Жженые спички

      Январь выдался довольно холодным и менее ветреным, чем декабрь. Праздники медленно уходили прочь с улиц, все возвращалось на круги своя. Люди, как звери после спячки, медленно являлись на проулках с прежней усталостью в глазах. Вечные ссоры, запевания пьяных, смех детворы, подозрительные шепотки — это тоже двинулось обратно на воздух и больше не сковывало себя четырьмя стенами. Улицы Парижа снова стали привычны.       Для Шопена этот месяц стал одним из самых благоприятных за последнее время. Началось все с того, что Гастон с сыном все же отказались от его уроков, прислав небольшое письмо без подписи и свойственной лести. Фредерик был безгранично рад этому и поспешил незамедлительно написать им свой ответ, ограничившись лишь одной фразой: «Ваша воля».       Оставшиеся дни были тесно связано с одной единственной личностью — Ференцом Листом. Они играли друг другу в своих квартирах, ходили в салоны и играли там, как по отдельности, так и в дуэте, посещали концерты разных композиторов и после прослушивания обсуждали музыку между собой. Лист даже пригласил его на один из собственных.       Вот только Шопен не успел заметить, в какой момент стал сам заинтересовываться концертами. Раньше они вызывали у него одно лишь отвращение и нежелание, даже боязнь, но сейчас что-то тянуло его туда. Неведомая сила, толкающая его к краю губительной пропасти.       — Скажите, Ференц, вам хоть раз было страшно давать концерт? — спросил как-то Фредерик, при очередной их встрече. Венгр замялся, вспоминая все свои чувства с выступлений.       — Если я скажу, что такого никогда не было, то нагло совру. Право, таких моментов было не очень-то и много. Но я точно помню, что при моем первом концерте меня бросало в дрожь от одной только мысли, я отказывался с кем-либо обсуждать это. А когда вышел на сцену это все пропало, будто бы и не было… — рассказывал Лист, улыбаясь.       Больше к этому разговору они не возвращались — оба благополучно о нем забыли.       Но почему-то именно сейчас, в конце февраля, сидя в квартире Шопена, Ференц про него вспомнил.       — А… К чему вы тогда интересовались концертом? — спрашивает он, прерывая свою игру. Фредерик открывает глаза и хмурится, не сразу понимая, о чем идет речь. Или же просто притворяется, что не понимает. Ференц кашляет и проводит пальцами по клавишам. — Ну, когда мы с вами у графа Бессета выступали, помните? — поляк неуверенно кивнул. — Когда мы уходили, вы спросили меня, было ли мне хоть раз страшно на концерте. Вы спросили это из чистого любопытства?       Фредерик замешкался. Он опирается локтем о крышку рояля и трет щеку рукой.       — Знаете, Ференц, в последнее время меня часто терзают сомнения по одному поводу. — начинает поляк, искоса глянув на венгра. — Вы знаете, что я не поклонник давать концерты. Эта вся толпа людей, сидящая в ровные ряды, которая, кажется, выбивает воздух у тебя из груди, убивает тебя своим взглядом, перешептывается во время твоей игры, очень меня настораживает. Я не привык к чему-то такому масштабному. Но в последнее время, из-за вас… — подмечает Шопен, слабо улыбнувшись. — Я слишком часто бывал на них. Сначала мне это совершенно не нравилось: меня тошнило от их высокомерия, которое так и струилось из них. После я начал привыкать, мне даже начинало это нравиться. И вот теперь я совершенно не могу думать ни о чем ином, как о идеи собственного концерта! Эта мысля душит меня, цепляется мне в горло своими когтями и царапает до костей. — поляк прикладывает руку к шее и медленно проводит вниз. По спине пробегается неприятный холодок.       — Так почему бы вам не попробовать дать концерт? — наивно спрашивает Ференц после нескольких минут молчания. Фредерик тихо стонет, закрывая лицо руками.       — Нет-нет-нет, Ференц, вы меня не понимаете! Я не могу, не могу это сделать! Меня порой бьет в дрожь, когда кто-то буквально дышит мне в затылок при моей игре, мне не нравится, когда я чувствую пристальные взгляды к моим пальцам — а ведь это все бывает в салонах! Как вы тогда себе представляете мой концерт? — взмолил Шопен, падая на стул и устремляя взгляд в пол.       — Но ведь когда-то нужно переходить через это, Фредерик. Неужто вы всю жизнь собираетесь избегать этого всего, прятаться и говорить, что вы не можете? — поляк поднимает на него свой тяжелый взгляд. — Вы же наоборот должны побороть это все, сказать: «Ай, чепуха! Я все смогу!», выйти и показать им, на что способны! — Лист вскакивает на ноги и разводит руки в стороны, с надеждой и верой глядя на Шопена.       — Это вам хочется, чтобы это выглядело так, Ференц. Все намного-намного сложнее. — уже спокойнее говорит Фредерик, запуская пальцы в волосы. Огонь в глазах венгра он смог потушить одной простой фразой. Ференц устало выдыхает и садится обратно на кушетку, принимаясь что-то наигрывать.       — Фредерик, я был вам противен? — спрашивает венгерский композитор, не отрывая взору от клавиш. Польский смутился от столь странного вопроса и посмотрел на окно, плотно сжав губы.       — Были, не стану лгать. — наконец выдает он. — Когда я только вас встретил, я думал, что взрослый вы только внешне, а ум и душа совершенно детские. Вы были слишком заносчивы, настойчивы и шумны, ваша музыка была мне смешна и непонятна, я думал тогда, что наслаждаюсь ей, но теперь осознал, что просто не видел в ней смысла. А еще я тогда подумал, что ни за что не стану с вами общаться. Разве что в случае крайней необходимости. — Фредерик усмехается, наклоняясь вперед и опираясь локтями в колени, параллельно скрепляя руки в замок. — Но когда вы попросили меня послушать вашу игру у вас в квартире, я понял, что совершенно ошибался по поводу вас. Да, вы порой бываете просто невыносимы, и все же что-то в вас есть. — задумчиво заканчивает поляк и вдруг словно просыпается ото сна. — А к чему вы спросили?       — Я был вам противен, но в один момент все просто перевернулось с ног на голову, и теперь мы встречаемся чуть ли не каждый день. — сокращает весь рассказ Фредерика Ференц, мечтательно улыбаясь и смотря будто сквозь клавиши. — А что если так же будет и с концертом? Ведь сейчас вы его ненавидите, а что если стоит вам один раз выйти на большую публику, и вы не сможете прожить и день без нее? — Лист поднимает на Шопена глаза и еще шире улыбается.       — Вы и концерт — это совершенные противоположности… — неуверенно отвечает поляк.       — Вы ненавидели нас обоих с первой встречи. Теперь мы с вами довольно близко дружим. Не стоит ли подружиться и с концертом? — заговорщицки спрашивает венгр и победно улыбается, видя на лице друга задумчивость.       — Ференц, вы считаете, что кто-то вообще придет? — спрашивает поляк, опираясь подбородком о кулак.       — Почему им не прийти? Люди любят разные концерты. Помните, ходили к тому пианисту на концерт? Ах, жаль, что я не запомнил его фамилии. Мы ведь раньше-то о нем не слышали, но вы видели, сколько народу сидело в зале?       — Может, это просто мы не знали о нем? — упрекает Шопен, обходя рояль.       — Поверьте, мы бы узнали, будь он известен. — отрезает Лист. Фредерик устало вздыхает и садится рядом с ним на кушетку.       — У меня нет крупных произведений. Каждое произведение у меня длится не больше десяти минут.       — А зачем вам играть свое? Можете взять, к примеру, Моцарта! Вы будто бы и не знали, что можно исполнять не только свое. — Лист хохочет и кладет руку на плечо Шопена.       — Ференц, я же уже напоминал, что порой вы бываете невыносимы? — бурчит польский композитор.       — Это означает, что вы согласны дать свой концерт? — с улыбкой и радостью в глазах осведомляется венгр.       — Не смейте туда приходить, Ференц. — буркнул поляк, искоса посмотрев на Листа.       — О, мой дорогой друг, я не смогу пропустить такое событие! Увы, вам придется терпеть мое присутствие на своем концерте!       Людские голоса шелестят в большом зале. Рояль, стоящий на широкой сцене из светлого дерева, выглядит ничтожно маленькой черной точкой. С балконов оно точно выглядит именно так.       Помещение полупустое: в амфитеатре и бельэтаже нет ни одного человека, несколько бродят туда-сюда по балкону, и лишь наполовину заполнен партер. До начала концерта оставалось еще с полчаса — Фредерик не понимал, что эти люди здесь делают.       «В любом случае, Ференца пока здесь нет. Наверное, это к лучшему?», — проносится в его голове. Так как никто не может ответить на вопрос, он делает это сам слабым кивком головы. И заходит в комнату с репетиционным роялем.       — Мсье Шопен, добрый день! — его встретил молодой парень со светлой кучерявой головой и какими-то бумагами в руках. Он попытался протянуть руку, чтобы обменяться рукопожатием с Фредериком, но чуть не выронил листы.       — Будьте осторожнее… — сдавленно прошептал поляк, выпрямляясь. Парень нервно хохотнул и виновато откашлялся.       — Прошу прощения. Сюда. — позвал он, обходя кассу.       Они шагали по коридору молча, раздавались только их звонкие шаги.       — Как только узналось, что вы даете концерт, люди как с цепей сорвались. Прибежали к нам, толкаются, кто-то даже драку, вроде как, устроил.— вдруг принялся рассказывать парень, бегло перебирая пальцами документы.       — Да? Что же, это весьма… Интересно. — сказал Фредерик, поправляя воротник своего фрака.       — Ну, я предполагал, что такое произойдет. Ведь вы же никогда не давали концерты, а тут вдруг решились. На это есть какая-то причина? — этот парень был слишком любознателен и начинал раздражать Шопена, но мысль о Листе заставила его слабо улыбнуться.       — Да. Один очень шумный человек. — коротко ответил Фредерик. Работник театра, видимо, не понял, о ком он говорит, но раскрывать эту тему дальше не захотел, продолжая рассказывать про слушателей. Поляк его уже не слушал, лишь изредка улавливая ушами фразы.       «…Да, и она вцепилась пальцами ей в волосы. Ка-ак рванула. Я сначала было думал, что ткань чья-то порвалась. А потом смотрю — у одной кровь на голове, а вторая стоит и смеется. Мне стало настолько не по себе, что я почти сразу же ушел…».       «…Он упал на пол и принялся корчиться, трястись. Это выглядело так страшно. Но потом оказалось, что этот человек совершенно ничем не болеет, а просто таким образом привлекает к себе внимание. Ну омерзительно же…».       Парень открыл дверь и пропустил пианиста вперед, потом зашел сам. Поток его речи на миг прекратился.       — Подождете пока здесь, хорошо? Все же вы пришли слишком рано. Здесь есть рояль, так что и разыграться вы сможете. — произносил он это с какой-то нервозностью. Будто пытается объяснить маленькому ребенку, как устроен мир.       — Мне надо будет называть, что я играю? Или они уже знают? — спросил Фредерик, открывая крышку рояля. Клавиши были старые, давно уже потеряли свою белизну. Теперь на них были морщинки, совсем как у пожилого человека. В некоторых — белых или черных — местах проглядывало дерево.       — Нет-нет, вам не нужно ничего говорить. Просто выходите и играйте. — спокойно ответил парень, слабо улыбаясь.       — Я надеюсь, мне скажут, когда выходить? — Шопен поднял глаза на него и изогнул одну бровь.       — Д-да, конечно. Вас позовут. — ответил работник театра. Пианист хмыкнул и вновь опустил голову.       — Благодарю. — как только он сказал это, дверь резко хлопнула. Да так громко, что Шопен крупно вздрогнул. В любом случае, работника театра уже в комнате не было.       «Странный какой-то…» — пронеслось в его голове.       Фредерик подходит к невысокому столику, на котором стоит кувшин со стаканом, и наливает себе немного воды.       «Ощущение, что не к концерту готовлюсь, а к смертной казни…» — думает Шопен, делая большие глотки. От этой мысли по спине проходится неприятный холодок. Поляк ставит стакан обратно и размеренными шагами подходит к инструменту.       Он садится на стул, ставит ногу на педаль, а пальцы — на клавиши. Нажимает первые аккорды и сразу же одергивает руки от стреляющей дисгармонии.       — Неужто у них рояли совершенно никто не настраивает? — раздраженно бурчит Фредерик, вздыхая. Играть на таком точно не получится. Пианист поднимается на ноги и снова вздыхает, качая головой. — Бедный, бедный инструмент…       Может быть, было бы и лучше, если бы здесь был Ференц — от этой мысли на лице Шопена невольно появляется очередная улыбка. Да, наверное, послушал бы несколько наставлений о том, что это на самом деле страшно только в мыслях, а как выходишь, так весь этот страх исчезает. Все же, в активности Листа есть хоть какая-то польза. В ней можно спрятаться.       В дверь коротко постучали — Шопену кажется, что это стучит его сердце. Он стоит на месте, обернувшись к двери. Не получается сказать ни слова — тогда находящийся по ту сторону проявляет собственную инициативу.       — Мсье Шопен? — в проеме показывается тот самый парень. Поляк еле заметно выдыхает сквозь плотно сжатые зубы. — Люди собрались. До начала десять минут.       — Да, конечно. — коротко отвечает он, поправляя рукава фрака.       Они вместе выходят из комнаты и торопливо идут по коридору. Только сейчас Фредерик с дельным интересом рассматривает картины на стенах. Просто чтобы отвлечься, подумать о чем-нибудь другом. Но все мысли все равно сходятся к одному и тому же — становится ужасно тошно. Шопен сглатывает ком и устремляет взгляд себе под ноги.       Парень ведет его по лестнице. Польскому композитору кажется этот подъем бесконечно долгим — ступеньки словно никогда и не кончатся, будут до бесконечности отправлять его вверх-вверх-вверх. Он очень хотел на это надеяться.       Но в конечном счете они приходят к обычной деревянной двери. Работник театра открывает ее, пропуская Фредерика вперед, заходя следом.       Парень коротко смотрит на часы и слабо морщится.       — Как только будете готовы, выходите. — наконец говорит он, взглядом показывая на другую дверь, прямо напротив пианиста. Тот благодарно кивает.       В голове сущий хаос. Шопен нервно перебирает свои пальцы, сжимает губы в тонкую полоску. Ему кажется, что он вот-вот или свалится в обморок, или его голова лопнет. За этой дверью — то, от чего поляк так долго бежал. И, видимо, надолго этого не хватило.       Фредерик в мыслях проклинает стоящего позади себя парня. Разве он не может просто взять и уйти, оставить поляка наедине с собой? Просто невозможно сосредоточиться, потому что буквально чувствуешь присутствие постороннего затылком. И все же здравый смысл объясняет ему, что юноша ни в чем не виноват.       Глубокий вдох-выдох получается неуверенным и каким-то рваным. Шопен сжимает руки в кулаки, заставляя пальцы чуть подрагивать от напряжения. Он хмурит брови и берется за ручку.       «Пути назад не будет!», — кричит что-то в нем, порываясь сделать очередную попытку сбежать. Но наперекор этому отчаянному крику встревает другой, который вселяет в поляка слабую надежду.       «Ай, чепуха! Вы все сможете!».       Фредерик слабо улыбается — не радостно, а скорее измучано — и наконец открывает дверь.       