Жженые спички

      Стучать в дверь, придерживая тяжелую стопку нот в руках, довольно тяжело. Ференц едва не роняет ее, но стук все же удается, пускай и довольно слабый. Лист терпеливо ждет минуты с три, раздумывая о том, что ему стоит сказать. Несколько часов с их последней встречи перед его разговором с Мари превратились в недели, отчего на душе сворачивалось в комок неприятное, даже тревожное чувство.       — Кто? — раздается хриплый голос по ту сторону. Венгр замирает в оцепенении, потупив взгляд. Оглядывает соседние квартиры, пытается понять, в ту ли он стучится.       — Фредерик?.. — тихо откликается Ференц.       — Ференц… Уходите, зачем бы вы не пришли. Я неважно себя чувствую, — голос у Шопена по-мертвецки хриплый, басистый, не такой, как раньше. Говорит устало, почти замучено.       — Фредерик, вы вызвали доктора? — спрашивает Лист, прижимая ноты к груди, будто бы еще мгновение и их у него отберут.       — Нет. Уходите, — резко отрезает Шопен.       — Давайте его вызову я, — венгр и не слышит всей этой злости, наверное, даже столь привычной поляку. — Почему вы не вызвали? Если больны, то доктора нужно в первую очередь.       Дверь распахивается слишком резко, да так, что Ференцу приходится отшатнуться. На пороге стоит Шопен; бледный — темные мешки под глазами очень сильно контрастируют, — тощий, но со все еще горящими, пусть и слабо, глазами. Одежда, совсем недавно бывшая ему в пору, висит на нем тряпками. Он хочет было сделать два шага вперед к другу, но вместо этого лишь качает головой и протирает закрытые веки.       — Неужели даже если я умру, вы меня из-под земли достанете? — с вялой усмешкой риторически спрашивает Фредерик. — Право, вы меня уже достали. Сидите у меня на шее, ломитесь ко мне в квартиру, на докторах настаиваете…       — Вы выглядите не хуже мертвеца. Звучите тоже, — строго отрезает Лист и сам делает шаг вперед. Шопен отступает назад, чуть прикрывая дверь.       — Не хватало только вас заразить. Быстрее говорите, зачем пришли, и идите прочь, — бурчит поляк, взглядом скользя по бумагам в руках венгра.       — Чем вы заболели?       — Я давно болел. Как это волнует вас? Господи, не лезьте ко мне. Или говорите, или идите прочь.       Лист вздыхает и осторожно протягивает вперед ноты, не решаясь подойти ближе.       — Вы просили меня как-то отдать их, — Шопен тихо смеется, скрестив руки на груди. Ференц смотрит непонимающе, слегка нахмурив брови.       — Когда же я вас просил об этом, а когда вы принесли. Право, с вами не заскучаешь, — он со слабой улыбкой протягивает руку, намереваясь забрать листы, но все веселье вмиг пропадает. Фредерик заходится кашлем, отворачиваясь в сторону.       — Фредерик, Фредерик! — обеспокоенно восклицает венгр, оставляя стопку на полу. Поляк все еще пытается отмахнуться от него.       — От-… Отойдите!.. — почти приказывает он.       Лист больше не слушает, подходит слишком близко и обхватывает его за подрагивающие плечи, не зная, что ему делать.       Шопен закрывает рот рукой, сильнее жмурясь. Красные капли пачкают внутреннюю сторону ладони. Платок остался в квартире, о чем Фредерик успел пожалеть. В уголках глаз собираются слезы.       Ужасно кружится голова, в ушах стоит звон. Фредерик хватается за Ференца, пытаясь удержать равновесие. Голос Листа доносится до него как из-под толщи воды. Ноги становятся слишком слабыми.       Фредерик оседает на пол, Ференц следом за ним.       — Фредерик? — испуганно зовет он, положив руки на его щеки. — Господи, Фредерик, зачем вы так с собой…       Венгр осторожно поднимается на ноги и поднимает поляка, придерживая за поясницу. Он обязательно как-нибудь позже выбьет из него все объяснения, но сейчас его надо отнести обратно в квартиру и уйти за доктором. Лист старательно не думает о худшем.       