Жженые спички

      Их губы соприкасаются — просто и легко, почти не дотрагиваясь друг до друга. Но Фредерик чувствует всю ту любовь, которую Ференц вкладывает в этот поцелуй. Чувствует, сколько же всего скопилось в этом постоянно веселом и энергичном человеке, чувствует, сколько же он пытается ему из этих чувств отдать. Шопен не двигается — кажется, даже не дышит — и Лист наконец отстраняется.       — Простите. — шепчет одними губами и широко улыбается. — Пожалуйста, придите в зал. Я очень хочу, чтобы вы послушали эту сонату. Я помню, что вам она нравилась. — и, чуть помолчав, добавляет. — Я люблю вас, Фредерик. Всем сердцем, разумом и душой.       Он отходит на небольшой шаг назад, а для Шопена это почти что пропасть. Поляк тянется за ним, пальцами ухватывается за запястье.        — Прошу вас, скажите, что вы шутите. — с тихой надеждой в голосе просит Фредерик, усиливая хватку.        — Я не шучу на подобные темы, Фредерик. — серьезно отвечает Ференц, но все равно улыбается. Так виновато, так грустно, что в груди у польского композитора все сжимается. На хрупком сердце медленно расползаются трещины, норовя сделать осколки.       Шопен вздыхает и слабо упирается лбом в чужое плечо, позволяя заключить себя в теплые объятия.        — Я вас тоже люблю, Ференц. — признается он, пряча расцветающий на лице румянец.       Сильные руки на миг пропадают. Поляк удивленно поднимает голову, и крик застревает у него в горле.       Вместо привычного Ференца Листа на него смотрит бледное, вытянутое и костлявое существо. Оно тянет свои длинные пальцы к Фредерику, что-то кряхтя. Вместо глаз — черные дыры, вместо сердца — острые шипы. Оно одето в костюм венгра, но им не является. Шопена всего трясет, он не может не отвести взора, ни убежать. Паника приковывает его к полу.        — Любишь? Так зачем жизнь мне испортил? — неистовый голос, похожий на шипение и скрип, неприятным звоном отзывается в ушах. Сотни, тысячи глаз смотрят отовсюду с ненавистью и презрением. Оно встает на четвереньки и бежит к Фредерику, громко стуча ногами по полу. Пианист истошно кричит и пробует сорваться с места, но что-то все равно придавливает его, не позволяя двигаться.        — Ты не Ференц, ты тварь, ты нечисть! Прочь, прочь! — хрипит поляк. А существо все ближе и ближе. Вот оно замедляется, растягивает свой рот от уха до уха и направляет один из своих острых пальцев к шопеновскому сердцу.        — Это ты нечисть. Тебе гореть в аду. — шелестит оно и вонзает острый конец в грудь пианиста.       Фредерик подскакивает на своей постели, весь в холодном поту и с тяжелой отдышкой. Он подносит правую руку к сердцу и крепко прижимает ее, словно боится, что оно вот-вот выскочит.       Совсем скоро четыре утра, а это уже второй кошмар за ночь. После того концерта они преследуют его постоянно. И это просто невыносимо.       Шопен шарит рукой по столу, находит спички и уверенно зажигает одну из них. Подносит маленький огонек к свече, на которой застыл потекший воск, и комната освещается недалеким светом.        — За что же мне это все, за что… Я же отверг, отверг. Так за что же ты продолжаешь меня терзать? — хриплым голосом спрашивает пианист. Голос его как шелест сухих листьев поздней осенью.       Он трет шею и сглатывает вставший в горле вязкий ком. Остается только надеется, что это не горячка или какая другая страшная болезнь.       Фредерик сидит, свесив ноги с кровати, и смотрит в пол пустым взглядом. Воск медленно течет по свече вниз, застывает, и за ним текут другие дорожки, как слезы. Шопен прикрывает глаза, делая глубокий вдох, выдыхает, потом следующий. И так много-много раз, пока сердце его не успокоится, придет в обычный ритм.       Свечу тушить не торопится, ставит обратно на стул и укрывается одеялом до подбородка. Держит глаза закрытыми, потому что знает — стоит их открыть, и ты снова очутишься в этом несправедливом и жестоком мире.       Весь Париж теперь снова кажется ему серым и скучным — нет рядом того яркого пятна, которое бы скрашивало этот злосчастный город. Фредерик мотает головой — нет, это грех, он не заслуживает даже просто мысли о себе — и прибавляет шагу. Поляк идет туда не к Листу, а к Мари. Мари тяжело, Мари тоскливо, Шопен в этом готов почти клясться. Они виделись день назад, и на графине лица не было.       С привычки чуть не открывает дверь: он был здесь так часто, что привык заходить и без стука. Но вовремя останавливает себя и три раза коротко стучит. Открывает ему служанка. Причем весьма напуганная. Она торопливо поправляет подол платья и пытается выдавить из себя приветственную улыбку       — Добрый день. Я могу вам… — договорить у нее не получается. Из соседней комнаты раздается треск разбитого стекла и женские крики. Служанка крупно вздрагивает и виновато косится на гостя, прикусив губу. — Я… Графиня… Ну, они… Нет, не стоит, наверное… Но сейчас просто… Им стоит побыть наедине. — лепечет она на грани понимаемого, устремив взгляд на свои туфли.        — Хорошо. Тогда… Передайте Мари, что я приходил. — просит Шопен, поправляя воротник фрака. Девушка едва заметно кивает и быстро закрывает дверь.       «Да уж… Сумасшедший дом», — думается ему.

