Семья на первом месте

Капилляры в моих глазах лопаются, Если бы мы разлюбили друг друга, было бы это самым худшим? Для того, кого я считала своим спасителем, Ты скидываешь на меня слишком много дел. Мои руки грубеют и трескаются, Если бы мы разлюбили друг друга, было бы это чем-то плохим? В нашей опочивальне всегда так тихо, Ты заставляешь меня трудиться, не покладая рук. Изо дня в день я — терапевт, мамочка, горничная, Нимфа, следом девственница, сиделка и прислуга. Просто «довесок», живущий, только чтобы ухаживать за ним, Чтобы он и пальцем о палец не ударил. Безостановочная машина по созданию детей, Чтобы он мог осуществить свою мечту о белом заборчике

Это не любовь, если ты заставишь ее… Ты заставляешь меня трудиться не покладая рук.

Paris Paloma — Labour

Лондон, Чаринг-Кросс Январь, 1977       В свете предрассветных лучей, скользящих по лицу, Рабастан Лестрейндж мирно лежал на спине, перебирая светлые пряди Мариэллы, склонившейся над его лицом. Она покрывала его шею и грудь поцелуями, изредка царапая кожу ногтями.       Кровать в маггловском дешевом мотеле издавала неприятные скрипы, прогибаясь под тяжестью тел любовников. Рабастан планировал возвратиться в Хогвартс ночью, но не сумел набраться сил, чтобы покинуть ложе. Мариэлла де Гиз околдовала его, навечно влюбив в себя, — так считал юноша, не имея желания противиться порочной связи.       Зная о том, что девушка состоит в браке, Рабастан не смущался. Он не ревновал, веря Мариэлле на слово: мол, с мужем она не делит постель больше десяти лет. Он не спрашивал, сколько ей лет, догадываясь, что она старше его вдвое.       — Я отлучусь на две недели в Париж, — Мариэлла губами припала к волевому подбородку юноши, опустившему ладонь на её бедро. — Надеюсь, скучать не станешь.       — Зачем?       — Необходимо навестить сестрицу муженька. Дела Министерства магии… я не вслушивалась.       Рабастан задумчиво поджал губы. В «Ежедневном Пророке» редко можно было наткнуться на статью о Министерстве магии или Пожирателях смерти, ряды которых пополнялись едва ли не каждый день. Слухи витали в стенах подземелий Слизерина, доходя до слуха Рабастана, озабоченного безопасностью сестры и подруг.       В начале осени он послал совой письмо старшему брату в надежде, что тот утешит и успокоит, опровергнув слухи о Пожирателях смерти в Хогвартсе. Ответ пришел быстро, вот только утешительным он не был. Рудольфус велел брату присматривать за сестрой, сопровождать ее на пути в Большой зал, библиотеку и на лекции, потому что опасность могла поджидать даже в самом светлом уголке замка.       Рабастан клялся, что сестру не оставит. Затем он повстречал красавицу Мариэллу де Гиз. Разрываемый чувствами и клятвой, он обратился за помощью к Этелберту Пьюси, которому доверял, ведь, по задумке, именно Этелберт в скором времени должен был стать супругом Ралины. Как тут не доверять? Тот, выслушав будущего родственника, заявил, что Ралину не оставит и станет сопровождать ее, куда бы она ни держала путь.       Этелберт не солгал. Он знал, куда ходит Ралина, с кем общается и чем занимается. В отсутствие друзей и брата, которые могли встать на защиту мисс Лестрейндж, Этелберт не сдерживался в порывах и словах, ранящих похлеще заточенного клинка.       Об этом, как и о многом другом, что происходило в жизни сестры, Рабастан не догадывался, считая, что она не стала бы скрывать от него то, что могло ее расстроить. Поэтому он расслабился, потеряв бдительность.       — Я хочу отправиться с тобой. Думаю, у меня получится договориться с отцом. Скажу, что истосковался по матери и…       Голос Рабастана, осекшегося на полуслове, заглушил звонкий смех Мариэллы. Она расцеловала его в обе щеки и, приподнявшись на локтях, села, притянув к обнажённой груди простыню. Белоснежные локоны рассыпались по ее острым плечам.       — О, милый, в качестве кого ты поедешь? Кем мне тебя назвать? Может, племянником? Или внебрачным сыном?       Выгнув бровь, но не удивившись, Рабастан потянулся к Мариэлле за поцелуем. Она ответила, опустив ладони на его лицо. Простыня соскользнула.       — Ты слишком молода, чтобы иметь сына моего возраста.       Грустная улыбка, пропитанная незабытой болью, тронула губы Мариэллы де Гиз.       Рабастан, уловив перемену в ее настроении, крепче обнял. Она опустила голову на его плечо, дав глазам отдохнуть.       — Ты бы удивился, сколь много мужчин любят маленьких девочек.       Они не стали продолжать разговор. Рабастан не был готов узнать о пороках знакомых и друзей, а Мариэлла не желала ворошить прошлое, оставившее на ее душе и теле следы.       К девяти утра Рабастан неохотно покинул постель. Отыскав одежду, оставленную у двери в комнату, он оделся, стоя спиной к Мариэлле, наблюдавшей за ним из-под опущенных ресниц. Не стесняясь своей наготы, она перевернулась на живот, опустив усталую голову на руки.       — Ты уйдешь?       Продев пуговицы в петли, Рабастан обернулся. Губы его дрогнули в ласковой улыбке. Привычная серьезность терялась, когда он оставался наедине с Мариэллой. С ней, как с братом и сестрой, он не боялся быть собой.       Сократив расстояние, Рабастан ладонями уперся в замызганный матрас, поцелуем коснувшись губ Мариэллы. Она улыбнулась.       — Я вернусь. Как и всегда, — прошептал он ей в губы. — До встречи, Мари…       — Буду ждать, милый мой.       Воспользовавшись порт-ключом, Рабастан растворился в темной дымке трансгрессии.

***

      Сигаретный дым витал в комнате, оседая на поверхностях и пропитывая их запахом табака. Сквозь занавешенные окна солнечные лучи настойчиво пробирались внутрь, отскакивая от зеркал. Тишину, вуалью повисшую в девичьей комнате, потревожил звон чашки, ударившейся о блюдце.       Спавшая Ралина Лестрейндж сквозь сон учуяла неприятный запах и скривила губы. Превозмогая боль во всем теле, она перевернулась на бок, подложив руки под голову. Просыпаться не хотелось, ведь это значило одно — возвращение в реальность.       Уловив чужое присутствие, повеявшее темной магией, с кислым запахом и чувством страха, заполнившими пространство, Ралина разлепила заспанные глаза. Окончательно пробудившись, она вздрогнула всем телом, прижав к груди колени.       В кресле около кровати восседал Этелберт Пьюси. Он курил, изредка поднося чашку с остывшим кофе ко рту.       — Добрый день. Выспалась?       Со стоном боли, слетевшим с разбитых губ, Ралина приподнялась на локтях, спиной прислонившись к изголовью кровати. С облегчением она обнаружила, что одета, пусть и в одежду минувшей ночи, запомнившейся грязью и унижением.       — Как ты здесь оказался? — хрипотца звучала в ее голосе.       — Хотел тебя увидеть. Ты пропустила завтрак, и я решил это исправить, — Этелберт кивнул на поднос с круассаном и кофе. — Надеюсь, ты голодна.       Опасаясь гнева Этелберта, скорого на наказания, Ралина кивнула.       — Славно.       