В прихожей душно и темно, Ференц ударяется о ножку тумбы и чуть не валится на пол. Чертыхаясь сквозь плотно сжатые зубы, он подхватывает Фредерика на руки — для большей надежности — и проходит дальше.       Везде занавешены окна. В спальне — полумрак, несмотря на ранний час. Лист бережно кладет Шопена на кровать.       На столе лежит бывший когда-то белым платок, на котором теперь виднеются темно-алые пятна. Ференц неприязненно морщится.       Впустить в комнату свет так и не решается. Мнется на месте, отдаленно смотря на Фредерика из прихожей, и выходит. Обходит оставленные ноты, торопливо спускается по лестнице, скользя ладонью по перилам.       Как только оказывается на улице, переходит на быстрый шаг, а там уже и на бег. Не останавливаясь, расстегивает пару пуговиц на тонком пальто, что сейчас неприятно согревает тело. Теплый ветер взъерошивает волосы.       Лист чуть не врезается в какого-то идущего мирного господина, когда тот неожиданно появляется из-за поворота. Он слышит себе вслед гневные восклицания, но остановиться не может, лишь кричит извинения. Каждая секунда на счету.       «Было бы намного лучше, если бы Фредерик сразу сказал, что с ним…», — думает венгр, притормаживая ребром ботинка. Часто хватает ртом воздух, упершись руками в слегка согнутые ноги. — «А еще лучше, если бы вызвал доктора…»       Как только восстанавливается дыхание, Лист подносит руку к двери и стучит: громко и настойчиво, чтобы его наверняка услышали. За ней спустя пару мгновений раздаются торопливые шаги.       — Мсье Лист, добрый день, — на пороге появляется мужчина средних лет, с едва пробивающейся сединой в темных волосах и с пенсне на носу.       — Мсье Штейнман, мне очень нужна ваша помощь. Мсье Шопен, он… Я не знаю, что произошло, но у него кровь… Кашлял, он кашлял кровью, — торопливо говорит Лист, с решительной серьезностью в глазах, будто его могут прервать на середине слова. — И сейчас он без сознания. Я не понимаю, он сказал, что болел и раньше, но… — Венгр делает глубокий вдох, приподнимает подрагивающие плечи и опускает их. — У него кашель с кровью, он чем-то болен — доктора вызывать отказывается — и сейчас лежит в квартире без сознания. Я оставил его там, чтобы найти ближайшего к нам лекаря. Им оказались вы.       Штейнман тяжело вздыхает, потирает переносицу указательным пальцем.       — Заходите, я быстро соберусь и пойдем, — предлагает он, шире раскрывая дверь. Но Ференц делает шаг назад, отрицательно мотает головой.       — Я подожду здесь, — доктор лишь пожимает на это плечами.       — Тогда я быстро.       Венгр благодарно кивает, и мужчина исчезает за дверью. Становится спокойнее, Фредерику точно помогут.       «Штейнман быстро и без лишних вопросов согласился помочь, это хорошо. Надо будет после отдать ему деньги. Он поймет, что сейчас не время, потом. Потом отдам, и он это поймет.» — Размышляет Лист.       Все прошедшие события наваливаются на него резко и слишком больно. Ференц прослыл пьяницей, кто избивает возлюбленную, которая спустя пару дней и разлюбила его, «оставшись верна мужу», как после писала в письме, хотя она давно уже была разведена и тот юноша не мог являться ей мужем. А теперь его хороший друг лежит, возможно, при смерти, в темной квартире. Может, уже умер.       Лист встряхивает головой. Нет, Шопен не умрет. Это просто болезнь, а болезни свойственно проходить. Ему пропишут лекарства — или, чего лучше, хороший отдых в Англии или где еще — и все встанет на круги своя. К тому же Штейнман — честный доктор, который уже какой раз помогает венгру в трудную минуту и чем-то да поможет Фредерику. Ференц выдыхает.       Он не замечает, в какой момент они уже вместе торопливо идут назад, к Шопену, а он во всю рассказывает о состоянии друга, вспоминает все, что могло бы помочь. Штейнман лишь кивает, ничего не говорит и все время поправляет свое пенсне.       