Жженые спички

      Венгр стоит посередине зала, устремив указательный палец на поляка. Взгляд первого суровый, даже злой, а второй выглядит ошеломленно, но все же решительно, готовый в любую минуту ринуться в бой.       Все присутствующие удивленно расступились и замолчали, ожидая последующих их действий. Даже побледневшая Мари не могла вымолвить ни слова.       — Мсье Шопен, вы оскорбили меня, оскорбили мою музыку! Я терпел, и терпел до последнего! Но всему приходит свой конец, вы перешли черту! — кричит Лист, нервно тряся указывающей рукой. Фредерик гордо вскидывает подбородок и сжимает руки в кулаки, выпрямляется.       — Вы просто еще слишком малое дитё, чтобы что-то понимать в серьезной музыке! Если не умеете принимать серьезную и честную критику, то катитесь к чертям из мира искусства! Вам здесь делать нечего! — горячо восклицает в ответ поляк, небрежно махнув рукой. Люди вокруг зашептались, но, казалось, для этих двоих не существует больше никого.       — Я-то малое дитё?! — визгливо возмущается Ференц, приложив руку к груди. — Все, мсье Шопен, я не намерен больше молчать. Я вызываю вас на музыкальную дуэль! — его слова, словно пуля, разрезают воздух. Фредерик неприятно морщится и быстро оглядывается вокруг, словно ища помощи, но все, видимо, приняли положение зрителей. — Или испугались?       — Мне не страшно, я вас-то жалею! Да чтобы вы, да сыграли хотя бы одно мое произведение достойно, да быстрее вся Франция пойдет ко дну!       — Вы ни одну мою рапсодию не потянете, что говорить об этюдах! Я полностью уверен в своей победе! — раздраженно восклицает Ференц, скрещивая руки на груди.       — Хорошо, я принимаю ваш вызов! — после некоторого молчания говорит поляк, бесщадно кусая губы.       — По два произведения, один из которых обязательно этюд, вы меня поняли? И никак иначе! — почти рычит Ференц, обходя рояль и не сводя хмурого взгляда с Фредерика. Тот тоже решительно подходит к инструменту, оперившись на него рукой.       — Нужны ли вам ноты, мсье Лист? — насмехаясь, изрекает поляк. Венгр нервно кашляет и впервые отводит взгляд. — Или вы облагоразумили и решили сдаться без жестокого боя?       — Это вы сдадитесь первыми, мсье Шопен. — шипит Ференц. Фредерик остается доволен проделанной работой и чуть расслабляется.       — Что же, вы первый это начали, вам же первым и играть. — говорит польский композитор, отходя дальше от клавиатуры и останавливаясь около конца крышки. Венгерский хмыкает, но ничего не отвечает и садится на стул, поправляя концы фрака.       — Этюд до-диез минор. — с наигранной торжественностью озвучивает Лист и тут же играет. Шопен беззвучно вздыхает и прикрывает глаза.       Этюд быстрый и закончился всего за жалкие две минуты. Как только прозвучали последние аккорды, зал зааплодировал. Хлопали все, кроме одного человека — Фредерика. И люди, замечая это, неуверенно переставали одарять овациями пианиста.       — Это было омерзительно, мсье Лист. — грубо отрезает поляк, перекрещивая ноги. Слова его проходятся ударной волной по всем, включая самого венгра. — Где ваши басы? Я совершенно не слышал левую руку. Ваше исполнение слишком нервное, вы словно бежите от кого-то, и этот кто-то уже наступает вам на пятки, а вы все ускоряетесь и ускоряетесь. Вы не играете, вы бьете по клавишам! Я был в шаге от того, чтобы оборвать всю игру. Боюсь, я больше никогда не смогу посмотреть на этот этюд без жалости: он был так хорош, а вы его загубили! — яростно восклицает польский композитор, подходя ближе и ближе к венгерскому.       — Что же, посмотрим как справитесь вы. И тогда я уже посмотрю, насколько самоуверенны будете в себе. — бубнит Ференц, уступая место Фредерику.       — Благодарю. — саркастично отвечает поляк. — Раз первыми пошли этюды, то я, пожалуй, сыграю ля-бемоль мажорный.       В отличие от Шопена, Лист более внимательный и осторожный при игре соперника. Он ходит вокруг рояля, несколько секунд следит за пальцами поляка, качает головой и уходит.       Сейчас же зал не заливается аплодисментами — люди косятся на Ференца и наблюдают за его реакцией. Можно хлопать, восхищаться?       — Мсье Шопен, скажите, вы умираете? — задает неожиданный вопрос Лист, наконец останавливаясь на месте.       — А вы уже ждете? — не сдерживается и язвит Шопен, изогнув одну бровь. — Пока чувствую себя прекрасно.       — Тогда что у вас с музыкой? Это мажорный этюд? Почему он звучит так, будто вы вот-вот упадете без сознания? — венгр нарочно подгибает ноги и «чуть не падает», вовремя схватившись рукой за рояль. Некоторые личности не сдерживают смешка. — Вы звучите вяло, слишком лирично, вы просто неспособны нести радость людям. Ах, да, вы что-то говорили про то, что у меня не был слышен бас? Ха — а у вас совершенно нет правой руки! А, как мне помнится, главная мелодия всегда важнее баса!       — Это смотря чье произведение, мсье Лист. Хотя, для вас все же на один жанр, да? — гневно отвечает поляк, резко поднимаясь на ноги.       — Вам следует оставить личную неприязнь на потом. — с притворной улыбкой говорит Ференц, складывая руки в замок.       — Хорошо, оставлю. Прошу вас. — подражает его манерам Фредерик, указывая рукой на освободившийся стул, и отходит чуть ли не к самой дальней стене.       — Фа-минорный ноктюрн вас устроит, я надеюсь? — риторически спрашивает Лист, и ответом ему остается звенящая тишина. Пианист выдыхает и неуверенно нажимает на первые ноты.       Шопен слушает, чуть нахмурив брови, и тихо притопывает ногой. Вот уж не мог он ожидать, что такой человек, как Ференц, способен играть настолько трагично, настолько сурово и лирично. Разве похожие на него люди умеют так играть? Нет, не умеют. Просто этот венгр раскрыл еще не все свои карты.       Поляк слушает, жадно вкушая каждую ноту, словно вампир. Венгерская душа воет, тянется к людским рукам и отлетает от них, продолжая свою трагическую песню. Лист и сам уж больно расслабляется, опускает напряженные плечи, роняет кисти рук и даже смеет закрывать глаза. Шопен осознает, что не завидует его виртуозности, но в гениальности его игры может усомниться разве что глухой и слепой человек.       Музыка замолкает, но пальцы все еще непроизвольно нажимают последние клавиши. Люди восхищенно оборачиваются к Фредерику и ждут его реакции.       Поляк хлопает. Размеренно, громко, даже с неким презрением. Но хлопает. И все остальные следуют его примеру. Всего на миг на лице Ференца отпечатывается теплая и привычная улыбка, которая быстро сменяется неестественной холодностью.       — Я не думал, что такой шут, как вы, мсье Лист, сможете сыграть что-то такое. Но я не могу не признать, что это было неплохо. Конечно, до идеала это не все еще не дотягивает, но для вашего уровня вполне достаточно. — сурово критикует поляк, зачесывая вылезшие на глаза пряди назад. Конечно, врать о таком было довольно-таки трудно, и все же нельзя давать этому самовлюбленному ребенку повод для гордости.       Венгр ухмыляется и молча встает. По глазам все видит, гад.       — Ничего-ничего, мсье Шопен. Я все равно слишком близко к победе. — замечает Ференц. Фредерик недовольно цыкает и закатывает рукава рубашки.       — Вы что-то говорили про рапсодию? Давайте попробую. — уверенно предлагает польский композитор. Венгерский приглашающе взмахивает рукой, нахально улыбаясь.       