Ухмыльнувшись, Этелберт поднялся с места и, подхватив поднос, опустился на край постели. Он протянул девушке круассан, наблюдая за тем, как она медленно ест, тяжело сглатывая. В полумраке Ралина избегала его настойчивого взгляда.       Когда с запоздавшим завтраком было покончено, Этелберт оставил поднос на прикроватной тумбочке и протянул склянку с зельем, которую выудил из кармана пиджака. Ралина без возражений выпила зелье, зная, для чего оно — во избежание последствий до брака. Создавая видимость союза, не опорочившего честь невесты, Этелберт давно вкусил сладость брачной ночи, которая должна была случиться после брачных клятв.       — Ты привыкнешь ко мне. Будь уверена, вдвоем мы познаем счастье. — Рот его напрягся. — Что с твоим лицом? Недовольна?       Сглотнув, Ралина подняла голову. Глаза ее были полны слез.       — Нет, я задумалась.              — О чем же? — Этелберт хохотнул, посчитав, что в голове девушки, какой бы хорошенькой она ни была, верных мыслей нет. — Говори.       — Ты сказал, что мы познаем счастье. Что для тебя счастье?       Хмыкнув, Этелберт опустил ладонь на колено Ралины. Она дернулась, поджав губы. Сцепленные пальцы на прижатых к груди ногах болели от усилий.              — Ты и я. — Повинуясь порыву захлестнувших чувств, Этелберт губами прижался к бледной коже колен девушки. — Ты должна быть послушной. Не перечь мне, и тогда мы заживем так, что нам завидовать будут. Я стану тебе законным мужем перед обществом, а ты — моей.       — Ты считаешь, что наш брак будет благословлен? — Ралина спиной вжалась в изголовье кровати, со страхом наблюдая за склонившимся над ней Этелбертом. Он оставлял череду поцелуев на ее коленях. — Мы согрешили.       Отстранившись, Этелберт покачал головой, издав протяжное: «О-оо-о». В его взгляде заблестело безумие, совсем как в минувшую ночь.       Ралина отвернулась, опасаясь того, что могло последовать за поцелуем.       — Глупости. Мы с тобой поторопили события. В этом нет ничего страшного. Напротив, мы скрепили наш союз. — Словно помешанный, он потянулся к лицу Ралины, припав к ее губам. Его не смущало ее бездействие; напротив, он упивался властью над ней и ее покорностью. — Дорогуша, я у тебя первый… что это, если не скрепление союза?       Ладонями пробравшись под девичью юбку, Этелберт настойчиво целовал Ралину, не обращая внимания на бегущие по ее щекам слезы. Ему нравилось, что она не отталкивала его, не пыталась сбежать. Словно заложница, она не могла открыть рот, рассказав о тех бесчинствах, что ей довелось пережить по воле будущего супруга, ведь тогда бы ее репутация оказалась запятнанной, замарав темным пятном род Лестрейндж.       Общество осудило бы ее за ветреность, решив, что Ралина дала повод, пошире раздвинув ноги. Никого бы не волновало, что или кто послужил причиной ее падения. Почему она не дала отпор Этелберту: крепкому, высокому, сильному и безусловно жестокому? Он бы остался безнаказанным и вскоре нашел бы новую невесту, будущую миссис Пьюси, а Ралина оставшуюся жизнь прозябала бы в темном углу родового поместья, при условии, если бы родные позволили ей остаться.       В патриархальном магическом мире желания и уж тем более мнение женщин не учитывались. Миром правили мужчины — венец творения. Они поистине наслаждались жизнью, имея все, что душеньке их угодно. Также Этелберт Пьюси, разбитый разумом, думал исключительно о собственном удовольствии, зная, что все его деяния останутся безнаказанными. Если Ралина откроет рот, она окажется оскверненной, не он.       — Пожалуйста, не надо… Мне больно.              Ретиво закивав, Этелберт нехотя отстранился, подрагивающими руками застегнув блузу на оголенной груди Ралины. От его поцелуев на ее шее расцвели алые следы, ненавистью и болью обжигавшие кожу.              — Вот видишь, тебе стоит лишь попросить. — Оставив мимолетный поцелуй на губах, он шумно выдохнул. — Мне не так легко от тебя отказаться, дорогуша. Закрой глаза.              — Зачем? — зареванная, Ралина боялась пошевелиться.       — Я сказал, закрой глаза, — отрезал Этелберт.       — Как скажешь.       Ралина послушалась. Как ей казалось, Этелберт не был здоров психически. Жестокий и властный, он мог сделать с ней все, что посчитает нужным, если она проявит непослушание. Снова страдать ей не хотелось.       Единожды в прошлом учебном году, когда пришло время вернуться домой на летние каникулы, Ралина разрыдалась на коленях матери, умоляя помочь ей. Селестина Лестрейндж, словно не слушая ее, гладила по волосам. Когда слезы дочери иссякли, она сказала: «— Послушай, милая, порой не все браки начинаются с любви. Этелберт — добрый парень, ты будешь с ним счастлива, а если нет… ты научишься принимать его таким, каков он есть. Те слухи, которые о нем разносят сплетники — брехня, не верь им».       Ралина пыталась возразить, решив, что мать, верно, не поняла ее. Она сумбурно поведала о том, что с ней приключилось в кабинете зелий, как ей было плохо и как она чувствовала себя мерзкой, вглядываясь в собственное отражение в зеркале. Селестина одернула дочь, выдав обнадеживающее: «— Этелберт Пьюси — твой будущий муж. Каким бы он ни был, ваш союз нерушим. Тебе будет лучше смириться сейчас, нежели умирать каждый день после свадьбы. Помни: твоя обязанность — быть достойной супругой и матерью. Надеюсь, ты позаботишься о наследниках».       Слова матери ранили Ралину. Тогда-то она поняла, что просить защиты ей не у кого. Она выплакалась в подушку, когда осталась одна, а на утро сидела за завтраком за одним столом с Этелбертом Пьюси и его отцом. Он был с ней вежлив и мил, словно бы позабыв о том, как обошелся с ней весной на каникулах.       Леди Селестина Лестрейндж запретила дочери говорить о произошедшем хоть с одной живой душой и даже с мертвой, пригрозив, чем для нее и для семьи могут обернуться обвинения в адрес сына лорда Пьюси. Со временем Ралина смирилась со своим положением. Мать на протяжении целого лета убеждала ее в том, как для женщины важен брак, достойный супруг и наличие наследников. Она крепко присела на уши дочери, вскоре согласившейся с ней.       Не зная, как может быть иначе, Ралина играла отведенную ей роль — покорной будущей миссис Пьюси.       Нить жемчуга украсила тонкую шею Ралины — подарок жениха.       — Приведи себя в порядок, — велел Этелберт, снова закурив.       Сбежав в женскую уборную, Ралина смыла с себя следы прошедшей ночи. Мысли ее путались. По щекам текли слезы, словно бы умывая раскрасневшееся от рыданий лицо.       Действие выпитого зелья не заставило себя долго ждать: боль отступила, когда Ралина вернулась в комнату. Она надеялась, что Этелберт, устав ждать, ушел. Каково же было ее удивление, когда он мирно лежал на ее постели, вертя на пальцах нижнее белье.       