      Все держалось на Ференце Листе. Если бы не ты, все было бы хорошо.

      Фредерику хочется закрыть уши, присесть и просто испариться. Но он идет дальше, все решительнее и решительнее, с каждым шагом сильнее впиваясь ногтями в руку.

      Они бы сейчас не ругались, если бы не ты…

       — Нет, нет, он сам виноват… Он знал, что так будет… — тихо отвечает поляк, скрипя зубами. Холодный ветер проходится по его плечам и улетает дальше.

      Ты разрушил им жизнь. Ты даже не знаешь, каков Лист в гневе.

       — Переживет как-нибудь. Не последний же день жизни. — язвит польский композитор, но уже громче.

      Ты слаб. Вместо того, чтобы признать свой грех, как Ференц Лист, ты его прячешь.

       — Я ничего не прячу! Он сам во всем виноват, сам! Ему стоило бы замолчать, тогда бы ничего не было! — кричит Шопен, хватаясь за голову. Прохожие замедляют шаги и устремляют свои любопытные взгляды на пианиста.       Поляк вздыхает, до боли оттягивает пряди волос и оглядывается. Эти презрительные, непонимающие глаза прожигают в нем дыры.       Ему кажется, что они знают, знают о его грехе. Что они ненавидят его и желают смерти, что они уже предрешили его судьбу, и он может и не надеяться на хорошее будущее композитора. Они втопчут его в землю и отправят гореть в аду. Такие им здесь не нужны.       Шопен торопливо уходит в другую сторону, подальше от этих взглядов. Но их провожающие глаза все равно слишком сильно чувствуются. До боли в коленях. Для них Фредерик как дикий зверек.       Он прикусывает губу. Этот Лист не стоит стольких страданий, стольких горестных мыслей. Это ведь его грех, да? Это он все начал, значит, это ему надо так мучаться, а не Шопену, правда же? Это ему надо гореть в аду, ему переживать, знают ли простые люди об этом.       Надо отвлечься. Он того не стоит. Поляк спускается в душное помещение почты, встречаемый радостным девичьим взглядом. Сейчас она кажется ему такой тошной, такой притворной, что хочется развернуться и уйти.        — Добрый день. Есть письма от Шопенов? — пустым голосом спрашивает Фредерик.        — Добрый день. Да, кажется, были, и два, если не ошибаюсь. — задумчиво говорит девушка и повернулась к шкафам. Она открывает самый близкий и быстро пересматривает пару стопок грязных конвертов, что-то бормоча себе под нос.       Шопен опускает голову и с дельным интересом рассматривает носки своих туфель.       — Да, вот они. Один от… — девушка поворачивает первый конверт к себе, чуть сощурив глаза. — Николя, а второй… — она поворачивает другой. — От Юстины.        — Благодарю. — он забирает письма из ее рук и сам читает имена. Николя и Юстина. Отец и мать. Как бы они отреагировали, узнав об этом? — Благодарю…       — Хорошего дня. — вежливо отвечает она, неловко улыбаясь. Пианист уходит, не сказав ей больше ничего.       На улице он сразу же неаккуратно открывает первый конверт, продолжая идти.

