Жженые спички

      Мари ожидает увидеть на пороге своей квартиры кого угодно, но только не грязного и пьяного Ференца. Они смотрят друг на друга несколько секунд, после чего Лист не выдерживает и опускает голову вниз, вздыхая.        — Мари, я… — начинает было он, но девушка быстро хватает его за руку и втаскивает в комнату, закрывая входную дверь.        — У вас кровь, Ференц. Откуда? Что случилось? — удивленно спрашивает она, продолжая тащить пианиста за собой. — Нужно промыть раны, иначе будет инфекция.        — Мари…        — Вы встретились с Фредериком? Это он вас ударил в лицо? Прошу, только не говорите, что он. — огорченно вздыхает графиня, заводя венгра в ванную комнату. Д’Агу подводит его к раковине и настойчивым движением заставляет наклониться над ней. — Боже, какой кошмар...       Лист пытается возразить, но из-за слишком сильного напора воды сказать толком ничего не удается. Венгерский композитор сумел лишь ухватиться руками за раковину.        — Хорошо, что вы вернулись… Я уж было чуть с ума не сошла, собираясь идти и искать вас. — приговаривает Мари, усердно смывая с лица Ференца остатки грязи.        — Мари, послушайте…        — Ах, не говорите ничего. От вас так сильно разит спиртным, что дышать нечем. — с укором восклицает графиня и тянется за близлежащим полотенцем. Насухо вытерев лицо, девушка торопливо осматривает его.        — Мари…        — Нет, я…        — Пожалуйста, Мари! Выслушайте меня! — нетерпеливо прерывает ее Лист, слегка нахмурившись. Д’Агу замирает на месте, неосознанно сжимая в руке полотенце. Ференц выдыхает. — Знаю, в последние пару дней я вел себя… Не самым лучшим образом. И, к несчастью, осознание того, насколько больно я мог вам сделать, пришло только сейчас. Мне стыдно перед вами, Мари, стыдно. Я каюсь, что во всей суматохе посмел забыть про вас и ваши чувства…       Он берет ее осторожно за обе руки и подносит их к своим губам. Графиня приподнимает голову кверху и рвано вздыхает.        — Право, Ференц, мне больно смотреть на это все. — только и может сказать она, осторожно освобождаясь из слабой хватки.        — Прошу, Мари, простите меня. Я не хотел, я был… — д’Агу слабо улыбается и подходит к нему ближе, пряча лицо в чужом, все еще грязном плече. Лист удивленно смотрит на ее макушку и аккуратно приобнимает рукой за спину.        — Вы такой дурак, Ференц. Мне смешно с вас. Смешно, хотя пару часов назад я чуть ли не плакала от страха и ужаса. — честно признается она, перебирая между пальцами складки на темном фраке. — Так нужно ли нам сейчас все это?        — Я не знаю… — шепчет венгр, осторожно поглаживая девушку по пояснице. Графиня недовольно морщится и отстраняется, виновато улыбаясь. Пианист запускает пальцы в волосы и тихо смеется.        — А я знаю. Это все нам не нужно. — уверенно говорит она, прервав недолгое молчание. Ференц пару раз согласно кивает и отводит взгляд в сторону.        — Это значит, что вы меня прощаете? — с тихой надеждой в голосе спрашивает он, потирая раскрасневшуюся шею.       Мари бегло оглядывает его: всего потрепанного, изорванного, с ссадинами и синяками, у которого на голове гнездо и от которого страшно пахнет вином.       Девушка почти обреченно вздыхает и смотрит на свое платье. Сбоку, чуть ниже подмышки, на бледно-пурпурном шелке она замечает коричневатое пятно, от которого ей становится до невозможности тошно.        — Конечно. Как же я могу вас оставить, — с сочувствием говорит графиня, слабо улыбаясь.       