Стоя перед зеркалом, она расчесывала волосы, силясь не встречаться с отражением Этелберта, наблюдавшего за ней. Да и глядеть на себя было больно: к горлу подкатывала тошнота. Ралина считала себя грязной, запятнанной грехом.       — Какая красивая у меня жена, — прошептал Этелберт, бесшумно подошедший со спины к девушке. Он обнял ее, лицом уткнувшись в шею. — Посмотри на нас. Как мы друг другу подходим.       Ралина мельком глянула на их отражение, тут же опустив взгляд. Этелберт Пьюси внешне был похож на ангела. Его кудрявые волосы отливали золотом, глаза были сравнимы с бескрайним морем. Высокий, статный, всегда богато одетый, он приковывал к себе взоры даже тех, кто искренне презирал его.       Этелберт Пьюси — пример того, насколько обманчива внешность. Под личиной ангела скрывался дьявол во плоти, являвший истинное лицо Ралине, когда они оставались наедине.       — Мне нужно в библиотеку.       — Сейчас каникулы, — он нахмурился, усилив объятие.       — Да, но я пропустила несколько лекций по зельеварению. Теперь приходится наверстывать пропущенное.       Опустив плечи, Этелберт расслабился и кивнул. Являясь одним из лучших студентов в Хогвартсе, он решил попробовать себя в роли репетитора.       Идя под руку в библиотеку, Ралина и Этелберт заняли столик рядом с Запретной секцией. Словно примерный джентльмен, он вел себя сдержано, пока читательский зал не опустел.       Под столом, опустив ладонь на колено Ралины, Этелберт ухмыльнулся, играя с подолом ее юбки. Она старалась не обращать на него внимания, рассчитывая, что он оставит ее, не получив заветной реакции — страха или слез.       — Мы можем повеселиться. Никого поблизости нет.       Ралину словно окатило холодной водой. Пальцы ее задрожали.       — Нет. Я… я стесняюсь. Не хочу, чтобы кто-то увидел то… — она заикалась, наскоро придумывая отговорку. — То, что принадлежит только нам. Ты ведь понимаешь?       Этелберт приободрился, кивнув. Ему пришлось по душе, что Ралина начала говорить о «них».       Минуты тянулись медленно, и все это время Этелберт не упускал возможности коснуться Ралины, отвесить ей двусмысленный комплимент. Играя пером, он не отрывал взора от побледневшего ее лица. Он раз за разом сжимал ее колено, скользя к ляжке, а затем оттягивал подол юбки и начинал заново. Происходящее для него являлось игрой.       «— Покорная и молчаливая — мечта. Моя милая Лина, ты не представляешь, что нас ожидает. Я ведь тебя не оставлю. Другим не позволю обидеть. Ты принадлежишь мне», — размышлял Этелберт.       Он получал истинное удовольствие от того, как на него реагировала Ралина, сотрясаясь от страха; как она молчала, никому не рассказывая о том, что происходило между ними вдали от чужих глаз.       — Ты ошиблась в последнем предложении, — отняв ладонь от колена девушки, Этелберт закинул руку на спинку ее стула, на пальцы накрутив темные локоны. — Умница, отыскала ошибку.       На ужине в Большом зале их не было. Этелберт изъявил желание поужинать с Ралиной в Хогсмиде. Он был вежлив и добр, рассказывал о проведенном лете в Париже и в Мадриде, несколько раз упоминал истории из детства, которое они провели вместе по желанию родителей.       Ралина, как бы ни старалась расслабиться, следила за речью, дабы не сболтнуть того, что могло бы расстроить Этелберта. К отбою он довел ее до женских спален, простившись крепким поцелуем.       Почти сразу, как голова коснулась подушки, Ралина забылась во сне. Поутру она обнаружила Этелберта и высившийся на подносе завтрак.       — Доброе утро. Выспалась?

