Жженые спички

      — Ференц, вы выглядите слишком испуганно для вашего обычного состояния. — недоверчиво изрекает Шопен, упираясь поясницей в край стола. Лист вот уже который час бегает по квартире туда-сюда, что-то все время бормоча себе под нос, и каждый раз, пересекаясь с непонимающим взглядом друга, виновато улыбается. Поляка это все начинает крайне раздражать — от безысходности он принимается настукивать ногтями ритм по дереву, и продолжает внимательно следить за мечущимся венгром. — Вы вроде как уверяли меня, что вам совсем не страшно выступать, разве нет?       — А кто боится? Я не боюсь. Совершенно не боюсь. Я спокоен, спокоен как никогда!.. — шепчет Лист, подбирая со спинки кресла свой фрак. Сегодня у него должен быть концерт, и он попросил Шопена побыть вместе с ним, пока тот готовился к выходу из дому. Конечно, это предложение показалось довольно странным, но отказать поляк так и не смог. Ведь однажды венгерский композитор поддержал его, так что хотя бы ради приличия польский должен постараться.       — Ференц, вы дрожите, как на морозе. Что с вами происходит? — нетерпеливо восклицает Фредерик и, решительно подойдя к венгру, хватает того за плечи, вынуждая остановиться.       — Все со мной в порядке. Просто небольшое волнение, со всеми бывает. — мягко возражает он, плавно убирая хватку со своих плеч.       — Волнение — это одно. А ваше состояние похоже на приступ сумасшедшего. — отвечает Шопен, но руки все же убирает, сложив их за спиной. Лист нервно усмехается и спешит в соседнюю комнату.       — Вы так говорите, будто в самом деле видели подобные приступы. — слышится его громкий голос, за которым следует шум перебираемой одежды. — Я просто хочу, чтобы все прошло как можно лучше и без всяких заминок!       — Такое происходит перед каждым вашим концертом? — насмешливо спрашивает Фредерик, отводя взгляд к окну. В другом помещении слышится подозрительный грохот, будто там что-то (или кто-то!) упало, и в главный зал вновь заходит Ференц, торопливо зачесывая волосы назад.       — Нет, но… Сейчас-то совсем другой случай! — негодующе отвечает венгр, взмахивая руками.       — Да? И какой же? — интересуется поляк, усмехаясь. Лист замолкает, пару минут стоит, не двигаясь, а после разгневанно фырчит и уходит. Шопен не сдерживает смешка и вновь смотрит на улицу за стеклом. — Не удивляюсь, что Мари от нас сбежала.       — Она не сбежала! — слышится отклик из соседнего помещения. — У нее просто… Просто дела, вот и все! Она обещала прийти! И я ей верю, Фредерик, и вам бы стоило!       — Фрак свой не потеряйте! — отвечает Фредерик, медленно приближаясь к роялю, стоящему без дела. В такой обстановке ему становится до смерти грустно. Потому что вроде нужно и помочь коллеге, а он и не знает как. Тогда хотя бы поиграет — может, легче станет.       — Вы, вообще-то, не меньше меня нервничали тогда, поклясться готов! — продолжает венгр, принимаясь застегивать на себе фрак. Поляк тихо хмыкает и садится за инструмент, почти беззвучно перебирая отдельные пассажи. — И пусть я и не видел вас до концерта, но после него вы были ужасно бледны! И, скорее всего, до него тоже…       — Ференц, вы говорите о совершенно разных вещах. И к тому же вы пропустили пуговицу на фраке. — подмечает поляк, косо посмотрев на вновь пришедшего друга. Тот отчаянно воет и принимается перестегивать. — Право, вам стоит выпить валерьянки. На вас смотреть без грусти нельзя. Ходите тут как потерянный и мебель в комнатах роняете.       — Да чем мне поможет эта валерьянка… — вздыхает венгр, поправляя ворот рубашки. Он пропускает последние слова поляка мимо ушей, с дельный интересом рассматривая ряд черных пуговиц. Но неожиданно Фредерик убирает руки с клавиш и встает. Ференц смотрит слегка удивленно за решительно подходящим к нему другом.       