Листа удивляет, насколько же мерзкая сегодня намечается погода. Казалось бы, весна вот-вот наступит, люди медленно меняли свои теплые пальто на что-то более легкое, но внезапно, за один день, очень сильно холодает. Да так, что и перчатки никак не помогают согревать руки, что уж можно говорить про тело под пальто в целом.       И все же, для самого себя, Ференц решил куда-нибудь сходить и сыграть. Он не играл, кажется, только четыре дня, которые показались ему целой вечностью. Конечно, к роялю тянуло снова и снова, но он принципиально отказывал себе в этом, хмурился и уходил. Даже просто чертово прикосновение к клавишам напоминало о Шопене.       Венгр и не надеялся, что все между ними будет так, как в счастливых мечтах, но и такой жестокости от лучшего друга не ожидал. Бросил на четыре дня, избегал, отказывался разговаривать. Разве так можно поступать с человеком, который отдал тебе свое сердце на сохранение?        — Фредерик, пожалуйста, вы должны меня послушать! — жалобно воскликнул Ференц, наконец цепляясь за поляка. Он схватил того за плечо и насильно развернул к себе.        — Я. Не. Хочу. Вас. Видеть. — грубо отрезал Шопен, выворачивая свою руку. — Что из этих слов вам непонятно, мсье Лист? Я любезно вам объясню, только если потом вы уйдете с глаз моих.        — Фредерик, ну какой же я вам мсье Лист?.. Прошу вас, ну что же вы… — разочарованно протянул венгр, всплескивая руками. Парочка людей, находящихся в салоне, замолкли и повернули к ним свои головы. Шопен косо на них посмотрел и сморщился, поворачивая голову в другую сторону.        — Просто отстаньте от меня, мсье Лист. Не желаю вас ни видеть, ни слышать. — прошептал польский композитор, и на несколько секунд Ференцу показалось, что в его голосе скользят едва слышимое сожаление, грусть и терзание.       Шопен посмотрел на него, вздохнул и ушел, оставив Листа в салоне одного. Он был в толпе людей, окруженный столькими возможными собеседниками, и все равно чувствовал себя одиноко.       «Если бы он перестал все время убегать и мы бы поговорили, то ничего подобного бы не произошло!..», — горестно думает венгр, шагая по улице.       Так ведь было бы дело только в избегании. Вчера вечером Фредерик сам завел с ним диалог, больше походящий на монолог, побил и ушел. Разве можно так делать?       «Нельзя, конечно, нельзя… Но не могу же я такое сказать ему? Он еще больше разозлится», — Лист тихо воет и пинает ботинком лежащий на дороге камень.       Сильный и холодный порыв ветра «накидывает» волосы венгру на лицо. Безуспешные попытки бороться с этим не приводят ни к чему хорошему, поэтому пианист просто мирится с тем, что по улице ему придется идти как чучело.       А в мыслях композитор все еще переживает вчерашний вечер. Пытается понять, найти, зацепиться за что-то такое, что могло бы дать ему хотя бы слабую надежду на что-то хорошее.       Ничего подобного не было: были только крики, вздохи и болезненные пульсации, ощущающиеся по всему телу. Ференц машинально прикасается к локтю, на котором медленно расцветает синяк из-за неудачного падения.       Но Лист не обижается. Нисколько не обижается. Да, ему было досадно, да, ему было больно. Но позволить себе мысль о хоть какой-то ненависти к Шопену он не может.       «Как бы было хорошо, если бы кто-нибудь ранее ударил меня со всей силы по голове и сказал: «Для чего ты это делаешь? Знаешь же, что хорошим не кончится. У тебя все еще есть возможность оставить все, как есть!». Я бы послушался. Право, послушался. Если бы мне сказали, что все будет так, то непременно бы послушался», — размышляет венгерский композитор, шагая, понурив голову.       Шопен хотел сказать ему что-то, Лист был абсолютно в этом уверен. Но что именно? И успел ли он хотя бы намекнуть на это? Вопросы становились все труднее и труднее, а искать на них ответы было почти невозможно.       