Дверь, лестница, несколько пролетов, сопровождаемые громкими шагами, что скачут по всему дому, и венгр открывает дверь перед доктором и заходит сам.       Мрак теперь кажется удушающим, похоронным. Ференц наскоро сдвигает плотную ткань, что не желала пропускать через себя солнечные лучи.       Штейнман подходит к Фредерику и присаживается на стул возле его кровати. Лист сглатывает вставший в горле ком и смотрит куда угодно, только не на них. Как только из всех окон льется яркий свет, Лист уходит в соседнюю комнату — уповая на то, что Шопен после не разозлится — и подходит к роялю.       Последние черновики Фредерика резкие, острые, неправильные. Штили то слишком длинные, то слишком короткие, не разобрать, какая где длительность. Один из листов почти полностью перечеркнут, в местах даже продырявлен. Ференц прикусывает изнутри щеку, но продолжает и продолжает просматривать черновики, прокручивать в голове их мелодии, пока не становится дурно.       Он опускается на скрипучую кушетку и рвано вздыхает, убирая очередную мазурку на крышку. Как давно Фредерик в таком состоянии? Наверняка уже давно, не мог вечно упорный поляк так развалиться за день, может, два. Но если в таком состоянии его держит болезнь не первый день, то почему он не обращался к врачам? И как далеко могло это все зайти, если бы Лист не решил в самый, казалось бы, неподходящий момент вернуть ноты?       Точно, ноты. Они все еще лежат возле входной двери. Венгр встает, проходит в спальню и уже собирается идти к выходу. Но под взглядом Штейнмана Ференц не может сделать и шагу прочь. Доктор, будто понимая это, отворачивается обратно к Фредерику, но теперь Лист подходит к ним.       — Все слишком плохо? — он старается держать свой голос ровным и уверенным, складывает руки за спиной и внимательно смотрит на расслабленное лицо Шопена, не замечая беглого взгляда лекаря.       — Обычный обморок, ничего страшного. Но у мсье Шопена тяжелое дыхание. Скорее всего, это и послужило причиной обморока, — строго отвечает Штейнман. — Пробудет в горячке, может, с неделю или больше. Я зайду к вам еще вечером.       Лист бездумно кивает слишком много раз, не отрывая взгляда от больного. Он прокручивает в голове все слова доктора, пытается их осмыслить и вспомнить хоть что-то из встреч с Фредериком, что могло намекать на это. Как назло, Шопен или слишком хорошо это скрывал, или заболел относительно недавно.       Они пожимают друг другу руки — Ференц сжимает руку врача слишком крепко, от чего тот морщится, но свою хватку не расслабляет — и Штейнман уходит. Лист выходит вместе с ним только за тем, чтобы забрать ноты.       — Наймите ему какую прислугу, чтобы следила. Вы наверняка знаете, что бывает в горячке, — добавляет лекарь без надежды на ответ и спускается на пару ступеней вниз. Ференц топчется на месте, слегка мнет край бумаги и сжимает губы в тонкую полосу.       — Я сам прослежу, — отвечает он негромко и почти забегает обратно.       Ноты он сразу кладет на стол возле окна — видит на нем письма, и тихое любопытство шевелится в нем. Ференц встряхивает головой, вспоминая нормы, и от греха подальше отходит, чтобы ненароком не прочитать какие-нибудь личные фразы, явно адресованные не ему — и снова приближается к постели Шопена.       Он кажется ему почти мертвым. Лист упирается рукой в скрипящую кровать и, едва прикасаясь, прикладывает ухо к его грудной клетке. Ему нужно убедиться, нужно самому узнать, что сейчас собирается быть не с умершим, а с живым человеком.       Медленные удары доносятся до него не сразу, но после он облегченно выдыхает. Жив, жив, жив.       Он смотрит в его лицо, лишенное всяких эмоций, и протягивает руку. Аккуратно, будто боясь потревожить чуткий сон, Ференц обхватывает исхудалое запястье длинными пальцами и слегка стискивает. Фредерик остается непоколебимым.       «Может быть, Фредерик рассказал бы мне все, ежели бы мы не ругались?» — размышляет он, ласково поглаживая руку Шопена большим пальцем. — «Ведь хорошо же все было… Разговаривали, играли друг другу. А теперь вдруг такое он решил скрыть от меня…»       — Для чего вы сделали это, Фредерик? — вслух шепчет Лист неосознанно, пустым взглядом смотря будто сквозь него. Поляк не кажется ему настоящим, будто это мираж, лишь образ в его голове, будто стоит только прикоснуться и все это рассеется, как туман. Он крепче стискивает пальцы и слабо хмурится. — Я, может, и не лучший человек, не самый хороший. Но ведь…       Ференц громко вздыхает и отводит глаза, ослабляя хватку. Выпрямляется и отходит на пару шагов. Нет, нет, Фредерик поступил слишком жестоко по отношению к нему. Лист явно не заслуживает быть тем, перед кем Шопен мог бы скрыть свою возможную причину смерти.       «Да, может, не лучший человек в вашей жизни, но ведь мне можно было об этом сказать. Разве тут преступление какое…» — Лист останавливается напротив окна. Скучающим взглядом следит за шагающими по солнечной улице людьми. Веселые, беззаботные, сейчас они кажутся ему такими мерзкими: «Скольким Фредерик рассказал о своей болезни? Может, все, кроме меня самого, знают о ней? Но если и знают, то почему ничего не делают?.. Это было бы вполне в их духе; А может, он не говорил, но они подозревали это. Тогда они вдвойне мне мерзкими кажутся!» — Лист раздраженно фырчит, упираясь пальцами в висок. Если бы Шопен увидел его в таком состоянии, то точно бы припомнил ту подготовку к концерту: «Однозначно, не знает никто. Не знал никто.»       Письма, лежащие на столе, которые неожиданно четко проявились в сознании; он ведет довольно длительную переписку с родителями, много чего рассказывает, так, может, он мог и о болезни упомянуть? Пускай вскользь, не заметив даже.       Лист слабо мотает головой, возвращая себя в суровую реальность. Он их очень любит и дорожит ими, значит, не стал бы тревожить из-за собственных проблем — у них и своих хватает! — назвал бы это пустяком, если бы они вдруг узнали.       — Конечно, для вас это не больше, чем пустяк, — и брови венгра ползут вниз. Все лицо его за считанные секунды постарело, и душа, видимо, тоже. — Вас никогда не заботило, что кто-то может… Ай, кому я это говорю! — Ференц всплескивает руками и с громким хлопком бьет себя по бедру. — Даже если бы вы были в сознании, вы бы не стали меня слушать. Опять бы отмахивались, «мсье Лист, вы не в своем уме, мсье Лист, выпейте чаю, мсье Лист, я не понимаю ваших глупых ребячеств». А мне, знаете, как обидно, когда вы так говорите? — Ференц оборачивается к нему и вновь подходит, садится на стул и упирается локтями в колени. Рассматривает его лицо, сжимает руки в крепкий замок и стискивает пальцы до побеления. — Мне всегда казалось, что вы искренний со мной. Мне всегда так нравилось, когда вы улыбаетесь или смеетесь. У вас вообще редко когда можно увидеть улыбку, а со мной вы чуть ли не на каждом слове улыбались. Я думал, так вы показывали, что доверяете мне… Господи, я схожу с ума.       Венгр вскакивает на ноги и решительно уходит обратно в соседнее помещение, к роялю. Опять берет ноты, но теперь увереннее, с точной и осознанной целью, садится на кушетку, ставит их перед собой и трет руку о руку.       — Ваша музыка мне все равно очень нравится, пускай в последнее время мы и не очень с вами ладим. Боюсь, я забрал у вас немного от мотивов для собственных сочинений, надеюсь, вы не сильно против? — венгр тихо усмехается.       Разобрать, где начало, где конец тяжело, листы уже были перемешаны, когда он впервые к ним притронулся. Фредерик никогда не помечает цифрами, не ставит какие-либо отметки, чтобы играющему — кому-то, кроме него — было понятно. Но Ференц терпеливо вчитывается и пытается собрать более-менее хорошую последовательность. После можно будет узнать, правильно ли он собрал: «Я надеюсь, что как только вы очнетесь и поправитесь, то послушаете! Я мало сочинил, но, вроде как, должно вам понравиться.»       