***

       С отсутствием студентов, разъехавшихся по домам на каникулы, башня Когтеврана, как и весь замок, опустела. Было непривычно тихо, но комната Николаса Бургского находилась в его полном распоряжении, чем он бессовестно пользовался.       — К черту завтрак, не пойдем, — пробубнил Питер, поудобнее улегшись.       Николас, склонившись над его лицом, с непривычной нежностью перебрал золотистые пряди — мягкие, точно шелк. Его незастеганная рубашка открыла взор на оголённую грудь, мерцающую от капель пота.       Эту ночь они провели вместе.       Пальцами очертив контур тонких мужских губ, Николас запечатлел на них поцелуй. Питер ответил, не разомкнув век.       — Ты прекрасен, — хрипло прошептал Питер, опустив ладони на живот.       — Ты тоже нечего. В моем вкусе.       Смешок сорвался с растянутых в улыбке губ Питера Петтигрю, запустившего пальцы в волосы Николаса. Они долго целовались, потеряв счет времени. Завтрак они действительно пропустили, решив отобедать в пабе «Три метлы».       Узкие дорожки Хогсмида были припорошены приличным слоем снега, мерцающим самоцветами в свете солнечных лучей, изредка показывающихся из-за туч. Сегодняшним днем мадам Размера не могла похвастаться бешеным потоком волшебников, хоть и не жаловалась на наличие заказов. «Жареный цыпленок под медовым соусом» — блюдо месяца, улетало нарасхват.       Быстро расправившись с первым и вторым блюдом, Питер жадно набросился на десерт.       Листая относительно свежий выпуск «Ежедневного Пророка», Николас периодически хмурился, поджимая губы. Позабытый им чай успел остыть.       — Что пишут?       — Ничего, что могло бы кого-то порадовать.       Питер дернул плечами, решив не докучать вопросами. По правде, положение магического мира его не сильно беспокоило, во многом потому, что он не осознавал силу нависшей угрозы над пока еще мирным небом.       По завершении трапезы Николас расплатился с мадам Размертой, не поскупившись на комплимент. Хозяйка бара расцвела, сделав ему приличную скидку.       Ненадолго заглянув в «Сладкое Королевство», они отправились в Хогвартс, по дороге перебрасываясь снежками. Всегда собранный и в меру серьезный Николас не отказался от минутки веселья.       — Осторожно, ребят! — беззлобно крикнул прошедший мимо волшебник, едва не упавший из-за парней, затеявших настоящую снежную битву.       Питер, позабыв об окружающих, хотел поцеловать Николаса, но тот его оттолкнул, оглядевшись по сторонам.       — Эй, что ты творишь?       — Ты нравишься мне, — выпалил Питер, не в силах более молчать.       Николас поправил сползшую на глаза шапку. Нахмурившись, он не был доволен поведением Питера, что стало ясно по его нечитаемому взгляду, вмиг похолодевшему.       «— Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь! Что угодно, только не молчи» — взмолился Питер.       Николас медлил, не зная, как отреагировать. Мысленно признавая, что его тянет к шутливому мародеру, он не мог в полной мере открыться и признать свои чувства.       В магическом мире к нетрадиционным отношениям относились скверно. То, что касалось глаз публики, было дурно, однако все, что происходило вдали от посторонних, было приемлемо.       — Порой мне кажется, что ты вызываешь во мне приятное волнение. И все же тебе стоит держать дистанцию при посторонних.       — Боишься, что пойдут слухи?       — Разумеется. В скором времени мне предстоит жениться, и как в таком случае я подыщу достойную партию, если обо мне прослывет дурная слава?       Питер стоял, словно громом пораженный. Разинув рот, он выронил из рук шоколадных лягушек, которые набрал для друзей.       — Женишься?       — Рано или поздно. Идем, начинает темнеть.       Питер не проронил ни слова, покуда не добрался до замка.       Николас вел себя, как обычно, будто бы ничего серьезного не произошло. Они простились в холле.       — Свидимся, Пит.       Весь оставшийся вечер Питер провёл в комнате, не посетив ужин. Друзья сочли, что он заболел, и едва не заставили его идти к мадам Помфри. Ведь где это видано, чтобы Питер Петтигрю по своей воле отказался от еды? Если только в страшном сне.       — Глядишь, помрет завтра.       — Бродяга, вечно ты, как скажешь! — Римус хлопнул ладонью по колену. — Лучше молчи.