«Дорогой Фредерик, здравствуй.

Мне уже лучше, иду на поправку. Совсем скоро мы сможем встретиться. Очень жду этого. Пиши почаще, рассказывай, как живешь. Не забывай нас.

Николя».

      «Как же я могу вас забыть… Вы мне дороже всех…», — тоскливо думает он, и противные слезы подкатывают к глазам, а в горле неприятно загорается огонь. Пианист протирает пальцами глаза и с осторожностью кладет письмо в карман, стараясь успокоить разбушевавшиеся чувства.       Быстро открыв второе, Шопен принимается читать.

      «...Как ты там? Совсем не пишешь. Мы тоскуем, Фрыцко, без тебя, скучаем. Так давно не виделись, что, кажется, и не знакомы совершенно. Так мне хочется снова прикоснуться к тебе, поцеловать. Ты же мой сын, у меня сердце болит, когда я прихожу на почту, а от тебя писем нет. У меня на душе сразу плохо, я переживаю и вся не своя становлюсь. И девочкам сразу тревожно, и отцу твоему тоскливо.

      Я больше жизни жду встречу с тобой, мой милый. Мне так одиноко без тебя. Поскорее бы это бесщадное время прошло — я считаю дни до нашей встречи.

Отцу твоему лучше становится, он уже и в горячки реже впадает. А про тебя все так же говорит, просит тебя видеть.

Мы скоро встретимся, Фрыцко. Совсем немного осталось, и я снова смогу тебя обнять. Прошу, пиши нам хоть слово. Нам легче от этого будет.

Сердцем с тобой, мать».

      Слезы все же катятся по его щекам — поляк падает на ближайшую скамью и прижимает руку к глазам. Плечи судорожно вздрагивают, в горле жжет, а на душе так больно-больно. Фредерик кладет письмо возле себя и всхлипывает, сжимая губы в тонкую полосу.       Ветер неприятно пробирается под одежду — Шопену все равно. Он разочаровал всех тех, кто ему дорог. Он не сможет посмотреть своим родителям в глаза, не сможет обнять сестер. Он — монстр, он — грешник.        — Простите меня… Пожалуйста, простите… — жалобно шепчет пианист, прижимая обе руки к лицу. — Простите меня, мои дорогие, мои любимые… Ну почему я такой, почему не может быть все просто хорошо?.. Простите, я… Я вас разочаровал, я не оп-оправдал ваших надежд. Зачем я в-вообще согласился ехать сюда, я должен был быть с-с вами…       Он чувствует себя брошенным, одиноким и пустым. Пианист плачет; тихо, уткнувшись в свои руки. И ему неважно, кто и как на него посмотрит. Все потеряло для него смысл. Ничего его больше не держало в этом сером Париже.       На улицах постепенно темнеет. Шопен поднимает слишком тяжелую голову с рук и оглядывается по сторонам. Время пробежало мимо него слишком быстро. Фредерик встает на ноги и приглаживает растрепанные кудри назад. Глаза адски болят, держать их открытыми довольно трудно. Он выплакал все слезы, что у него были, и теперь в нем не было ничего.       Композитор вздыхает и направляется прочь с бульвара. Ему стоило бы прекратить приходить сюда. Ведь даже тут есть своеобразные напоминания об этом Листе.

      Ты слаб.

      Поляк выдыхает тихое: «Я знаю». То, что пианист отрицал столько лет, смог принять за считанные часы. Это было слишком. Даже для него.       Фонари постепенно загораются на улицах бледно-желтыми огнями, которые становятся все ярче и ярче. Шопен не знает, который сейчас может быть час, но подозревает, что совсем скоро восемь. Стоило бы пойти в свою квартиру, отоспаться и все переосмыслить, но вместо этого он плетется к салону д’Агу. Обещал же прийти.