Шопен вздыхает и осторожно приобнимает Листа за плечи. Венгр смотрит на него слегка растерянно, но перестает теребить собственную одежду и тяжело выдыхает. Они стоят в таком положении, вслушиваясь в мерное дыхание друг друга, и ничего не говорят.       — Я не знаю, что со мной творится, Фредерик. — наконец шепчет венгерский композитор, виновато отстраняясь. Польский композитор отпускает его, скрещивая руки на груди. — Но спасибо, что вы все еще здесь.       — Не тратьте нервы попусту. Успокойтесь и соберитесь. — строго подсказывает Шопен, обходя друга и усаживаясь на софу.       — Да-да, я постараюсь… — отвечает Лист, поправляя рукав фрака.       Ференц еще пару раз меряет комнаты своими торопливыми шагами, внимательно оглядывает каждую, проверяя, не забыл ли чего. Поляк терпит первые двадцать минут, потом его терпение иссякает, и он чуть ли не насильно тащит венгра к выходу.       — Фредерик, а если я забыл что-нибудь? Надо же убедиться! — молит Лист, торопливо перебирая ноты в руках.       — Ференц, я клянусь, что засыплю вам грязного снега за шиворот, если вы сейчас же не прекратите этот цирк! — кричит Шопен, делая хватку на руке жестче.        С горем пополам они выбираются из квартиры и неторопливо шагают по улице в сторону театра. Выйти за несколько часов заранее было идеей польского композитора, и она была вполне правильной. Потому что теперь до начала оставалось чуть больше часа, хотя он пришел к венгерскому композитору за три.       — Вы получили письмо от своих родителей? — вдруг задает вопрос Ференц, поднимая взгляд на небо. Дневное солнце стояло высоко-высоко и больно слепило глаза, но тепла все еще не приносило.       — Да, хотя уже было потерял надежду. Последний раз они писали мне, чтобы поздравить с Новым годом. И потом вдруг замолчали. Я писал им очень много писем, но ни на одно не получал ответа. Я уже было надумал всего самого плохого и страшного, и тут вдруг от них приходит письмо. — отвечает Фредерик, покосившись на друга. Но, увидев у того на лице только интерес, расслабился. — Мы хотим встретиться в ближайшие несколько месяцев. Может, ближе к лету. — изрекает он, поправляя шарф. — Мой отец говорил, что хотел бы познакомиться с вами, вы его заинтересовали.       — Вы рассказывали своему отцу обо мне? — с неподдельным удивлением спрашивает венгр, опуская глаза на друга.       — Ну, конечно, и не раз. — хмыкает поляк, дергая Листа на себя. Тот не сразу понимает, что Шопен отвел его от темно-коричневой лужи. «Спасибо» застревает где-то в горле, остается только слабо улыбнуться. — Не очень хочется, чтобы вы пришли на концерт грязные.       — Чем мне нравится весна, так это тем, что темнеет позже. Можно хотя бы не в потемках идти. — быстро переводит тему Ференц, широко улыбаясь. — Szépség.       — Прошу прощения? — переспрашивает Фредерик, нахмурив брови. Венгр смотрит на него пару минут удивленно и не может понять, что же случилось. Осознание валится на него, как вода с крыши дома.       — Это мне стоит извиняться. — смущенно отвечает он. Но про себя этот факт запоминает.       — Ладно, забудем. — сухо бормочет поляк, откашлявшись.       Некоторое время они идут в тишине. Лист смотрит на свой портфель с нотами и про себя проверяет, не забыл ли чего, а Шопен разглядывает расцветающую повсюду природу. Вообще, цветущей ее назвать пока было нельзя. В некоторых местах все еще лежит снег: в этом году весна приходит довольно поздно. И все же первые цветы уверенно пробивались из-под земли.       — Знаете, я подумал… А, может, вы поедете со мной? — тихо спрашивает поляк, делая вид, что не замечает на себе заинтересованный взгляд. — Я предложил им встретиться в Чехии, и они вроде как были не против. Как только отец пойдет на поправку, мы хотим более подробно обсудить это все.       — Вы предлагаете мне поехать вместе с вами к вашей семье в Чехию? — радостно переспрашивает Лист, вызывая у поляка недовольный вздох.       — Вроде на французском с вами говорю, Ференц, а вы будто не понимаете… — бубнит Шопен, закатывая глаза. Но все равно улыбается.       — Ах, я буду только за! — восклицает венгр, чуть не выронив из рук портфель. Поляк хохочет и прячет руки в карманы.       — Позже поговорим. Сосредоточьтесь на концерте. — по-актерски важно изрекает Фредерик и открывает парадную дверь. Неужели они настолько быстро дошли? Листу казалось, что они должны были идти не меньше двух часов — и пусть, что тогда бы опоздали на концерт.       Пианисты заходят в здание театра; этот выглядит менее опустошенно, чем тот, в котором выступал польский композитор. Все вокруг белое-белое, свечи желтыми бликами отражаются повсюду: на потолке, на полу, на стенах. Людей очень много, и все в красочных нарядах. Они толпятся возле лестниц, разговаривают и учтиво улыбаются друг другу, обсуждая предстоящий концерт. Шопен и Лист стараются как можно лучше затеряться среди народа и пробраться к гримерке.       Их пихают локтями под бок, хватают за руки, путая с совершенно другими людьми, Ференц даже наступает какой-то даме на подол платья. Та испуганно взвизгивает и ударяет венгра по щеке. Разобрать, кто это был, у нее не получилось, потому что незнакомец уже ускользнул. Поляк наконец находит во всей этой суматохе друга и тянет его за собой прочь отсюда. Все же им удается пробраться в нужную комнату.       Фредерик громко хлопает дверью и прислоняется к ней спиной, тяжело дыша.       — Ну и сборище… — выдает он, пытаясь отдышаться.       Венгр кладет ноты на крышку рояля и поправляет ворот фрака. Сегодня ему впервые важно не только то, как он сыграет, но и то, как он выглядит. Странное и неизведанное ощущение, которое появилось по одной единственной причине.       — Я был уверен, что нас растопчут. — соглашается венгерский композитор, нервно посмеиваясь. Польский композитор заправляет пряди за уши и хмурится, ничего на это не отвечая. Он поднимает тяжелый взгляд на настенные часы и потирает переносицу.       — Видимо, придется мне вас провожать до выхода. — говорит он, переводя взгляд на непонимающего венгра. — Служащего нет. Они же всегда должны встречать? — риторически спрашивает Шопен. — До вашего выступления десять минут, и нам, к сожалению, стоит поторопиться. — добавляет поляк и уже было собирается открыть дверь, но чужая настойчивая рука пресекает это действие.       Фредерик как-то удивленно смотрит на Ференца и молчит, ожидая, что тот сделает дальше. Второй смотрит в ответ, покусывая губы от волнения и пытаясь выдавить из себя хотя бы одно слово.       — Szeretlek, Frederick. Te vagy a mai szorongásom oka. Nem akarom, hogy csalódj bennem, a legjobb akarok lenni Neked. Nem érdekel, mit mondanak az emberek — számomra az Ön jóváhagyása a legfontosabb. — шепотом, ласково и осторожно говорит Лист на своем родном венгерском, с каждым словом все крепче стискивая руку Шопена. — Lehet, hogy ma szörnyű hibát követek el, és gyűlölni fogsz, de könnyebb lesz a lelkemnek. Inkább gyónnék, mint hogy csendben éljek ezzel a bűnnel a szívemben a hátralévő napjaimban. — он хмурится, и до того смешно, что поляк не может сдержать тихого смешка. Венгр не винит его в том, что тот ничего не понимает. Так ведь только лучше, правда? — Ez vicces neked? Nos, nevess, nevess. Ez néha hasznos… Úgysem mondom. Túl gyenge vagyok, túl gyáva, hogy ezt a szemedbe mondjam. Ezt megmutatom. Megmutatom. És undort okoz, de azért megmutatom! — восклицает он, наконец разжимая пальцы и выпуская руку Фредерика из своей.       — И что вы мне сказали? — с несвойственным ему любопытством спрашивает Шопен, продолжая держаться за ручку двери. Ференцу хочется, чтобы она исчезла.       — Я сказал вам, насколько же банален сюжет той сонаты, что я играю. — дружелюбно улыбается Лист, зачем-то хватая ноты с инструмента. — Ну, пойдемте уже. Иначе опоздаем!       Польскому композитору непонятно, откуда в одно мгновение у венгерского композитора появляется столько уверенности, но он остается рад такому исходу событий. Уж лучше гордый собой, чем трусливый Ференц.       Людей нет, все вдруг опустело, будто никого и не было изначально. Они все теперь там, в большом зале, ожидают выхода своего композитора. Может, там и Мари, если она не обманула.       Лестница здесь широкая и красивая, с шелковым ковром. Венгр поднимается по ней вверх, скользя рукой по перилам, следом за ним — поляк. Пианисты идут молча — им больше не нужны слова, все осталось в той одинокой гримерной — даже их шаги приглушаются. Фредерик смотрит в одну точку, словно находится совершенно не здесь, и осторожно перебирает ногами. Ференц вертит головой во все стороны, разглядывая каждую деталь, каждую мелочь, и сжимает в руках листы. Ему нравится здесь все.       Закулисье просторное и светлое. В углу стоит белый рояль, по другую стену — несколько светлых стульев. А еще здесь бегает какой-то юноша. Он не сразу замечает пришедших пианистов.       — Ах, мсье Лист! — испуганно восклицает служащий, хватаясь за сердце, когда, обернувшись, видит перед собой виновато улыбающегося венгра. — Право, простите меня. Я был обязан вас встретить, но… — принимается было оправдываться он, активно жестикулируя руками.       — Нет-нет, вам не за что извиняться. Мой дорогой друг во всем мне помог. — мягко останавливает его Ференц, переводя взгляд на Фредерика. Юноша торопливо кивает Шопену, и тот кивает в ответ.       — Уже начинается. Выходите, как только будете готовы. — тихо осведомляет служащий, быстро посмотрев на часы, кланяется и отходит, покидая помещение. Его место занимает подошедший поляк.       — Видите, теперь вы трясетесь намного меньше. — изрекает он, слабо улыбаясь и обводя взглядом друга.       — О, я не трясусь, но внутри у меня полный хаос. Боюсь, как бы не перепутать ноты. — отвечает венгр, нервно посмеиваясь. И тут же его веселый настрой меняется на грустный, даже задумчивый. Поляк хмурится, не понимая, что же могло вызвать такую реакцию у венгра. Вроде бы ничего лишнего он не говорил. — Простите меня, Фредерик.       — За что? — ошарашенно спрашивает Шопен. Они смотрят друг на друга пару секунд, и Лист наконец делает шаг вперед, сокращая между ними расстояние. Дрожащими руками берет лицо польского композитора и приближается еще ближе, прикрывая глаза. Поляк понимает, что сейчас произойдет, и хватается за предплечья венгра, словно утопающий за ветку.       «Нет-нет, пожалуйста, Ференц, не делай этого», — так и кричит он у себя в мыслях.       Их губы соприкасаются — просто и легко, почти не дотрагиваясь друг до друга. Но Фредерик чувствует всю ту любовь, которую Ференц вкладывает в этот поцелуй. Чувствует, сколько же всего скопилось в этом постоянно веселом и энергичном человеке, чувствует, сколько же он пытается ему из этих чувств отдать. Шопен не двигается — кажется, даже не дышит — и Лист наконец отстраняется.       — Простите. — шепчет одними губами и широко улыбается. — Пожалуйста, придите в зал. Я очень хочу, чтобы вы послушали эту сонату. Я помню, что вам она нравилась. — и, чуть помолчав, добавляет. — Я люблю вас, Фредерик. Всем сердцем, разумом и душой. — венгерский композитор убирает руки с чужого лица и, постояв на месте еще пару секунд, улыбается, и выходит на сцену.       За дверью раздаются восторженные рукоплескания — поляк их почти не слышит. Собственное сердце громко стучит во всем теле, из легких выбивается весь воздух. Он торопливо оглядывается по сторонам и, убедившись, что в комнате никого нет, спешит уйти. Прочь, прочь отсюда, от этого места.       