Свет бьет в глаза — Шопен старается не поднести руку к лицу. В зале стоит гробовая тишина, говорящие тоже замолкают. Стук его каблуков, как выстрелы, разносится по всему помещению.       Он обходит кушетку, останавливаясь перед ней, и кланяется. Зал на миг взрывается приветственными аплодисментами.       Поляк осторожно садится на кушетку и кладет руки на колени.       «Все вы соврали мне, Ференц. Мой страх никуда не делся», — огорченно думает пианист.       Тянуть время больше не получится. Польский композитор ставит пальцы на клавиши, кое-как находя ногой нужную педаль. Руки по-мертвецки холодные, сквозь кожу проглядывают синие вены. Поляк вздрагивает и начинает играть.       Сперва его игра звучит очень нервно и даже неправильно — за первые четыре страницы игры он ошибся точно не меньше пяти раз. И пусть, что эти ошибки были почти не слышны — поляк весь бледнел от каждой из них. Но потом это все как-то утихомиривается, и все наконец играет так, как надо.       Сотни глаз прикованы к нему цепями — Шопен только и может мечтать, чтобы оборвать их. От каждого шороха, пусть то даже обычный кашель, руки Фредерика опасливо вздрагивают, опасаясь нажать не на те ноты.       Он знает — вернее, чувствует — что находящимся здесь абсолютно не важен смысл произведения. Им нужны только красивые гармонии и виртуозные пассажи. От этого в груди неприятно заболело — если они так относятся к музыке Моцарта, то как бы они реагировали на музыку самого Шопена?       Пальцы все еще у него деревянные и ужасно холодные. Будто бы их держат в ледяной воде не меньше месяца. Но теперь это не сильно волнует Фредерика.       Второй концерт Моцарта кончается. Шопен не убирает руки с клавиш, стараясь скрыть свое тяжелое дыхание. Сколько прошло времени? Пять минут? Два часа?       В зале раздаются неуверенные хлопки — и, сразу после них, разозленные шики. Надо же, людей даже не научили правилам на концертах, как прелестно. Или это только для симфоний? Фредерик не может сейчас быть уверен ни в чем.       Он принимается играть вариации — все того же композитора. Почему поляк так решил и сам не знает, но, наверное, так ему было бы спокойнее.       Но они — вариации — протекают все же более незаметно, чем концерт. Все те же глупые взгляды, шумы в зале, такие же холодные и дрожащие пальцы. Но последнее почему-то существует само собой — ведь сейчас Шопен не чувствует совершенно никакой тревоги. Польский композитор играет спокойно, даже с наслаждением, слабо улыбаясь самому себе. Если никто в зале не понимает ту музыку, которую играет поляк, то он сам готов понять ее.       Его руки замирают на последних нотах. Фредерик смотрит на крышку рояля и ухмыляется. Встает на ноги — и весь зал за ним. Они хлопают в ладоши, что-то выкрикивают, особенно нахальные свистят.       Шопен подходит к краю сцены и кланяется. Медленно, даже неуверенно, поляк направляется к двери выхода, все еще слыша позади себя восторженные возгласы.       Быстро входит и оглядывается по сторонам. И опять здесь все тот же парень. Интересно, он простоял в этой комнатке все время концерта?       — Великолепно, мсье Шопен. — сдержанно произносит юноша, улыбаясь. Поляк пару раз ему кивает, запуская пальцы в волосы.       — Благодарю. Я могу вернуться в ту комнату, в который был? Боюсь, я оставил там свой шарф. — спрашивает поляк, заглядывая парню в глаза.       — Да-да, конечно. — поспешно отвечает тот. Фредерик благодарно ему кивает и уходит.       Ноги у него все еще слабо трясутся — при спуске с лестницы поляк предусмотрительно цепляется пальцами за перила.       Он не заходит, а почти вваливается, громко хлопая дверью и приваливаясь к ней спиной. Здесь польский композитор позволяет вдохнуть себе полностью.       — Какой ужас… — шепчет Шопен, прикрытыми глазами обводя комнату. Да, на рояле мирно покоится его шарф.       Пианист вяло подходит к нему и берет в руки, чуть сжимая. Не сказать, что ему совсем-таки не понравилось выступать, но и в восторг это его не приводило.       Дверь распахивается, и в помещении появляется почти светящийся от радости — и даже какой-то гордости! — Ференц.       — Фредерик, поздравляю вас с первым концертом! — восклицает он, широко улыбаясь. Поляк слабо улыбается ему в ответ. — Ну и как оно?       — Отвратительно, Ференц, если честно. — признается Шопен, посмеиваясь. — Вы мне всю голову промыли, мол, волнение уходит на сцене, уходит, да-да. Мне стало только хуже, когда я вышел на сцену. Думал, умру, не сыграв ни ноты. — но на его лице все равно читается скрытое счастье. И от Листа это не ускальзывает.       — Ведь все равно вы смогли перебороть свой страх!       — Скорее подтвердился в своих догадках. — поправляет его поляк. Венгр сухо смеется и прикрывает глаза рукой.       — Ах, Фредерик, напомните мне научить вас видеть не только плохое, но и хорошее! — восклицает Лист.       Они некоторое время молчат, оба изучают друг друга взглядами, словно впервые видятся.       — Значит, вы вопреки моим просьбам все же пришли? — наконец выдает Шопен, скрещивая руки на груди.       — Мы не могли это пропустить, Фредерик, не мог ли. — счастливо отвечает Лист.       — Постойте, неужели тут и Мари? — несколько удивленно спрашивает поляк.       — Ну конечно! Она желала услышать не меньше меня. — как-то даже обиженно произносит венгр и все же улыбается еще шире. — Она тоже хотела зайти к вам, но я подумал, что вы будете слишком… Переполнены эмоциями. И предусмотрительно попросил ее подождать.       — О да, это вы верно сказали. Не то слово переполнен! — восклицает Фредерик. — Передайте, что я обязательно приду к вам, но, прошу, чуть позже. Мне явно нужно несколько часов передохнуть… — он трет переносицу и нервно хохочет.       — Неужто вам совсем не понравилось играть? — осторожно спрашивает венгр.       — Нет, понравилось, конечно, но…       — Но? — наталкивающе говорит Лист.       — Я ожидал немного другого. — виновато произносит Шопен.       — Ну, это ведь только первый. Дальше будет легче. — уверяет Ференц.       — Сомневаюсь, что у меня будет это «дальше». Все же, такое не для меня. — отвечает Фредерик. Лист удивленно смотрит на него и огорченно вздыхает, видимо, смиряясь с правдой.       — Очень жаль. Этот концерт вышел довольно хорошим. — лепечет венгр, переводя взгляд в окно. Но его грусть вмиг меняется прежним счастьем. — Зато вы устроили хотя бы один!       — Я с ума сойдут с вами, Ференц. — стонет Фредерик. Лист усмехается и подходит к нему.       — Не волнуйтесь, я постараюсь не сводить вас слишком сильно. — успокаивает он, осторожно обнимая друга.       Шопен закрывает глаза и обнимает в ответ. Лист довольно теплый и пахнет чем-то очень сладким. Неужто это духи Мари?       — Было много людей? Я чуть не ослеп, пока кланялся им. — спрашивает Фредерик, кладя подбородок на плечо Ференца.       — Не могу сказать даже приблизительно. Амфитеатр был почти полностью занят, а балкон и партер чуть больше половины, я думаю. — задумчиво говорит Лист.       Первым отстраняется поляк — венгр послушно выпускает того из своих крепких рук.       — Вы мне, кажется, все ребра сломали. — театрально возмущается Фредерик, обвязывая шарф вокруг шеи.       Ференц коротко усмехается и ничего не отвечает. Они выходят на улицу вместе и там уже расходятся. Лист с д’Агу — в одну сторону, Шопен — в другую. И прежде, чем они прощаются до следующей встречи, первые взяли со второго обещание прийти сегодня к ним. Поляк не против. Но сейчас он точно нуждается в отдыхе.