      Ты идешь туда не ради Мари, а ради Листа.

      Фредерик вздыхает и машет рукой возле своего уха, словно пытается отмахнуться от назойливой мухи. Если раньше этот голос пугал и настораживал, то сейчас крайне раздражал.       — Не нужен он мне. Мари жалко. — устало говорит он самому себе.       И снова та же дверь, те же три коротких удара. Но открывает не служанка, а сама графиня, причем красиво одетая и довольно радостная. Она оглядывает его и пропускает внутрь.       — Добрый вечер, Фредерик. Мне сказали, что вы должны были прийти, но я не думала, что так поздно. — виновато смеется д’Агу, поправляя локон волос.       — Добрый вечер. Я искренне прошу прощения, не уследил за временем. — отвечает Шопен, кое-как выдавив из себя улыбку.       — Вы выглядите неважно… Все хорошо? — спрашивает девушка, закрывая за ним дверь. Пианист прячет в себе вздох и стягивает пальто.       — Все хорошо, просто в последнее время я плохо сплю. — говорит Фредерик, оглядываясь по сторонам. Да, у Мари почти никогда не бывает тихо. Даже сейчас у нее были гости: музыканты, поэты, и просто те, кто пришел пообщаться.       Д’Агу подходит к нему и тихо вздыхает — пианист невольно поворачивает к ней голову и встречается с парой грустных глаз. Будто пару секунд назад был совершенно другой человек.       — Ференца нет, он ушел несколько часов назад. Я не знаю, что с ним творится. Казалось бы, совсем недавно он шутил, смеялся и играл такую музыку… — ее нижняя губа дрожит, и Шопен невольно чувствует прилив жалости к ней. — А сейчас его словно подменили. Ходит злой, со мной почти не разговаривает. И играть перестал. Когда пытаюсь узнать, что случилось, начинает кричать и вот так вот уходить.       Мари устремляет свой взгляд на толпу и несильно сжимает маленькую руку. Фредерик потирает глаза и больно жмурится. Все вокруг снова вертится вокруг этого Листа, и ведь он понимает, что в один момент Шопен просто обязан будет к нему прийти и они поговорят. Поляк хочет верить, что такого не произойдет.        — Я уверен…        — Вы с ним поссорились, не так ли? — перебивает д’Агу, искоса посмотрев на него. Польский композитор выдыхает сквозь плотно сжатые зубы и закрывает глаза. — Он больше раздражается, когда про вас заговариваю. Но при этом у него такие грустные-грустные глаза…       — Ему просто не следовало говорить кое-что. — сухо шипит Фредерик, сжимая собственное запястье. Весь этот шум сливается в один, все вокруг неприятно мутнеет. — Ему просто следовало молчать, и тогда все было бы хорошо.       — Пожалуйста, Фредерик, поговорите с ним. Вы единственный, с кем он будет говорить нормально, я уверена. — просит графиня, положив свою руку на плечо поляка. Пианист вздрагивает и открывает глаза. — Да, порой Ференц не знает, когда стоит остановиться. Но… — девушка всхлипывает и стирает подступающие слезы.       — Нам нужно просто отдохнуть друг от друга. И если Ференц не глупый, то тоже это понял. — мягко отрезает Шопен. Д’Агу пару раз кивает и убирает кисть с чужого плеча.       — Может, вы и правы… — задумчиво изрекает она, приопустив голову.       — Мари! Мари, ну где же вы?       Графиня резко оборачивается и оглядывается.       — Прошу меня простить… — виновато произносит девушка и, растянув губы в улыбку, уходит обратно в толпу.

      Найди, найди этого чертового Листа. Посмотри, сколько страданий он доставляет Мари.

