Жженые спички

      — Проходите. — коротко бросает Шопен, пропуская Листа в свою квартиру. Венгр переминается с ноги на ногу, сжимая руку в руке, и неуверенно заходит. Казалось бы, он бывал тут так часто, значит, должен входить как к себе домой, но сейчас все здесь казалось совершенно чужим.       — Простите за это все, и за то, что было у… — начинает было Ференц. Фредерик останавливает его, едва не коснувшись рукой его рта, и слабо кивает.       — Пустые слова нам сейчас ни к чему. Ваши извинения ничего не сделают. — со знанием дела говорит поляк, снимая туфли и проходя в гостиную. — Если от этого вам будет легче — считайте себя прощенным.       — Вы не держите на меня зла? — с небольшой надеждой в голосе спрашивает венгр, проходя за ним следом.       — Мне все равно. — холодно поправляет Шопен. — Вы предпочитаете чай или кофе?       — Фредерик, разве мы не можем поговорить? — серьезно, но так грустно задает вопрос Ференц, преграждая путь собеседнику. Они стоят слишком близко — проклятое шопеновское сердце бьется быстрее — и польский композитор невольно отступает назад, стараясь сохранять безразличие в голосе.       — А разве это имеет смысл? — риторически спрашивает Шопен и вздыхает, потирая веки пальцами.       — Фредерик, вы меня любите? — неожиданно вырывается у Листа, сжимавшего руки в кулаки.       — Оставьте, оставьте эти детские игры! Я не понимаю ваших глупых шуток. — слова предательски срываются на крик.       — Фредерик, вы…       — Замолчите. Не желаю вас слышать, мсье Лист. Я попрошу слугу, чтобы он заварил вам чай. Может быть, напиток поможет освежить вашу голову. — строго прерывает поляк и, круто развернувшись, уходит.       «Конечно, глупый Ференц Лист, тебе невмоготу было смолчать», — разочарованно думает Ференц, запуская пальцы в волосы и с силой их сжимая. Он вяло опускается на софу и закидывает голову на спинку, тяжело вздыхая.       Шопен возвращается через пару минут с двумя чашками чая и ставит их с отчетливым стуком на стол. Видимо, идея со слугой ему не понравилась.        — Я настолько омерзителен? — на выдохе шепчет венгр, выпрямляя спину. Поляк смотрит на него косо, хмурится и скрещивает руки на груди.       «Если они знают про ваш грех — то, скорее всего, да. Для них вы будете самым мерзким человеком на всем свете», — рассуждает про себя Шопен. — «Но если не знают, то дело в другом».        — С какой стороны судить. — холодно изрекает он, подвигая одну из чашек ближе к собеседнику. — Пейте, остынет.       Но Лист не шевелится: устремляет стеклянные глаза в потолок и суетливо перебирает пальцы. Шопен тихо выдыхает сквозь плотно сжатые зубы.        — Я без понятия, мсье Лист, почему они…        — Мари им что-то рассказала. — прерывает его венгр таким сухим голосом, что на секунду поляку становится не по себе. — Вы же и сами это знаете. И точно знаете, что она сказала, ведь так? — серо-голубые глаза метнулись на собеседника.        — Нет, я не знаю. Ведь если бы знал, то сказал бы вам об этом. — серьезно отрезает Шопен, впившись ногтями в предплечье.        — А если бы не сказали? Если бы вы настолько возненавидели меня, что решили скрыть это? Солгать мне? Прямо как Мари… — губы Ференца угрожающе дрожат. Он отворачивается и торопливо протирает глаза пальцами. В шопеновской груди болезненно кольнуло. — Никто из вас двоих со мной не хотел говорить. Вы ведь тоже поверили ей, что я ее избил, да? — он поворачивается и смотрит на Фредерика такими грустными глазами, что поляк в глубине души начинает сожалеть о своих действиях. Венгр тихо шмыгает носом. — Этому бы кто угодно поверил. А ведь тогда она сама на меня кинулась. Я просто напился, вот и начал кричать, а она посуду начала бить. Я никогда на женщину руку не поднимал, не поднимаю и не подниму. Но, видимо, вам легче принять другую правду.        — Я не говорил, что поверил ее словам.        — Вы подразумевали это. — противится венгр, наконец протягивая руку к чашке и поднося ее к губам.        — Когда же? — с дельным интересом спрашивает поляк.        — Тогда, когда с кулаками на меня накинулись. — с усмешкой отвечает Лист. — Ни слова не дали мне сказать. Все кричали и кричали. Представьте, в каком я был недоумении…        — Вы были пьяны. Я сомневался, что вы сможете сказать что-либо. — неуверенно поправляет Шопен.        — Я выпил всего пару бокалов. Я не был так сильно пьян, чтобы не смог говорить.        — Откуда мог я это знать? — Фредерик громко выдыхает и закрывает лицо руками, опершись локтями о колени. До смерти было стыдно.        — Ладно вам, что было, то прошло. Мне тоже не стоило так себя вести. — со слабой улыбкой говорит Ференц и уже было хочет положить ладонь на чужое плечо, но одергивает себя и лишь вздыхает. Атмосфера нагнетающая. Молчание, установившееся между ними, душит. Лист спешит сменить тему разговора. — Но если вы не знаете, что сказала обо мне Мари, то почему указали на это мадам Руже?        — Услышал. Случайно. — торопливо оправдывается Шопен, убирая руки от лица и переводя взгляд на собеседника. — Услышал один раз, второй. И каждый рассказывал по-своему. Кто-то говорил, что она без сил приползла к порогу дома Марты, кто-то, что прибежала вся в слезах, а кто-то даже, что Марта сама к ней пришла, потому что Мари написала ей письмо. Пускать слухи дело простое, но чтобы сделать это правильно — нужно быть Богом.        — И… И давно этот слух пустился?        — Дня два назад. — задумчиво отвечает Фредерик. — Вам стоило бы поговорить об этом с Мари. Боюсь, я здесь вам не сильный союзник.        — Мари не скажет мне ничего… — Лист закидывает ногу на ногу. Шопен оглядывает его и отворачивается, подперев подбородок рукой.        — Она тоже так говорила. — тихо говорит он.        — Простите?        — Мари тоже говорила, что вы не расскажете ей ничего. И просила меня поговорить с вами. Она была уверена, что объясните вы все только мне. — Фредерик бросает косой взгляд на Ференца.        — Она в самом деле вам так сказала?.. — с удивлением в голосе переспрашивает венгр.        — Да. Я же и шел тогда, чтобы поговорить с вами, а вышло…        — Нет-нет, простите, я не о том. Она в самом деле сказала, что я с ней не буду говорить? — Лист придвигается чуть ближе, и Шопену невольно приходится вжаться в подлокотник софы. — Пусть Бог меня покарает, если бы я не стал с ней говорить. Я сколько раз пытался ей все объяснить, но она и слышать меня не хотела! Разве я мог насильно заставить ее?        — Не могли, безусловно. — соглашается Фредерик. — Но ведь вы вернулись к ней, так? Значит…        — Нет, она и тогда меня слушать не желала. Прерывала, прямо как вы тогда. Вы даже сейчас не захотели со мной говорить. Если у меня не получилось поговорить с вами, то не получится и с ней.        — Ференц, она ваша возлюбленная… Пока что таковой является, если уже не разлюбила вас. С Мари вы поговорите, вы обязаны поговорить. Чего бы это вам не стоило. — Шопен чувствует, что сует нос совсем не в его дело, но если он этого не сделает, Лист так и не пойдет ничего делать. Этого чертового венгра пока в бок не ткнешь — ничего делать не станет. — Или так и хотите, чтобы вокруг вас сплетни плели?        — Вы говорите, словно это так просто… — с вздохом говорит Лист, вяло улыбаясь.       Фредерик пожимает плечами и поднимается на ноги.        — Дело ваше. Я настаивать не буду. — отзывается он, подходя к окну.        — Тогда мне придется идти к ней. — с усмешкой отвечает венгр.