Щеки предательски пылают, кисти рук трясутся, как при горячке. Что, если их увидел тот служащий? Ах, это будет самым страшным позором за всю его жизнь. Поцелуй с мужчиной — это неправильно, это запретно, так не должно было быть. К тому же Ференц не выглядит, как один из таких… И теперь об этом может узнать весь Париж — от такого кошмара ему ни за что не удастся избавиться. До конца жизни он останется с этим позором. и все будут знать его не как композитора и талантливого музыканта, а как отвратительного и грешного человека, который посмел вступать в любовные связи с другим мужчиной. Конечно, слухи поползут во все стороны, и каждый будет приукрашивать эту историю, придумывая то, чего не было.       «Неважно, сейчас это неважно, главное — поскорее уйти отсюда», — думает он, сбегая по лестнице вниз.       Казалось бы, пару минут назад они вели светские беседы между собой, поляк думал, что посидит в зале, послушает и после здраво оценит его игру, они вместе посмеются с недавних переживаний венгра и на веселой ноте разойдутся, а, может, пойдут еще играть друг другу. Но вместо этого он сейчас бежит, как преступник с места преступления, все время оглядываясь по сторонам, в страхе, что концерт вот-вот кончится, и ему придется снова встретиться с Листом лицом к лицу. Сколько было людей, которые могли их увидеть? — «К черту сонату, к черту концерт, к черту Ференца…», — повторяет пианист про себя, толкая дверь.       Выход на свежий воздух мало чем помогает — вдохнуть все так же не получается. Невидимые руки всех людей Парижа сжимаются на его горле, они шепчут своими острыми языками ему на уши, что теперь и он грешный, что надо бы гореть ему в аду за это, что не заслуживает он ни славы, ни таланта, ни жизни в целом. Польский композитор старается делать вид, что не слышит их, оглядывается по сторонам и торопливо шагает в направлении к своему дому, весь съежившись и опустив голову. Пусть ему никто не встретиться. Ни одна живая душа. Потому что если он посмотрит хотя бы одному из них в глаза, то больше не выдержит.       «Какой стыд, какой позор… Как я теперь буду смотреть в глаза Мари? А Жорж? О-о, я больше никогда не смогу даже в их сторону взглянуть», — огорченно рассуждает он, кусая губы в кровь. Ему хочется избавиться от этой противной теплоты чужих уст, хочется стереть из памяти этот преданный, добрый взгляд. Почему, почему именно ему достался этот заносчивый, этот громкий, этот…       — Но разве ты ненавидишь Ференца Листа? — спрашивает зловещий внутренний голос.       «Конечно! Теперь я терпеть его не могу!» — отвечает сам себе Фредерик, вытирая алую жидкость с нижней губы. Неприятные мурашки проходятся по его спине.       — Ты уверен? — переспрашивает он. Мужчина готов поклясться, что услышал усмешку в его голосе.       Шопен не отвечает — сейчас пианист ни в чем не уверен.       — Ты тоже любишь Ференца Листа. И с этим ничего не сделаешь. — объясняет голос, словно маленькому ребенку.       — Нет. Нет, я не люблю его. Он мне противен! Мерзкий грешник, который впутывает в свои грехи и меня. — вслух возражает польский композитор, огорченно вздыхая. Руки неосознанно сжимаются в кулаки, ногти впиваются во внутреннюю сторону ладони.       — Ты любишь Ференца Листа и пытаешься это скрыть. Он хороший человек. И его грех тоже есть на твоей душе.       — Нет, нет у меня его греха. Он просто мой друг… Был… — вздыхает поляк, ускоряя шаг, словно собираясь сбежать от настойчивого голоса. Но тот следует прямо за ним, и Фредерик почти чувствует его злобную ухмылку. — Теперь он мне омерзителен. Я не желаю больше ни разговаривать, ни видеть этого ужасного человека! А какая-то тут может быть любовь?       — Правда?       — К-конечно, как иначе? Я не смел и думать о любовных связях с ним! — восклицает Шопен, убирая прядь волос с глаз. Ему хочется исчезнуть — быстро и в один момент, чтобы больше никто и никогда не знал и не помнил его. Вернуться в Варшаву, к своей семье и друзьям, и больше никогда не вспоминать об этом чертовом Париже.       — Он был для тебя очень важным человеком. Ты все делал для него, а он — для тебя. Вы встречались почти каждый день, проводя вместе очень много времени… — пугающий голос шепчет прямо возле уха, проводя невидимыми пальцами по плечам. Шопен ежится и сильнее кутается в свое пальто, морщась.       — Это было просто по дружбе. — неуверенно возражает польский композитор, пряча руки в карманах. — Все, перестань, замолчи! Я не желаю разговаривать с тобой!       — Тебе же не нравилась Мари. Никогда не думал, отчего такое могло произойти?       — Она была слишком… Она вела себя слишком по-девичьи. Слишком. — серьезно отвечает Шопен, понимая, что он просто так не замолчит. Ему нужно насладиться, увидеть, как же Фредерик терзает сам себя в этих переживаниях.       — Нет, тебе просто не нравилось, что его целует она, а не ты! Тебе не нравилось, что он больше проводит времени с ней, а не с тобой!       — Замолчи… — шипит Фредерик, пряча голову в плечах. — Будь проклят этот венгр с его грехом. Ну почему, почему он сказал это сейчас, зачем вообще сказал. Почему я должен мучаться из-за этого идиота? — он гневно оборачивается и хмурится. — И ты будь проклят, кем бы ты ни был! Почему ты все еще здесь?       — Ты не сможешь бегать от себя вечно. Когда-нибудь тебе придется признать, что и в тебе есть запретная любовь. — тихо говорит голос и исчезает. Замолкает. И неприятного холодка больше нет. Он наконец оставил пианиста в покое.       Фредерик задумался. Этот человек за полгода стал ему очень близким другом и верным коллегой, к которому можно было прийти и получить честную критику. Ведь именно Ференц всегда вытаскивал его из зоны комфорта, вынуждая общаться и знакомиться с людьми. А если бы не он, то Шопен, может быть, навсегда бы остался один-одинешенек. Именно Ференц не отвернулся от него, увидев холодность и безразличие в его глазах, а наоборот решил исправить все, обернуть в лучшую сторону. Всегда вертелся возле него, звал и туда и сюда. Не обижался на саркастичность и обидные шутки. Он ведь всегда хотел как лучше и старался для Фредерика. Как послушная собака, всюду ходил за ним, рассказывал всякие дурацкие истории и знакомил со своими друзьями. Если бы не Ференц, то Шопен с д’Агу, наверное, никогда бы и не поладили. Графиня навсегда бы осталась для него самовлюбленной сладостью, а пианист для нее остался бы скрытной личностью и «неправильным музыкантом». Он бы никогда не познакомился с Жорж, потому что всеми силами бы избегал салон Мари. Может быть, он так и остался бы один, без верных друзей. Но Ференц помог ему во многом, всегда оказывался рядом и был готов подставить дружеское плечо. Разве имеет Фредерик право так грубо отзываться об этом человеке?       — Нет, это другое. То был здоровый Ференц Лист. А этот больной. Страшно больной на голову. — противится поляк, путаясь в своих же ногах и чуть ли не падая. Но все же ему удается сохранить равновесие, опершись на стену. — Я презираю больного Ференца Листа. — фраза кажется настолько громкой, что вроде как разлетается по всем улицам и улетает вверх, как свободная птица. Польский композитор стоит на месте и хмуро смотрит себе под ноги. Ему казалось, что у такого человека если и есть грех, то очень мелкий. Но в тихом омуте черти водятся. И Фредерику стоило первоначально проверить этот омут. Но больше ничего не остается, кроме как повторить свою фразу: тихо, устало и разочарованно. — Я презираю больного на голову Ференца Листа…