречи, — бросает он и исчезает за дверью.       Фредерик приходит в салон д’Агу в полвосьмого. Тогда на улицах уже давно стемнело, и лишь бледно-желтые круги от фонарей появлялись то тут, то там, освещая лишь пролетающие мимо снежинки.       Дверь открывает ему Ференц — слишком скоро, будто бы ждал! — и пропускает в дом.       — Я до последнего верил, что вы придете раньше, — признается Лист. Шопен кидает на него быстрый взгляд и улыбается.       — Я и пришел раньше, — отвечает он, поставив на пол портфель и стянув с себя пальто. Пианисты пожали друг другу руки.       — Ах, Фредерик, вы пришли! С наступающим праздником вас! — Мари выходит, держа в руках поднос с бокалами. Она ставит его на ближайший столик и подходит к Шопену. Поляк берет ее руку в свою и невесомо целует.       — Вас тоже, Мари, — отвечает он, — Я не мог не прийти, особенно с такой уверенной угрозой.       Д’Агу смеется и разворачивается. Опять берет поднос в руки.       — Я обязательно к вам подойду еще поговорить, а сейчас мне нужно все расставить! — говорит она и исчезает в дверном проеме.       «Пусть он чуть и чудаковатый, но все же бывает очень приятной личностью!» — проносится в ее голове.       Фредерик слабо улыбается и переводит взгляд на Ференца.       — Собираетесь играть этим вечером? — невзначай интересуется он, приближаясь к инструменту.       — Да, почему нет? Праздник все-таки, кто я такой, чтобы отказывать людям в удовольствии? — отвечает Лист.       — Вы отвратительный композитор, Ференц, будем откровенны, — венгр ошеломленно смотрит в его сторону, неосознанно сжимая одну руку в кулак, — У вас нет чувства мелодии, вы просто бьете по клавишам, как по ведру. Но у вас красивые этюды. Словно их написал совершенно другой человек. Мне они очень нравятся. Также вы очень виртуозны. У вас довольно большие руки. Считайте, что вам открыты все двери, — продолжает рассуждать Шопен, тихо перебирая пальцами клавиши. Лист медленно приближается к нему и опирается руками о крышку.       — У вас тоже довольно большая рука, как я успел заметить, и…       — Нет, наши руки нельзя сравнивать. Я растягивал свои специально, потому что они были слишком малы для тех произведений, которые я играл. А вы, фактически, родились со своими — ваши руки росли вместе с вами, — перебивает его поляк, слабо улыбнувшись. Венгр, решив на всякий случай не начинать спор — особенно-то в праздник! — молча кивает и прикрывает глаза.       Они оба на некоторое время замолкают. Шопен наигрывает какую-то мелодию, которая пришла ему в голову, а Лист с наслаждением вслушивается в нее. Мирная идиллия стояла в тот момент в зале — лишь музыка и потрескивание свечей дополняли блаженную тишину.       — Прошу вас, скажите, что вы тоже будете играть… — шепчет Ференц, как только Фредерик прекращает игру. Пианисты пересекаются быстрыми взглядами.       — Что же, можно… — задумчиво говорит поляк, потерев руки о штанины.       В дверь постучали. Одна из служанок вышла из комнаты и побежала открывать. Шопен встает с кушетки и направляется софе.       — Собираетесь всю ночь провести здесь иль хотели пойти куда? — спрашивает польский композитор. Венгерский ухмыляется и садится рядом с ним. Молодая девушка впускает первых гостей, и Мари мигом выбегает к ним.       — Мы думали над этим, но в конечном итоге решили, что лучше никуда не идти. Ведь сейчас же праздник, везде полно народу, и бесконечные толпы в театры, на балы. А здесь она хотя бы привычная, — спокойно отвечает он, наблюдая, как д’Агу обменивается с пришедшими поздравлениями.       — И все же я предпочту верить, что людей окажется не очень много…       Надежды Фредерика, к сожалению, не оправдались. Люди были везде, абсолютно. Кто-то даже, перепив вина, решил уединиться со своей возлюбленной. Шопен пожелал бы стереть этот отвратительный момент из своей памяти.       Но вот на часах уже без пяти минут двенадцать. Музыканты отыграли, поэты нарассказывали, люди натанцевались и уже крайне выдохлись за эти три часа.       