Музыка течет сама собой, поначалу не очень быстрая, но после все больше и больше набирая темп. Лист выглядит расслаблено, потому что знает, что Шопену такое не под силу. И с каждым тактом эта уверенность все гаснет и гаснет, как медленно потухающий фитиль догорающей свечи.       Он неосознанно подходит ближе и ближе, пока не останавливается возле самой клавиатуры. Ни один аккорд Фредерик не раскладывает, хотя Ференц готов был спорить, что руки поляка не смогут брать такой диапазон. Как же глубоко он ошибался.       А польскому композитору только в радость видеть удивленный взгляд своего соперника. Да-да, пусть видит, что не только он может блистать! Ведь…       Дисгармония режет по ушам. Шопен испуганно смотрит на свои пальцы и пытается по слуху подобрать нужный аккорд. Лист победно улыбается.       — Можете начать с начала страницы, если вам так удобнее будет. — любезно предлагает он.       — Благодарю. — шипит сквозь стиснутые зубы Фредерик и начинает по новой. В этот раз ошибки быть не должно, не должно, не д…       Он ошибается еще раньше предыдущего места. Ференц сдерживает смешок.       — Вам следовало бы выучить сначала ноты, прежде чем играть. — язвит он, прикрывая глаза рукой. И все же венгр быстро убирает ее, потому что смотреть на сконфуженного врага — это что-то с чем-то. — Ну, если для вас это трудно, то…       Звонкий удар скачет к стенам. Лист не сразу осознает, что произошло, до тех пор, пока по щеке не растекается покалывание. Он хватается за нее и чувствует пульсирующий жар. Смотрит в глаза напротив и видит в них только гнев, злобу, открытую ненависть. И лишь на секунду сожаление.       — Не смейте говорить мне такое. Вам просто повезло, черт бы вас побрал! — горячо восклицает Шопен и мигом сходит с небольшой сцены, направившись к выходу. — Я не собираюсь больше здесь находиться. Наслаждайтесь своей бессмысленной музыкой, раз не можете ценить прекрасное!       Вокруг шуршат разговоры. — Лист все еще стоит на месте, держась за раскрасневшуюся щеку.       — Да ведь часа два назад мирно беседовали меж собой…       — Что же могло-то случиться, что они теперь как кошка с собакой?       — Не поделили, может, чего?       — Или кого.       — А я с самого начала говорил, что странный этот Шопен…       — Да ведь это же все Лист начал, а Шопен просто поддался ему.       Венгр выходит из своих мыслей только тогда, когда кто-то настойчиво хватает его под локоть и тащит куда-то прочь.       — Идемте, Ференц, идемте. — обеспокоенно шепчет Мари, протискиваясь сквозь людей.       Она заводит его в небольшую комнату и усаживает на стул, сама садится напротив. Венгерский композитор все еще держится за щеку, но теперь улыбается.       — Что случилось, Ференц? — спрашивает д’Агу, осторожно касаясь пальцами ладони Листа.       — Ох, Мари, я совсем забыл вас предупредить обо всем этом. Но, прошу, не волнуйтесь так. Фредерик это не со зла. — спокойно отвечает ей венгр, убирая руку от лица. Красный след медленно растекается в стороны.       — О чем предупредить? Ференц, я только сильнее начинаю переживать! — жалобно пищит графиня, нахмурившись.       — Мари, это все довольно долго объяснять, да и к тому же в зале все еще люди. — пытается отвертеться пианист, виновато потирая шею. Но девушка стоит на своем, подается к нему ближе и смотрит то на красное пятно, то в глаза.       — Ференц, мне нужны объяснения.       — Но…       — Нет, Ференц. Сейчас же. И пусть они там подождут. Мне важно знать все. — строго говорит д’Агу, опираясь локтями об оголенные колени. Лист мнется, отводит взгляд в пол и нервно стучит ногами.       — Только, пожалуйста, никому об этом не рассказывайте! Иначе все испортится. — жалобно просит он, слабо похлопывая от напряжения в ладоши. Графиня благодарно улыбается и торопливо кивает.       — Да-да, я молчок, нема как мертвец. Ну, ну что у вас там случилось? — шепотом спрашивает она, на всякий случай подойдя к двери и проверив, нет ли за ней кого-нибудь, после чего плотно ее закрывает. Насмехается ли графиня над ним так или относится серьезно к его просьбе, пианист не знает наверняка, но искренне хочет надеяться на второй вариант.       — Ну что же, между нами правда не было никакой ссоры. С пощечиной, конечно, Фредерик переборщил. Но, наверное, так выглядело правдоподобнее. Более естественно, что ли. — увидев на себе недоуменный взгляд, Ференц радостно хохочет и принимается объяснять более подробно.       Фредерик стоял возле окна, устремив скучающий взгляд на улицу. Весна пришла быстро и неожиданно, принеся с собой ослепляющее солнце. Снег растаял за первые два дня, и дороги залило небольшим слоем воды. Но так же весна принесла с собой остатки зимы — холодный и резкий ветер.       В подобную погоду Шопен любил оставаться дома, за музицированием, и завывания на улице становились его временным аккомпаниатором. Но Лист все время вытягивал его на улицу, говоря, что нельзя всю жизнь прожить в квартире. Поляк хотел поспорить, но не стал.       И поэтому сейчас, вместо того, чтобы находиться в своем доме за роялем и играть в спокойствии, он находился все в том же салоне д’Агу, наблюдая за раздраженными от мокрой обуви людьми.       — Фредерик! Отчего вы так грустны? — спросил подошедший к нему венгр. Шопен устало выдохнул и уперся локтями в подоконник.       — Ну а как вы считаете, Ференц? Этот гам я слышу чуть ли не каждый день. Вы все время затаскиваете меня сюда, уверяя, что будет не так, как в прошлый раз, но из раза в раз ничего не меняется. — его голос опасно срывался на странные хрипы, но поляк старательно сдерживал все в себе, переключая бóльшую часть внимания на улицу. — Я знаю здесь всех людей по головам, знаю их семью, друзей, знаю их родословную, наслышался уже сотен сплетен, и все, все об одном и том же. Замкнутый круг какой-то, ей Богу. — заключил он, косясь на друга.       Ференц коротко вздохнул, опираясь спиной о стену.       — Надо же что-то им обсудить, в самом деле. — неуверенно отвечает венгр.       — Ага. Рассказать все ту же историю, как Августин утопился в реке из-за долгов, повздыхать, повторить сотни раз, какой хороший был юноша и какую ошибку он совершил своим поступком, и разойтись. Об этом говорят одни и те же люди, Ференц. Это ненормально. — стоял на своем Шопен, уронив голову на руки.       — Я ув-верен, Фредерик, вы преувеличиваете. — сказал Лист, переводя взгляд на кудрявую макушку.       — А вы прислушайтесь. — предложил поляк. Венгр потер шею и все же замер умолкая.       — Как? Да не может же быть! Хороший был, и такую гадость сделать…       — Говорили, что посмертную записку нашли в квартире. Ох, уже и не вспомню, что написано-то было…       — Ну это и не важно, не важно! Умер же — вот, что важно!       — Им больше не о чем говорить. Истории кончились, и они перечитывают одну и ту же. — изрек Шопен, прерывая молчание между ними. Лист пораженно сдался. — Может, мы хотя бы на улицу выйдем? Там не так шумно и душно. — предложил он.       — Не ожидал, что вы решите пойти прогуляться. — с усмешкой сказал Ференц. Фредерик раздраженно фыркнул и направился к выходу, не сомневаясь, что венгр идет прямо за ним.       — Знаете, раньше я не мог и подумать, что буду общаться с вами столь близко. — произнес Лист, как только они вышли на свежий воздух.       — Видите, как в жизни все бывает. — сухо ответил Шопен, обвязывая открытую шею шарфом. На самом деле, он и сам довольно часто размышлял на подобные темы. Поляк всегда считал, что похожие на Листа люди будут его только отталкивать, что с такими хороших отношений в целом не выйдет. Но вот как, однако, играется с нами судьба.       — Как кошка поживает? — спросил он, чисто из любопытства.       Ференц замолчал, неловко кашлянув. Фредерик хмуро на него покосился и вздохнул. — Ни секунды не сомневался, что она у вас умрет.       — Нет-нет, что вы! Она не умерла! — спохватился венгр, заправляя растрепавшиеся волосы за уши. — Мы ее отдали. Вернее, Мари подарила. Одной своей подруге.       — Ну, хотя бы не отправилась на упокой. Надеюсь. — сказал поляк, нервно улыбаясь.       Они вместе дошли до привычного и уже полюбившегося им бульвара, послушали уличных музыкантов — в этот раз был дуэт флейтистов.       Пианисты долго там не задержались и пошли дальше, продолжая обсуждать все на свете. Казалось, что их последняя встреча была год назад и за это время накопилось столько всего интересного, что теперь они просто не могут больше держать это в себе.       — Знаете, Фредерик, мне кажется, что они, да и мы в целом, довольно однообразно живем. — неожиданно выдал Лист. Шопен нахмурился и посмотрел на коллегу исподлобья.       — Что вы под этим подразумеваете?       — Ну, я просто сложил все ваши мысли в одно высказывание. Им даже обсуждать-то нечего, не то, что нам. Мы, кажется, уже несколько раз играли одни и те же произведения, а сами-то об этом и не знаем! — воскликнул венгр, взмахивая руками.       — Вы бы перчатки надели, все же еще холодно. — предостерегающе сказал Шопен, возвращаясь к теме разговора. — Я рад, что вы наконец-то это поняли. Но что мы-то можем с этим сделать? Ничего. Придется просто смириться.       — Ну нельзя это так оставлять, Фредерик. Если не сделаем мы, то кто еще? — жалобно ответил венгерский композитор, доставая из кармана пальто перчатки и натягивая их на руки.       — Ну а что вы предлагаете, Ференц? Пусть какой-то несуществующий слух и потом сделать вид, что не причастны? — спросил Шопен.       — Нет, зачем же нам обманывать людей. Нужно придумать что-то иное. Что-то такое, что они будут еще долго обсуждать. Как того утопленника Августина. — и венгр погрузился в раздумья. Поляк удивленно на него покосился, но ничего не ответил.       Около получаса они прошли в тишине, не говоря более ничего. Ференц все еще пытался придумать что-то стоящее, а Фредерик давно уже оставил бессмысленные старания.       — А если мы сами станем центром этих сплетен? — неуверенно предложил Лист, чеша затылок.       — …Предлагаете утопиться? — спросил Шопен, чем вызвал у Ференца волну смеха.       — Ну что вы, что вы, конечно же нет! — сквозь хохот ответил он. Венгр понемногу усмирял свое веселье и, протерев слезы в уголках глаз, продолжил. — Надо что-то менее убийственное. Может, просто поругаемся?       — Если бы мы просто поругались, то это бы заметили только через месяц-другой. Согласитесь, громко мы никогда не ругались. — возразил Фредерик.       — Ваша правда. А если устроим музыкальную дуэль? — воодушевленно спросил он и расплылся в широкой улыбке. — Мы можем поругаться, и я вызову вас на дуэль! Уверен, эта новость еще долго будет держаться среди них.       — Ференц, вам как-нибудь по голове что-то ударит, так вы такими бредовыми идеями восхищаетесь. — усмехнулся Шопен. — Люди избегают быть центром сплетен, а вы, наоборот, рветесь туда.       — Но ведь это буквально на пару дней, Фредерик! К тому же нам необязательно ругаться всерьез: можно же просто подыграть, разве нет? — с азартом поинтересовался он. Поляк вздохнул и повернул голову к нему. — Совсем немного, Фредерик. Разнообразим и их, и нашу жизнь!       — Я попробую. Только давайте условимся сразу, что на слова мы не обижаемся! — предупредил польский композитор, потряся пальцем. — И не строим друг из друга кровожадных злодеев.       — Ну конечно, а как иначе? — счастливо прощебетал венгерский композитор. — Ах, это будет просто волшебно, я вас уверяю! Ведь можно же будет еще сделать импровизацию. Все будет выглядеть еще более реально! И…       — Ну так каков наш план? — нетерпеливо спрашивает Шопен, останавливаясь посередине дороги и скрещивая руки на груди. Лист останавливается следом за ним и стучит пальцами одной руки по внешней стороне другой.       — Хорошо, слушайте…       — И вы в самом деле не рассказали об этом мне? Право, Ференц, не будь вы такой душкой, я бы никогда вас не простила! — обиженно восклицает Мари, поднимаясь на ноги. Лист, испугавшись, что она сейчас пойдет рассказывать об этом всем, встает за ней следом.       — Мари, я был так увлечен этим всем, что совершенно не успел сказать вам. — виновато оправдывается венгр, с надеждой хватаясь за ее предплечье.       — Я бы могла подыграть вам двоим, к примеру, упасть в обморок! Не люблю, конечно, быть в сплетнях, но здесь это было бы ужасно завидно! Ссора между двумя гениальными музыкантами доводит графиню до потери сознания. — мечтательно бормочет она, грустно вздохнув. Ференц кривит губы и приобнимает ее за плечи.       — Мари, нас все еще там ждут люди. — тихо напоминает он. Девушка молчит и не шевелится, после чего вся расцветает.       — Они же все еще там. — задумчиво повторяет графиня и расплывается в широкой улыбке. — Ференц, вы не против, если мы продолжим вашу маленькую композицию?       — Д-да, почему нет?.. — неуверенно соглашается пианист, слабо улыбаясь. Теперь Мари не выглядит столь обиженной, и то радует.       Девушка мгновенно меняется в лице: сводит брови к переносице, вся распрямляется, а в глазах горит недобрый огонек. Мужчина сглатывает вставший в горле ком и выходит из комнаты следом за ней, возвращая руку на все еще слабо горевшую щеку.       Встретили их в зале удивленными шепотками. Лист сдерживает желание закатить глаза. За время их отсутствия ничего не поменялось.       — Ой, вы посмотрите, как же выглядит Мари…       — Видно, что-то и правда серьезное…       — Как же не идет ей эта хмурь к лицу.       — А этот Ференц за ней, как пес послушный плетется.       — Все, все, уходите! Не хватало мне только острых языков! Ну, что смотрите? Закончился спектакль! — гневно выстреливает д’Агу, руками взмахивая к выходу и выгоняя всех гостей. Люди что-то бурчат себе под нос, но послушно идут к главной двери. — Не должно вас волновать то, что происходит тут.       Как только выходит последний, в помещении некоторое время царит приятная тишина. Лишь по ту сторону раздаются отдаляющиеся голоса.       Мари тихонько хихикает, прикрыв рот рукой.       — Ну вот, какая жалость! Я теперь тоже замешана в конфликте двух талантливых музыкантов! — с наигранным ужасом говорит графиня.       — Все из-за меня! Я, я не смог вас остановить! — взмолился Лист, хватаясь за голову. Д’Агу тихо смеется и кружится до рояля.       — У Фредерика в самом деле не вышло сыграть вашу рапсодию? — вдруг спрашивает она, нажимая на случайные клавиши.       — Я сомневаюсь. Когда мы встречались, он играл ее довольно-таки прилично. Это тоже, скорее всего, была часть его импровизации. — задумчиво предполагает венгр.       В комнате на некоторое время повисает тишина, прерываемая отдельными нотами, вырывающимися из инструмента. Венгерский композитор устало вздыхает и опускается на ближайшую софу.       — …Фредерик будет сильно злиться за эту идею с дуэлью, да? — жалобно спрашивает Ференц, нервно хохоча.       — Не то что сильно. Страшно. Но как-нибудь переживем. Главное, по-настоящему с ним не поссориться. — задумчиво говорит Мари, осторожно захлопывая крышку рояля.