***

      — Мари, пожалуйста, вы должны меня послушать! — молит Лист, слишком резко хватая ее за запястье.       — Отпустите меня! Нам не о чем с вами говорить, Ференц, я все и так поняла! Убирайтесь прочь! — почти кричит девушка, вырывая руку и отходя в противоположный угол комнаты.       Венгр стонет и закрывает лицо руками. Он пришел всего пару минут назад, не успел толком ничего сказать, а графиня уже пытается выгнать его. Не самое лучшее начало примирения.       — Не вы ли просили Фредерика поговорить со мной? — жалобно восклицает он, уставившись на Мари. — Мы с ним… Поговорили. Так почему не можем и с вами?       — Ну конечно, опять вы со своим Фредериком! Конечно, с ним лучше, чем со мной, не так ли? — возмущается она, обернувшись к Листу. Пианист застывает на месте, нахмурив брови.       — Мари, я не совсем понимаю…       — И не нужно, забудьте! Но говорить я с вами не намерена! Идите прочь… Не желаю находиться с тем, кто чуть не убил меня!       — А вот это, прошу простить, вы уже придумываете! Когда такое было? — Ференц решительно подходит к ней, нахмурив брови.       — Все тогда же. Просто вы были настолько пьяны, что теперь уж и не вспомните. А я все помню. — д’Агу скрещивает руки на груди и вжимается спиной в стену, смотря куда угодно, но только не на него.       — Нет, Мари, я все прекрасно помню. Не было ни раза, когда я вас чуть не убил! — Лист взмахивает руками вверх и ударяет себя по бокам.       — А когда удушить меня старались, оттого что я вас спать уложить пыталась, тоже помните? — язвительно спрашивает она и, не дождавшись какого бы то ни было ответа, отталкивает его. — Отойдите от меня, Ференц! Вы страшный и злой человек, я вас боюсь.       — Пару дней назад клялись мне в вечной любви, а теперь боитесь? — негодующе язвит Лист. Д’Агу обходит его и встает в проеме, ведущем в темный коридор.       — Пару дней назад я не знала вас. Я знала того, кого вы из себя строите! — яростно оправдывается она.       С улицы раздаются удары грома. Быстрые-быстрые капли дождя бьют по окну, деревья угрожающе раскачиваются из стороны в сторону от сильного порыва ветра. Графиня отворачивается от пианиста и принимается наблюдать за бушующей природой.       Лист громко вздыхает и падает на софу, откидывая голову на спинку и прикрывая глаза. Да, это совсем не так просто, как на то рассчитывал Шопен. Венгр устало протирает веки пальцами.       Что теперь делать? Продолжать пытаться заставить Мари поговорить будет очень глупо и неправильно. Д’Агу, словно загнанный зверек, бьется из угла в угол, вырывается из его рук и говорит только поверхностно, не желая углубляться в такую тему. Это точно будет провал.       — Зачем вы тогда пошли к мадам Руже? — он прерывает молчание между ними очередным вопросом, даже не надеясь получить на него ответ. Слишком резкий, застающий врасплох. Графиня не будет на такой отвечать серьезно — «она выше этого».       — Потому что она мой друг. Я не знала, к кому еще идти. — холодно отрезает д’Агу, заправляя кудрявый локон за ухо.       — У вас столько поклонников, на чьих плечах вы могли бы излить свои слезы, но вместо них вы выбрали мадам Руже? — язвительно переспрашивает Лист, нетерпеливо постукивая каблуком.       — Какая вам разница, кому я пошла изливать душу? Поверьте мне, в последнюю очередь это касается именно вас. — если бы она стояла к нему лицом, то Ференц увидел бы, как она грубо кусает свои губы, чуть ли не прокусывая их.       — А мне кажется, что меня это касается в самую первую очередь. Это же связано со мной, разве не так? — венгр неторопливо встает на ноги, опершись о мягкий подлокотник. — Почему именно мадам Руже, Мари?       Грянул гром. Дверь спальни графини медленно открывается, и оттуда выходит юноша, быть может, лет двадцати трех. Лист удивленно смотрит на него, широко распахнув глаза.       — Вы не считайте, Ференц, что вы для меня один единственный. —хладнокровно объясняет д’Агу, обходя пианиста и подходя к незнакомцу, которого, казалось, эта встреча никак не волновала. — У меня тысячи почитателей и, поверьте, я быстро найду вам замену.       — Я и пытаюсь так сделать, чтобы этого не произошло. — пытается воспротивиться венгр. Мари оглядывает его скептическим взглядом и уходит. Юноша стоит на месте пару секунд, также скептически улыбается и идет за ней следом.       — Держите и убирайтесь отсюда.—графиня выходит из комнаты, плотно сжимая стопку нот . Пианист молча берет их.       — Мари…       — Я не желаю вас больше слышать, Ференц. Между нами все кончено. — горделиво отрезает девушка.       — Как давно вы нашли мне замену? —спрашивает Лист, крепко стискивая листы. Здесь столько произведений, которые он писал для нее. Столько произведений, которые были созданы благодаря восхищению к ней. Столько произведений, в которые вкладывалась вся его любовь к ней.       Д’Агу закусывает губу и отворачивается от него, крепко сложив руки на груди.       — Это… Это не должно вас волновать. — в который раз повторяет она, будто кроме этой фразы и не знает более ничего.       — Да, меня не должно это волновать. — повторяет за ней он, скривив губы. — Но, прошу, Мари, можно всего один вопрос? И я уйду. Ей Богу, уйду.       — Если только один… — неуверенно соглашается д’Агу.       — Вы меня любили? — тихо спрашивает Лист, плотно сжимая зубы.       — Да. — отзывается Мари. — А теперь уходите.       Ференц обреченно кивает, неуклюже кланяется и направляется к двери. Д’Агу смотрит ему вслед и ничего не говорит: стоит на месте неподвижно, сжав свое запястье.       — Это хорошо, что любили. Хорошо, что между нами не было фальши. Не люблю фальшь. — говорит он напоследок, оборачивается и расплывается в улыбке. Мари кивает, сдержанно и слишком официально. Ференц тоже кивает. — Не люблю…       Холодный дождь сразу окутывает все его тело. Дверь за ним громко захлопывается. Бумаги с нотами постепенно мокнут, превращаясь в хрупкие тряпочки. Чернила на них текут, размазываются и больше ничем не напоминают собой ноты.       Лист делает шаг, второй. Ему стоит бы поторопиться в свою квартиру, пока еще можно спасти хоть какие-то произведения.       Ференц идет по дороге, небрежно переставляя ноги. В очередной переулок он бросает испорченные листы, разочарованно смотрит на них и глубоко вздыхает. Очередная совершенная ошибка.       Венгр пошел более уверенно, больше не обремененный тяжким, во всех смыслах, грузом. На улице уже темно, ни одной живой души, кроме него самого.       Волосы неприятно липнут к лицу, промокшая одежда пропускает сквозь себя порывы ветра, от которых пианист вздрагивает и обхватывает плечи руками. Он надеется, что эта холодная прогулка подействует на него отрезвляюще.       Музыкант садится на ближайшую скамью и устремляет взгляд в небо. Капли, почти как мелкие и быстрые снаряды, неприятно бьют по глазам, отчего ему приходится сильно зажмуриться.       Обычные люди сейчас сидят в своих домах и греются, а он, как дурак, сидит прямо под дождем и не думает куда-либо идти.       Если бы тогда Ференц не поцеловал Фредерика, может, все было бы иначе? Господи, ну конечно, все было бы иначе. Они бы не поругались, он бы не напился, не поругался бы с Мари, она бы его не выгнала, и тогда бы он не сидел сейчас под проливным дождем.       Но почему-то спустя пару мгновений Лист перестает чувствовать жесткие капли на своем лице, непонимающе открывает один глаз и видит зонт над своей головой. Отводит взгляд в сторону и замечает Шопена, терпеливо на него смотрящего.       — Я думал, вы уснули. — подмечает он, вяло улыбаясь. Венгр хмыкает и отодвигается в сторону. Фредерик благодарно кивает и садится рядом. Теперь они оба оказываются под зонтом. — Давно тут сидите?       — Не знаю. Как от Мари ушел. — равнодушно пожимает Лист плечами. — А вы отчего вышли на улицу в такую-то мерзкую погоду?       — Подозревал, что чем-то подобным ваш с ней разговор и кончится. — объясняет он. — Но в итоге вы поговорили?       — Толком — нет. Но, наверное, это к лучшему? — задумчиво изрекает Ференц. — Кажется, дождь становится только сильнее.       — И вам стоит идти домой. Вы промокли до нитки. — со знанием дела говорит Фредерик, подвигая зонт ближе к собеседнику.       — О, нет-нет, я не возьму его. Я и так уже промок настолько, насколько можно. — с усмешкой отказывается Лист. Шопен огорченно вздыхает и встает на ноги, продолжая держать зонт над ними двумя.       — Тогда мне придется вас довести. — со слабой улыбкой предлагает он.       Ференц мгновенно хмурится, вскакивает на ноги и беспокойно оглядывает друга.       — Фредерик, вы не больны случайно? — осторожно спрашивает венгр, отходя на несколько шагов назад. Холодный дождь снова бьет по голове.       — Вроде бы здоров, уж не знаю. С чего это вы такие вопросы задаете? — непонимающе отвечает Шопен.       — Не стройте из себя дурака, Фредерик. Если и вы решили надо мной посмеяться, то, прошу, давайте как-нибудь позже. — хмуро говорит Лист, зачесывая волосы за уши. Фредерик судорожно сжимает ручку зонта, не отрывая взгляда от друга.       — Ференц, вы же хотели поговорить, не так ли? Вот, я даю вам возможность это сделать, а вы так резко мне дерзите. — поляк устремляет взгляд на свои туфли, плавно взрыхляет грязный снег, больше походящий уже на грязь.       — Нет, Фредерик, вы…       — Я вас тоже люблю, Ференц. —торопливо шепчет Шопен, будто его вот-вот перебьют на самом важном. Лист замирает в изумлении. — Я думал, что вы и сами до этого уже догадались, все боялся, как бы вы не пустили это все в люди…       — С-сумасшествие какое-то… — шепчет венгр, оглядываясь по сторонам. — Фредерик, я не верю…       — Да вы никогда ничему не верите! — нетерпеливо восклицает поляк. — Можете сделать это хотя бы сейчас? Я разве вас о многом прошу?       Лист хлопает глазами, не зная, то ли подойди ему еще ближе, то ли броситься без оглядки бежать отсюда. Сердце требует одно, разум — совершенно другое. И из-за их разногласий венгр совсем не шевелится.       — Вы… Вы… Но как же это все? Все эти упреки? Драка? Вы меня пару дней назад и видеть не хотели, прошу заметить. И разве… Все это объясняется так просто? Вы просто меня любите? — на последней фразе ему уже невмоготу сдерживать счастливую улыбку.       — Черт бы вас побрал, Ференц. Издеваетесь вы так надо мной. — бурчит Шопен, подходя на шаг ближе. — И ради Бога, идите уже под зонт. На улице холодно.       Лист встает возле Шопена, широко улыбается и перехватывает его руку с зонтом.       — Неужели вы все еще будете стоять на своем и проводите меня? — с усмешкой в глазах спрашивает он.       — Безусловно. Не могу же я бросить вас одного умирать, всего мокрого, посреди улицы? — отвечает вопросом на вопрос Фредерик.       Всю дорогу Лист говорит, не замолкая. Он рассказывает что-то из их диалога с Мари, смеется, задает внезапные вопросы Фредерику и с любопытством смотрит, как тот конфузится и спешит что-нибудь ответить.       Дождь усиливается и усиливается, с большим гневом стуча о внешнюю сторону зонта. Порывы ветра появляются все чаще и чаще, становятся с каждым разом все сильнее. Лист со смехом отбивается от собственных волос.       Очередной порыв ветра выбивает из так некстати расслабленной руки Фредерика зонт. Он улетает на пару метров вперед, Лист думает, что они еще успеют его подобрать, но поднимается очередной поток воздуха и уносит их единственное укрытие от непогоды еще дальше, и еще, еще.       — Ах, Фредерик, какая жалость… — огорченно говорит Ференц, смотря вслед улетающему зонту. — Право, я куплю вам точно такой же.       — Не беспокойтесь об этом. — с улыбкой отвечает Шопен, слабо хлопая собеседника по спине.       — Но ведь вы промокни-… — Лист поворачивает голову к Шопену. Тот стоит, совершенно спокойный и абсолютно сухой. На нем нет ни одного мокрого пятна. И волосы его все также кудряво вьются. Сначала Ференц думает, что Фредерик встал под какую-нибудь крышу. Но ничего подобного он не заметил. — …-те.       — Я не промокну. — хмуро отвечает поляк. — Пора бы вам перестать мечтать о том, чего никогда не будет.       Венгр жмурит глаза.       Он стоит на пороге дома. Небольшой навес защищает его от яростной непогоды. Когда Ференц здесь очутился и сколько находился — в душе не чает.       Дверь чуть приоткрыта, оттуда доносятся голоса. Они, видимо, о чем-то спорят, раз так кричат. Лист не знает, что ему делать: остаться на месте или уйти.       Но принять решение он все равно не успевает. Перед ним появляется холодная и непоколебимая Мари. Со стопкой нот в руках.       — Я надеюсь, Ференц, что мы правильно друг друга поняли. — она протягивает бумагу. Ее губы предательски подрагивают. Хотя, кто знает, может, графиня просто продолжает играть свою роль. Руже же вспомнила, что «Мари приползла к ней на коленях, вся побитая и просила впустить на ночь». — Это для нашего же блага. — Венгр кланяется, забирает листы.       — Вы уверены, что готовы вот так все оборвать? — с горечью в голосе спрашивает он, много-много раз перечитывая посвящение на титульной странице. «A ma très chère et très chère Marie».       — Ференц, я не маленькое дите, чтобы вы говорили мне подобные вещи. Я все решила, что будет дальше, думаю, меня уже не должно волновать. — сдержанно отвечает д’Агу.       — Да, не должно… — задумчиво шепчет Лист, пустым взглядом смотря словно сквозь ноты. — Не должно волновать. Да, вы правы. Тогда, прощайте, Мари.       — Прощайте, Ференц. — холодно отвечает она, присаживается в коротком реверансе и прячется за темно-дубовой дверью.       Лист торопливо сходит с крыльца. Бумага быстро мокнет под безжалостным дождем. Чернила текут, текут, смешиваются и перестают напоминать собой какие-либо ноты.       Ференц доходит до ближайшего переулка и выбрасывает испорченную музыку. Вздыхает и постепенно пускается в бег. Ему нечего делать на улице.