Поляк был прав насчет Мендельсона — тот, только заметив Листа издалека, при первой же возможности вступил с ним в диалог. Говорили они долго, причем шумно и весело. Рассказывали друг другу что только можно, приковывая к себе любопытные взгляды и уши.       Люди сидели за длинным столом, на котором стояло много разных блюд. Несмотря на довольно бурное времяпровождение, в них еще оставалась сила продолжать разговоры.       — Дамы и господа, я хочу попросить вашего внимания! — громко провозглашает Мари, поднявшись со своего стула с бокалом в руках. Люди потихоньку притихают и обращают на нее взгляды, — Благодарю. Я хочу пожелать вам всего самого хорошего в новом году! Больше хороших событий и хороших людей. Чтобы здоровье ваше вас не подводило, и чтоб жить вам было веселей! Надеюсь, что приходящий год будет таким же, как и уходящий — просто замечательным! Так давайте же выпьем за нас, за искусство, и за Францию! — восклицает Мари, подняв свой бокал.       Вокруг слышатся довольные возгласы. Все приподнимают бокалы. Как только часы пробивают двенадцать, шум становится еще громче, и люди прикладываются к спиртному.       Фредерик коротко чокнулся с Ференцом, Мари и Жорж. Отпил половину шампанского и отставил его в сторону. Не очень ему хотелось встретить год пьяным. А вот Лист, не задумываясь, залпом опустошил содержимое бокала.       — Вам не кажется, Фредерик, что у нас тут нынче довольно весело? — тихо спрашивает Ференц спустя некоторое время их молчания, чуть пододвигаясь к нему. Поляк проглатывает кусок мяса и пробегает взглядом по лицам людей.       — Шампанское кого угодно веселым сделает, — подмечает он, усмехнувшись.       — Вы так считаете? — слегка огорченно спрашивает Лист, накалывая помидор на вилку.       — Я не сомневаюсь в этом, — поправляет его Шопен.       Венгр посмотрел на него, улыбнулся и замолчал. Еще некоторое время они не говорили между собой. Фредерик изредка обменивался фразами с Жорж и Мари, а Ференц — с другими людьми, которые почти не знакомы поляку.       Народ постепенно уходил — им или надоедало быть здесь, или они были безгранично пьяны, или еще какая отговорка, только чтобы не обидеть графиню.       Шопен не сразу осознает, что Жорж больше нет. Но как только пианист замечает уход, то вскакивает на ноги и почти что бежит к двери.       — Жорж, подождите! — окликивает поляк ее. Писательница останавливается, выпустив из руки дверную ручку.       — Да? Что-то случилось? — спрашивает она, устало хлопая глазами. Фредерик, чуть обойдя ее, открывает свой портфель и достает оттуда две коробки сигар.       — Я заметил вашу страсть к ним и подумал, что они будут хорошим подарком. С праздником вас, Жорж, —спокойно произносит поляк, протягивая их ей.       Санд расплывается в улыбке и принимает подарок.       — Ох, Фредерик, это того не стоило, — радостно отвечает она, приобнимая его одной свободной рукой, — Увы, не посчитайте меня бессердечной, но вам я подарка не приготовила. Не привыкла. Надеюсь, вы не в обиде? — интересуется писательница, параллельно пряча коробки в карман пальто.       — Отнюдь — я и не ждал подарка в ответ, — говорит пианист, слабо улыбаясь.       — Тогда я благодарю вас за этот подарок. До встречи.       — До встречи, — отзывается Шопен, и дверь за Санд закрывается. Он стоит на месте пару минут, стеклянно глядя в никуда, разворачивается и идет обратно к столу.       Людей было чуть меньше половины — и большинство из них было уснувшими. Листа и д’Агу Фредерик здесь не находит, поэтому уходит в главный зал — где стоит рояль.       Он садится за него, кладет руки и начинает играть. Если Мари и Ференцу нужно время на уединение, то он готов подождать — пусть и через раздражение, сопровождаемое скрипом зубов — потому что подарки все же надо было бы отдать.       Он играет по памяти то, что все время исполнял отец. Поляк не знает ни названия, ни композитора, но все равно всей душой обожает это.       — Кто там, черт подери, решил снова играть?! У меня голова надвое раскалывается от любых звуков! — слышится крик из соседней комнаты. Фредерик одергивает руки, словно ошпарив их, и уставляется в дверной проем.       «Вот что называется — высший свет. Напиваются не хуже свиней», — раздраженно думает пианист.       — Вы не пугайтесь, их скоро выведут, — слышится голос Листа из-за спины. Шопен оборачивается к нему и улыбается.       — А я и не пугаюсь. Просто это было слегка… Неожиданно, — задумчиво произносит он, вставая на ноги, — Ференц, у меня для вас кое-что…       — Ну просто ни стыда, ни совести! Напиться, так еще и отказываться уходить! Простите, герр Ларошель, но это переходит все рамки приличия! А ну-ка вон, кыш! — Мари выходит, держа за шкирку какого-то мужчину и почти волоча его по полу к выходу. Она громко ругается на него и даже пару раз стукнула по голове, но незнакомец — графиня была уверена, что избежала этого пренеприятного человека из приглашенных — и не собирается как-либо реагировать на ее действия. Шопен и Лист внимательно следят за ней, видимо, не догадываясь оказать помощь.       — Ах, фрау Ларошель, какая встреча! Я так рада, что вы тут. Да-да, вот ваш муж. Ради Бога, заберите его отсюда! — визжит д’Агу, протягивая женщине за порогом мужчину, — Да, хорошо. Да-да, конечно. Угу. И вас с наступившим праздником, — Мари хлопает дверь и подходит к пианистам, — Кошмар просто. Встретили праздник!       — Тогда, надеюсь, что мой подарок сможет вам улучшить впечатление о празднике, — говорит Шопен. Графиня уставилась на него, вмиг подавив в себе всю ненависть.       Пианист открывает портфель и достает оттуда книгу, ту самую, купленную утром. Мари радостно ахает и берет ее в руки.       — Ах, Фредерик, это просто прелестный подарок! Спасибо вам, спасибо вам большое! — восклицает она, обнимая Шопена.       Фредерик улыбается ей в ответ и переводит взгляд на Ференца.       — Что же, остался подарок только вам, — спокойно говорит пианист и достает из портфеля прямоугольник, замотанный в бумагу. Лист уже было принимается разворачивать все это дело, но Шопен его останавливает, — Нет-нет, откройте, когда я уйду. А сейчас не стоит.       Венгр все равно благодарит поляка и обменивается с ним благодарным рукопожатием.       — Но у вас в долгу я тоже не останусь, — лукаво произносит Ференц. Фредерик удивленно смотрит на него, заправляя прядь волос за ухо, — Тогда вы тоже посмотрите его дома, договорились? — Лист протягивает ему похожий прямоугольник.       — Договорились.       Они проговорили еще пару минут, и Шопен наконец ушел. Он шагал по улице, сжимая подмышкой портфель и держа в руке прямоугольный подарок Листа. Сначала пианист подозревал, что они подарили друг другу схожие вещи, но почему-то с каждой минутой уверенность угасала.       И вот поляк в своей квартире устало садится на софу и вертит в руках прямоугольник. После чего снимает оберточную бумагу. Улыбка медленно ползет по его лицу.       «Вы говорили, что очень любите Моцарта, поэтому я собрал все его сочинения для фортепиано здесь! Надеюсь, хотя бы несколько новых произведений у вас появится.

Ференц.»

      Фредерик откидывается назад и блаженно прикрывает глаза. Праздник прошел для него намного лучше, чем он ожидал.       — Ну же, Ференц, умоляю тебя, раскрывай! — просит Мари, держась за его плечо. Пианист вздыхает и оглядывается на нее.       —Да-да, сейчас… — шепчет он и медленно раскрывает бумажную обертку.       Много-много нот, которые сначала Листу кажутся просто разными произведениями. Потом он приглядывается, видит, что все это этюды. Значит, эти ноты — сборник этюдов?       Д’Агу протягивает ему какую-то записку, а сама берет ноты из рук Ференца и принимается рассматривать их.       «Посмотрите внимательней.»       Венгр хмурится и внимательно оглядывает стопку листов. На первом было что-то еще, кроме этюда и его тональности.       Лист берет ноты в руки и ахает.

«Посвящаю эти этюды моему дорогому другу Ференцу Листу»