Следующие несколько часов были полностью заняты разбором музыки. Лист не вставал из-за рояля, разве только изредка, чтобы выпить воды. Играя, он поглядывал на Шопена, и сердце пропускало всего пару ударов. Он не раскрывал глаз, лежал, словно готовый к собственным похоронам, не хватало разве только цветов и свеч вокруг, да темного фрака. Но Ференц отгонял от себя страх смерти — Фредерик бы был недоволен — и продолжал играть. И, пускай, цепляя лишние ноты, и, пускай, загрязняя мелодию лишней педалью. Ему надо было заполнить эту вязкую, одинокую тишину.       Шелест переворачиваемых страниц, стук пальцев о пожелтевшие клавиши; Лист со временем входит во вкус. Едва слышно стучит правой ногой в ритм, слабо улыбается и морщится, в очередной раз взяв не тот аккорд. Шопен, может быть, был бы в бешенстве, если бы знал, что Ференц так безобразно играет его произведение. «Вы еще слишком глупы и слепы, чтобы понимать смысла», — наверняка сказал бы он.       Но поляк лежит на кровати, ничего не говорит и почти не двигается. Лист отмахивается всякий раз от этой мысли, прибавляя темпа в музыке. «Если ты играешь за инструментом, то все твои мысли должны быть посвящены одной лишь мелодии», — голос Фредерика звучит укоризненно, Ференц почти чувствует этот недовольный прожигающий взгляд на себе.       Раздается стук в дверь. Лист поворачивает голову в сторону исходящего звука и встает. Первый, кто пришел ему на ум, человек, решившийся бы явиться к Шопену, стал Штейнман. Ференц кидает беглый взгляд на часы и поджимает губы: пять с лишним часов пролетели совершенно незаметно.       Он, без всякого стеснения, распахивает дверь во всю, пропуская доктора внутрь. Штейнман сейчас выглядит менее растрепано и нервно, чем утром.       — Он не просыпался, — для чего-то говорит венгр, шагая следом за ним в спальню.       — Мсье Шопен и не мог проснуться так скоро. Может, еще день или два он пробудет в таком состоянии; его же будет счастье, — объяснения у лекаря безжалостно короткие, и, к несчастью, передающие всю суть: спросить, почему будет его счастье в отсроченном пробуждении, так точно дураком выглядеть будет, и Штейнман, в ногу со своим характером, ничего ему не расскажет.       Лист, как и в первый его приход, уходит к инструменту, не мешает и не смотрит. Почему-то мысль о том, что он может наблюдать, как лекарь будет тщательно осматривать Шопена, пытаясь выяснить, как долго тот еще сможет ходить, прежде чем у него откажут ноги, кажется ему слишком пугающей и омерзительной. Уж лучше признать поражение и сказать, что его музыка не имеет смысла, чем смотреть, как доктор слушает польское сердце.       Ференц бродит по комнате, меряет ее тяжелыми шагами. Он давно приметил, что в самом здании прислуга есть, что она ходит в квартиры, но почему-то у самого Фредерика ее нет. Если тот так плохо относится к медицине, то мог хотя бы попросить приглядеть за ним кого-нибудь, кто мог бы хоть немного, но помочь ему. Неужели Шопен с самого начала, при переезде, отказался от прислуг? Или же из принципа — или вредности, кто же этих поляков-то поймет — решил, что если болен, то ни доктор, ни прислуга ему не помогут? Что он до конца своих дней будет в полном одиночестве в квартире, и не найдется на свете венгр, который не пришел бы к нему возвращать ноты, — которые он должен был вернуть еще в прошлом месяце, но почему-то вспомнил о них именно сейчас — рано утром? О, если это в самом деле так, то у Листа появилась весомая причина поколотить Шопена. После его выздоровления, конечно, и прикрывшись местью за прошедшие события.       Собственное имя бьет несколько раз по ушам: сначала голосом Фредерика, но потом все больше и больше преображаясь в суровый бас Штейнмана.       — Мсье Лист! — не вытерпев, вскричал врач. Пианист торопливо возвращается обратно в спальню, намеренно не смотря на тело Шопена и уставившись прямиком на доктора. Тот откашливается в кулак и отводит взгляд. — Вы простите, просто не откликались… Мсье Шопен не в страшном, но и не хорошем состоянии. Если вы говорили серьезно, что сами будете здесь, то все придется делать вам в одиночку, — он бегло смотрит на Листа, и тот одобрительно кивает, полностью готовый слушать все кошмары. — Мсье Шопен, как я говорил, очнется, быть может, дня через два. Я имею в виду, осознанно очнется. Поэтому всегда оставляйте возле кровати стакан воды и таз. Если вдруг он очнется в приступе кашля, то подставляйте ему этот таз. Это все, о чем вы должны сейчас иметь представление, более вас ничего не может пока тревожить. — Штейнман говорит размеренным, даже скучающим тоном. Лист слышит его голос где-то там, далеко-далеко-далеко, а сейчас находится лишь с Шопеном. Тихим и безмолвным, словно ничего и не поменялось.       — Хорошо, — отвечает лишь тогда, когда понимает, что стороннее бормотание прекратилось: Штейнман, видимо, заметил, что Ференц слушает его как-то поверхностно, даже не слушает, а слышит.       Они прощаются коротко и сухо, просто пожав друг другу руки. А затем венгр спешит выпроводить гостя из квартиры. Как только закрывается дверь, Лист почти бегом возвращается в спальню.       Стакан и таз. Ференц уходит в соседнюю комнату, наливает из графина воду и несет в спальню, едва не разливая ее на пол. С тихим стуком ставит стакан на тумбу и как вкопанный встает посреди комнаты, уперев руки в бока.       — Таз… Где можно взять таз? — спрашивает он вслух, скорее сам у себя. И все равно никто ему и не спешит отвечать. Может, стоит сбегать и найти хоть какой-нибудь ларек, где могли продавать тазы? Нет, идея явно плохая, сейчас почти ночь. Пока он будет бегать и искать, то пройдет целая вечность.       Ответ находит сам себя, стоит Ференцу перевести взгляд на Фредерика. Прислуга. Та самая, от которой он благополучно отказался, за которую Лист пообещал самому себе его поколотить. У них наверняка может быть хоть какой-нибудь таз…       Лист выбегает из квартиры и спускается вниз по лестнице, почти не касаясь перил. Он видел — еще при первом его появлении в этом доме — что вся прислуга в небольшой каморке близ лестницы находится, а рядом — дверь, ведущая в кухню.       Он, тяжело дыша, останавливается напротив одной из дверей, опершись спиной о неприятно впивающиеся перила. Как только дыхание более-менее приходит в норму, Лист стучит: громко, но не настойчиво, в такт своему еще не успокоившемуся сердцу.       Ему открывает совсем молодая девушка и почтительно улыбается, сложив руки спереди, на скромной юбке.       — Доброго вечера.       — Добрый вечер. Простите за столь странный и неожиданный вопрос, но у вас не найдется таза? — на одном дыхании неловко выдавливает из себя Ференц. Но девушка кажется ничуть не смутилась его просьбе и уже через пару минут стояла с нужной ему вещью в руках.       — Право, я вам заплачý. Сейчас отнесу и заплачý, — лепечет он и вихрем взбирается обратно наверх, да так, что служанка не успела сказать и слова.       Опять квартира, прихожая, спальня. Ференц, как и объяснял Штейнман, поставил таз прямо возле кровати, впритык к ней, если вдруг что-то случится и по какой-то причине Листа не будет рядом — что очень маловероятно! — чтобы он сразу был под рукой.       Он подбегает к своему пальто и принимается копаться в карманах, в надежде найти хоть что-то, чем можно было бы расплатиться. Отыскал, правда, не очень большую сумму, на которую мало чего купишь. Но все равно, крепко сжав монеты в руке, венгр еще раз обеспокоенно посмотрел на лежащего Шопена и выбежал на лестницу, исполнять свое обещание, чтобы потом с чистой совестью вернуться обратно.