      Фредерик хмурится, сжимает руки в стальные кулаки и уверенно уходит прочь из салона. Ему уже все равно на неприятно колющие глаза, жжение в горле и головную боль. Ему надо разобраться с этим. Разве заслуживает д’Агу таких страданий из-за Листа? Нет, не заслуживает.       Пианист осматривается и пытается догадаться, куда мог пойти венгр в такое время. Кафе? Бульвар? Другой салон? Все три варианта наверняка неправильны. Разве пошел бы Ференц в кафе? Нет. В салон? Тем более, в таком-то настроении, да еще и не играющий даже Мари. А на бульваре Шопен сам недавно был, точно бы заметил его. Тогда где еще?       У поляка было еще одно место, но маловероятно, чтобы Лист был там. И все же проверить стоило.       Фредерик постоял на месте минуту-другую, усмиряя свой пыл. И как только он оказывается в состоянии, при котором мысли о нем не вызывают у него желание впиваться ногтями в руку, польский композитор идет в сторону самой ближайшей таверны. Если Ференц и захотел бы напиться, то вряд ли пошел выбирать себе хорошее место. А может, и напротив.       Шопен юркает в небольшой закоулок между двумя домами и переходит на другую улицу. Более запущенную и грязную, чем та, на которой живет он сам. И всему виной, по большей части, была именно та самая таверна.       Пьяницы сбегаются сюда слишком часто, пьют много, чуть ли не до потери сознания, обещая заплатить позже, а потом узнается, что денег у них и вовсе не было. Что делали с ними дальше, Фредерик решил не узнавать.       Чем ближе он к нужному зданию, тем сильнее все вокруг пахнет спиртным. Шопен уж было закрывает себе нос и собирается заходить в таверну, как вдруг оттуда вываливается Лист, громко смеясь.       — Miért kell nekem a nap, Monaco… — фальшиво распевает он, покачиваясь из стороны в сторону.       Злость новой волной вспыхивает в Шопене. Поляк решительно подходит к нему, хватает за руку и тащит подальше от таверны.       — Hé, hé! Hova viszel? Hozzád beszélek! Hova rángatsz?! — противится венгерский композитор, делая попытки вырваться из жесткой хватки.       Терпение поляка истекает — он резко поворачивается к венгру и со всей силы ударяет его по лицу.       Пощечина, кажется, слышна по всему Парижа. Ференц удивленно-испуганно смотрит на Фредерика, поднеся слегка трясущуюся руку к раскрасневшейся щеке.       — Фредерик…       — Да как вы смеете? Свинья необразованная! Вы не можете называть себя ни композитором, ни музыкантом, ни тем более человеком! Так бессовестно издеваться над девушкой способны только вы. — кричит Шопен, тыча в него указательным пальцем. Мимо проходящие люди смотрят на них, как на больных, и спешат пройти мимо.       — Фредерик, вы…       — Замолчите, замолчите! Не хочу слышать ваш отвратительный голос, ваши глупые мысли! Лучше бы думать учились, а не на фортепиано играть! — прерывает его поляк. — Вы безбожный монстр, который вечно желает, чтобы все было так, как захочется ему. Но, поверьте, я такого не допущу.       — Фредерик, прошу вас…       — Я на другом языке с вами разговариваю, или что? Какого черта вы все еще открываете свой грязный рот?! — польский композитор замахивается во второй раз и ударяет по второй щеке.       Ференц не может устоять на ногах и падает, но взгляду от друга на отрывает. Шопен смотрит на него, как злые короли смотрят на неподчиняющихся прислуг. Его руки все еще сжимаются в кулаки до побеления. Если бы венгр мог узнать, скольких усилий стоило поляку сдержать себя, чтобы не кинуться на него и в третий раз уже не с обычной пощечиной.       — Вы испортили жизнь всем, кому только можно! Вы испортили ее Мари, которая до безумства вас любит, вы испортили ее людям, которые терпели вас и наслаждались вашей бездарной музыкой! Вы испортили ее мне, мне испортили! Я верил, я надеялся, я доверился вам, а вы вместо того, чтобы оправдать все наши надежды, просто зарыли их в землю. — продолжает свою тираду поляк, широко размахивая руками. — Неужели вам нисколько не стыдно за все это?!       — Я…       — Нет, не говорите ни слова, мсье Лист! Вы мне противны, противны! Я ненавижу вас, я презираю вас! — Фредерик машет рукой в сторону Ференца, нахмурившись.       Между ними повисает молчание — польский композитор пытается отдышаться, а венгерский продолжает непонимающе на него смотреть. Щеки неприятно жжет, как и конечности после неприятного падения.       — И признание… Ваше глупое… Мне не нужно. — с тяжелым дыханием добавляет Шопен уже тише, стирая тыльной стороной ладони пот со лба.       — Ф-…       — Я попросил вас зат-… Заткнуться! Вы хоть что-то можете сделать нормально, как вас попросили, без вашего самовольства? — раздраженно бросает Фредерик, переводя взгляд со все еще сидящего на грязной земле Ференца на таверну. — И вот тут вы провели столько часов, вместо того, чтобы поговорить с Мари… У вас в самом деле нет совести, мсье Лист.       Венгр вздыхает и отворачивается. Поляк уверен, что через пару часов от этого разговора не останется и следа, и Ференц снова запоет свою песню сначала. И это его слишком огорчает.       Лист открывает было рот, чтобы ответить, но быстро останавливает сам себя и просто пожимает плечами, потерев раскрасневшуюся щеку рукой.       — Вы должны… Нет, вы прямо сейчас пойдёте и извинитесь перед Мари. — венгр смотрит на него удивленно, чем вновь злит поляка. — Она почти плачет, вспоминая ваши ужасные разговоры. Вы ведете себя как недоразвитый ребенок перед очень важной девушкой. Так что вы сейчас — вот в таком состоянии — идете и просите прощения. Молитесь, чтобы она пустила вас обратно. И это не обсуждается. Какой есть, такой и идите. Пусть знает, с каким чертом лучше не связывать свою жизнь.       Ференц огорченно вздыхает и поднимается на ноги, отряхиваясь от пыли со всех сторон. Фредерик оглядывает его, и на несколько секунд его посещает жалость. Но она быстро исчезает, стоило ему вспомнить, что сделал Лист.       — Наверное, перед вами я тоже должен извиниться?.. — быстро тараторит венгр, чтобы поляк не успел перебить. Глаза венгерского композитора полны вины и сожаления, но польский старается в них не смотреть.       — Мне ваши пустые извинения не нужны. Между нами даже дружбы больше не может быть. Я терпеть не могу подобных вам. — сухо отрезает Шопен, скрещивая руки на груди.       В глазах Листа в одно мгновение рушится весь мир. То, к чему он так упорно шел, сломалось за считанные секунды. Он ошеломленно разглядывает польского композитора и осторожно берет за предплечье, заставляя наконец посмотреть на себя.       — Нет, прошу вас, Фредерик…       — Не прикасайтесь ко мне!.. — брезгливо восклицает поляк, одергивая руку. — Вы со своим жалким грехом заставили страдать и меня! Ваша глупая шутка была совершенно ни к чему! Вам стоило сначала подумать, прежде чем говорить и делать что-то подобное! Вы насмехались надо мной! Вам было весело?! О, уверен, еще как было весело! Безбожник, грешник, монстр… Вы не человек и никогда не сможете им стать!       — Шутка?.. — только и спрашивает Ференц, поднимая брови.       — Да, мсье Лист, не стройте из себя дурака! — молит поляк, запуская пальцы в свои волосы. — Все же было хорошо, так чем я вам насолил? Зачем было так грубо шутить надо мной, показывать свою безбожность на всеобщее обозрение, так еще и вмешивать меня?! Разве я был настолько хорошей мишенью для посмешек? Почему вы решили испортить жизнь именно мне? Хотя, может, это и к лучшему. Может, Мари, Жорж или кому другому достанется меньше…       К глазам снова подступает влага, но Шопен быстро ее стирает, возвращая к себе прежнюю суровость. Нельзя показывать свою уязвимость перед ним. Он должен показать, что Лист ничего для него не значит. Так ведь можно доказать, что греха и не было, правда ведь?..       — Фредерик, вы все неправильно поняли…       — Я не желаю вас более видеть!.. Идите и извиняйтесь перед Мари. — дрожащим голосом приказывает он и торопливо уходит, оставив Ференца так и стоять возле таверны в полном непонимании.