Ференц огорченно вздыхает и оставляет очередную попытку дойти до истины. Он выдыхает и коротко стучится в дверь одного из салонов. Все те дни, которые венгерский композитор провел без музыки, казались ему теперь целой вечностью. И сейчас стоило сыграть хоть кому-нибудь, чтобы избавиться от того неприятного осадка одиночества, что он сам себе же и сделал.       Открывает ему довольно пожилая женщина, со сморщенным лицом и угрюмым взглядом, проглядывающим сквозь стекла очков. Головы на три ниже самого венгра, она поднимает на него глаза и хмурится. Под ее взором пианист чувствует себя донельзя неуютно, но пытается не показывать этого.       — Добрый день. Княжна говорила, я могу приходить в любое время, и…       — Знаем мы, знаем. Но сегодня уж никак. Больна княжна, больна. После приходите, как в здравии хорошем она будет. — раздраженно перебивает старуха, отрицательно мотая головой, и ее очки съезжают вниз по большому носу. Лист выпрямляет спину и неловко улыбается, перебирая тонкие пальцы.       — Что же… Передайте княжне скорейшего выздоровления. — просит он, сглатывая вставший в горле ком. Женщина кивает и заходит обратно. Ференц уже собирается уходить, но из-за двери раздаются приглушенные голоса. Любопытство берет верх, и пианист замирает на месте, прислушиваясь.       — Кто приходил?       — Лист. Марта говаривала о нем, помнишь?       — Ах, припоминаю. Что же, и к лучшему, что вы его прогнали.       Голос княжны не кажется ему каким-то нездоровым, но это сейчас неважно. Ференца больше волнует их диалог.       «Что могла им такого сказать графиня Руже, что они так гневно отнеслись к моему визиту?», — огорченно спрашивает он у самого себя, отходя от чужого дома. Лист оглядывается назад, слабо хмурится и идет в противоположную сторону, к другому салону. — «Ладно уж, со всеми бывает. Может, день не задался…».       Назойливый ветер поднимается с новой силой, и Ференц, по воле судьбы, шагает прямо на него. Русые волосы взлетают во все стороны, мечутся туда-сюда и все сильнее путаются меж собой.       Венгр пытается вдохнуть, но в горле неприятно жжет. Боль не пропускает воздух в легкие, отчего Лист заходится недолгим кашлем.       Сквозь пелену подступающих от ветра слез он отыскивает переулок и быстро в него забегает. Здесь холодный монстр не сможет его найти. Ференц рвано вздыхает и плетется дальше, обходя груды мусора.       «Видимо, не только у них день не задается…», — подумал он, пытаясь пальцами разделить свои волосы. Выходило, впрочем, неплохо — только вот венгр буквально выдирал их — поэтому Лист и оставил эту затею.       Переулок выводит его на улицу, которая, казалось бы, находилась совершенно не в Париже. Вместо серого дома Ференц видит яркий, с красивым пейзажем на стене и невероятными цветами.       На лице уже было расцветает улыбка, но стоит венгру оглядеться по сторонам, как вся радость исчезает. Остальные здания мутные, старые, одинаковые. С пустыми окнами, ужасной вонью и обшарпанными дверьми.       Лист закусывает щеку изнутри и поворачивает направо, продолжая идти. И все же кое-что отличает эту улицу от других — это музыканты. Если обычно их можно встретить дай Бог на бульваре, то здесь они чуть ли не на каждом шагу. Правда, вслушиваясь, можно понять, что их музыка сливается в сплошную какофонию, но им это, видимо, не сильно мешает.       «Надо хотя бы узнать, что такого имеет против меня графиня… Иначе, чую, мы запутаемся», — решает он, поворачивая голову во все стороны. «Где-то здесь должен быть ее салон…»       С Руже они пересекались пару раз — и то, на вечерах у других. Чаще всего виделись в салоне д’Агу, обменивались короткими фразами, делились впечатлениями. После этого их разговор обрывался.       Он крепко сжимает кулаки и оглядывается по сторонам. Первым человеком, который бросается ему в глаза, становится совсем молодой белокурый юноша, показавшийся венгру очень знакомым.       — Прошу прощения, не знаете ли вы, где здесь салон графини Руже? —виновато останавливает он парня, слабо улыбаясь.       — Добрый день. В доме возле пекарни, на повороте. — объясняет прохожий, впрочем, не останавливаясь. Ференц благодарно кивает и медленно плетется дальше.       «Знать бы еще, где находится пекарня…», — задумался венгр, почесывая затылок. — «Думаю, это уже мои проблемы…».       Пианист оглядывается по сторонам — нет абсолютно ничего выделяющегося. Дом, дом, переулок, и снова дом. Лишь там, на конце улице, где в один момент дома кончаются, они выводят на площадь.       Венгерский композитор плотно сжимает губы в тонкую полосу и направляется к ней. Может, там людей будет больше, и тогда точно получится узнать, где пекарня, а далее и салон Руже. Ференц кивает собственным мыслям и прибавляет шаг.       Снега под ногами немного, но хрустит он довольно громко. Лист всякий раз, когда делает шаг, носком взрыхляет и притаптывает его. Таким образом позади него остаются совсем небольшие холмики плотного снега. Венгр остается доволен своей маленькой работой.       Он наконец выходит на широкую площадь, которая практически лишена снега, и оглядывается по сторонам. Справа, в нескольких десятках шагов, Ференц замечает столпотворение.       «Что там происходит?..», — проносится в его голове. Но выхода нет — Лист движется в их сторону, плотно сжав зубы.        — Pardon, но вы не знаете, где здесь пекарня? — спрашивает он у первого попавшегося на глаза человека. Тот оборачивается к нему, оглядывает с головы до ног и недовольно хмыкает.        — Этих пекарен здесь пруд пруди. Откуда мне знать, которая вам нужна? — грубо отвечает мужчина, отворачиваясь.        — Хорошо, спасибо… — неловко шепчет венгр и уже собирается уйти, как чья-то рука хватает его и втягивает в толпу.        — Jérôme, te voilà, idiot! Je t'ai dit… — женщина, осознав, что взялась не за того человека, торопливо разжимает хватку. — Pardon.        — Господи, это Ференц Лист. Прошу, давай уйдем отсюда, я не хочу, чтобы он и меня в пьяном приступе избил.        — Пусть только попробует это сделать.        — Все в порядке. — отвечает Лист и предпринимает попытку выбраться, как вдруг кто-то ударяет его локтем прямо по носу. Ференц прижимает руку к ушибу и только сильнее путается среди людей.        — Это не тот, который Лист?        — Тот пьяница? Похож на него…       Он слегка наклоняется, до разноцветных пятен жмурит глаза. Кто-то бьет его прямо в спину и венгр наталкивается на другого человека.        — Извините… — торопливо говорит пианист.        — Смотреть надо! — слышится гневный ответ. Лист вздыхает и оглядывается по сторонам.       «Как бы выбраться отсюда, не убившись…», — думает он. — «Придется идти напрямую».       Ференц принимается отводить людей руками в стороны, освобождая себе проход, и уже теряется в бесконечных «Извините», «Прошу прощения», «Пожалуйста, пропустите». Отовсюду слышатся возмущенные возгласы, но пройти все-таки удается.       Листа вталкивают в какую-то дверь, и он спешит скорее ее закрыть.       «Господи, что это только что было? Давно ли на парижских улицах стали собираться такие толпы», — думает венгр, медленно ощупывая все еще болевший нос. На нем наверняка сейчас есть покраснения, которые потом превратятся в синяк, но сейчас это все приносит лишь приглушенную боль. Нужно понять, куда его привели и где можно найти Марту.       Пианист оглядывается по сторонам: его окружает небольшой коридор, который ведет к залу, откуда доносятся людские голоса.       Ференц недоверчиво смотрит в дверной проем, заправляет прядь волос за ухо и вздыхает.        — Ах, право, Марта, хороший вечер! — различает он сквозь гам голосов. Лист видит, как Руже, сопровождаемая каким-то мужчиной, проходит мимо двери. — В прочем, у вас все вечера такие.        — Вы мне льстите, бесстыдно льстите! — смеется она, прикрывая рот рукой. — Но, право, мне радостно это слышать от вас!        — Мадам Руже! — восклицает Ференц, но слишком поздно — Марта вместе с мужчиной скрываются среди толпы. Венгр тихо стонет, закрывая лицо руками.       «Придется возвращаться туда, откуда вышел…», — горестно заключает он и направляется к залу.       Пианист входит в помещение, в котором стоит крепкий запах вина, морщится и пробирается сквозь гостей.        — Мадам Руже, постойте! Мадам Руже, прошу вас! — отчетливо приговаривает Лист, стараясь не потерять ее черную макушку из виду.        — Боже, он все же пришел… Я так надеялся, что хоть сегодня не увижу его рожу.        — Таким кретинам надо быть везде и всегда, Августин.        — Марта! — вдруг выкрикивает он неожиданно даже для самого себя.       Люди вокруг замолкают, графиня и ее спутник останавливаются и оборачиваются к нему. Кажется, что присутствующие словно замыкают их двоих в круг и внимательно следят за каждым движением, словно в зоопарке. В горле встает неприятный ком.       «Хотел поговорить наедине, Ференц Лист? Нет уж, говори на людях…», — раздраженно язвит он в мыслях, оттягивая край рубашки.        — Ференц?.. — непонимающе спрашивает Руже, изгибая бровь. Она осторожно отстраняется от своего спутника, до этого виновато извинившись, и складывает руки на груди.        — Что вы сказали им, мадам Руже? — задает вопрос Лист, сжимая и разжимая руки. — Почему люди избегают меня, упоминая вас? Что вы сделали, что они возненавидели меня?        — Я не понимаю, о чем вы, Ференц. Соизвольте объяснить, что все это значит? — шипит Марта, встрепенувшись. Лист стискивает зубы до скрежета и глубоко вдыхает, выдыхает.        — Все вы прекрасно понимаете, мадам Руже, просто в очередной раз хотите меня дураком выставить. — сдержанно произносит пианист, приподнимая подбородок.        — Совсем уже с ума сошел?        — Вина надо было меньше пить…        — Я прекрасно слышу вас всех!.. — как-то обиженно отрезает он, оборачиваясь к людям. Они внимательно-негодующе смотрят на него, но все-таки замолкают. — Благодарю…        — Я не пытаюсь выставить вас дураком, Ференц, это вы скорее желаете выставить меня на посмешище. Говорите черт знает о чем, так и меня во всех грехах обвиняете. — она притихает на некоторое время, задумчиво постукивая указательным пальцем по кольцу, после чего добавляет, — Ференц, вы не пили сегодня? Я не думаю, что вы могли бы нести такую чепуху в здравом рассудке.        — Да как вы можете такое обо мне говорить! — голос его предательски дрожит. Марта сдерживает улыбку и прячет ее в жалости. Венгру хочется забыть о всех нормах этикета и ее ударить. — Вы наболтали чего-то людям, чего-то очень плохого про меня, и сегодня, куда не пойду, везде только плохое обо мне. Что, что я вам сделал, мадам Руже? Почему вы решили настроить людей против меня? — спросил Ференц. Графиня презрительно нахмурилась.        — Что сделали? Что сделали? Не мне — Мари! Признайтесь, вы избили ее, когда были пьяны. Она пыталась вас вразумить, а вы бросились на свою невесту с кулаками, — решительно говорит Марта, неодобрительно качая головой. Между людьми проносится тихий шум.       Лист весь бледнеет — кажется, все его волосы поседели в одно мгновение. Избил? Мари? Когда был пьян?        — Эт-то клевета! Я бы ни за что не избил мадемуазель д’Агу, в каком бы состоянии не находился. Признаю, в последнее время я часто притрагивался к спиртному, но чтобы поднимать на нее руку — никогда в жизни! — протестует он, но, кажется, звучит это неубедительно. Рубашка начинает его душить.        — Она прибежала к моему дому со слезами на глазах, на ее прекрасном личике было столько крови, что я и не признала сначала. Она плачет, умоляет впустить на ночь, и приговаривает: «Пил, пил, и не желает видеть меня в одной с ним квартире». Хотите сказать, я выдумала это? — раздраженно-риторически спрашивает Марта, притопнув ногой.       Его загнали в тупик — со всех сторон на него давят людские презрительные взгляды. У него нет ни шанса выйти сухим из воды — он уже осквернен. При этом сам не до конца зная, за что.       В толпе слышатся одинокие аплодисменты. Все вокруг удивленно смотрят на место, откуда исходит звук. Люди медленно сторонятся и присутствующие видят плавно хлопающего Шопена.        — Браво, Марта, бра-во. — холодно проговаривает он, приближаясь к ним. Лист смотрит на него со слабой надеждой в глазах, но в чужом взгляде видит только ненависть и — совсем немного, почти незаметно — жалость.        — Ах, вы вдвоем решили поиздеваться надо мной?! — нетерпеливо взвизгивает графиня, вздернув подбородок.        — Почему нет? Вы сделали то же самое с мсье Листом. — сухо отзывается поляк, последний раз хлопнув в ладоши. — Вся в крови? Плачущая? Право, Марта, вы заставляете меня улыбаться. Я виделся с ней совсем недавно, она была целая и невредимая, веселилась в своем салоне. Как-то быстро зажили ее раны, не находите? — Фредерик играется с ней, как кот с мышью, чем очень злит саму Руже.        — Она пережила вместе с ним за эти пару дней слишком много, так что не вижу ничего в этом плохого!.. — протестующе продолжает графиня.        — Что же, не желаю более продолжать этот бессмысленный спор. Но сцену с мадемуазель д’Агу вы устроили знатную, признаю. Буду вспоминать и смеяться с нее. А до тех пор — прощайте. — после недолгой тишины произносит он, низко поклонившись.        — Вы, да смеяться? Фредерик, я вас не узнаю… Разве… Разве вы верите ему? — негодующе спрашивает Марта, делая шаг к нему навстречу.        — Не желаю больше говорить с вами, мадам Руже. Могу сказать только одно — вы осквернили мсье Листа, и себя заодно. Я разочарован в вас. — Фредерик цокает языком и, чутка грубо схватив Ференца за руку, тащит его прочь.        — Ах, разочарованы? Ну и разочаровывайтесь! Катитесь к черту, нужны вы нам тут. Других музыкантов найдем, получше вас! — с каждым их шагом голос Руже становится все тише и тише, пока совершенно не тонет в поднявшемся людском говоре.        — Фредерик, я… — начинает было Лист, но понимает, что произнести он толком ничего и не сможет.        — Молчание вам к лицу, мсье Лист. — замечает Шопен, обвязывая вокруг своей шеи шарф.        — Фредерик, пожалуйста… — венгр жалобно смотрит на поляка. — Называйте меня как угодно. Дураком, идиотом, грешником. Но только не «мсье Лист», молю. — Ференц протирает глаза пальцами. Польский композитор молчит немного и наконец завязывает шарф.        — Пойдемте уже, Ференц. У меня пока побудете. — уверенно говорит Шопен, открывая перед Листом дверь.

Значит ли это, что все еще можно вернуть?