***

Англия, Уилтшир       Просторная комната, залитая солнечным светом и принадлежащая леди Агнессе Малфой, была обставлена добротной мебелью согласно последней моде «Ведьмополитена». Пахло травами и морозной прохладой.       Каждый гость, побывавший в стенах поистине величественного Малфой-мэнора, мог сравнить его с музеем. Долгие века чистокровное семейство наживало темнейшие артефакты и немыслимые драгоценности, приобретенные на закрытых аукционах, а порой и на черных рынках.       Расположившись в кресле у постели матери, Люциус вслух читал сказки «Барда Бидля», виртуозно подбирая голоса для каждого персонажа. Речь его звучала живо и красочно.       Утратившая красоту лица из-за хвори, Агнесса Малфой, побледневшая и лишенная физических сил, сдерживала кашель, выходивший с кровью. Крепко сжимая носовой платок, она наслаждалась временем, проведенным с сыном.       — Эй, старуха, твое хихиканье дорого мне обошлось! Помоги мне, а не то тебя разорвут на куски королевские гончие! Старая прачка улыбнулась обманщику и пообещала помочь ему, чем сможет…       — Достаточно, мой дорогой мальчик, — оборвала сына Агнесса.       — Как пожелаешь, — отложив книгу на прикроватную тумбочку, Люциус сжал левую ладонь матери в своей. Ее бледная кожа обтягивала кости, из-за чего казалось, что она может рассыпаться. — Как себя чувствуешь?       — Намного лучше, ведь ты рядом. — Выдавив из себя скупую улыбку, леди Малфой закашляла. Плечи ее задрожали. Хрипы выходили с кровью и болью. — Пока ты здесь, расскажи мне, как твои дела?       — В школе все прекрасно, экзамены я сдам без проблем. Тебе не о чем волноваться.       — А как же любовь? Неужели в сердце моего сына нет ни одной достойной девушки? — Агнесса шутливо нахмурилась, вызвав улыбку Люциуса, устало покачавшего головой. — Я люблю твою улыбку, мой мальчик.       — В моем сердце есть место только для тебя, матушка. Боюсь, другим оно не по нраву.       — Не говори так! Твое сердце так же прекрасно, как и этот мир. Ты достоин всего, что есть хорошего в этом мире. Я же твоя мать, мне лучше знать, — она помедлила, набираясь сил. Говорить было сложно, как и оставаться в сознании. — Неужто никого нет? Вижу, что увиливаешь от вопроса. Так, кто она?       — Ралина. Ралина Лестрейндж. — Пытаясь скрыть смущение, Люциус опустил взгляд, закусив нижнюю губу.       — Ралина… Неужели дочка Селестины и Себастьяна Лестрейнджей? Я помню ее и ее братьев, уж прости, их имен не вспомню. Она хорошая девочка, — леди Малфой кивнула, приложив платок ко рту. — Да, хорошая. Помню, она как-то толкнула сына Пьюси в фонтан.       Вглядываясь в лицо матери, кое-что прорезали возрастные морщины, Люциус ловил каждое слово, взгляд и улыбку. Он боялся худшего. Того, что по возвращению домой летом из Хогвартса окажется не в комнате матери, а у ее могилы.       — Она мне тогда сразу понравилась, люблю девушек с характером, — тяжело промолвила Агнесса, глядя на сына с любовью. Она не глядя стянула с пальца кольцо из белого золота, усыпанное бриллиантами. — Я хочу тебе кое-что отдать. Возможно, когда состоится твоя свадьба, я не смогу быть рядом.       Сжавшись, точно пронзенный потоками северного ветра, Люциус покачал головой, перебив мать:       — Не надо, матушка! Прошу, не говори так, — поцелуями покрыв ладонь матери, Люциус прятал подступившие к глазам слезы. — Ты еще долго будешь жить, вот увидишь. Агнесса потрепала сына по волосам, что далось ей тяжело.              — Мой дорогой мальчик, прошу, не тешь себя пустыми надеждами. Некоторые вещи в этом мире совершенно неизбежны. К сожалению, ни маги, ни тем более магглы не властны над судьбой. Твой отец справится, но ты… — она зашлась в кашле, режущим болью горло.              — Но ты, мой дорогой мальчик, другой.       — Слабый, — с долей разочарования обронил Люциус, устыдившись самому себе.       — Нет, мой дорогой, — горячо возразила она, потянув сына за подбородок. По его щекам скатились непрошеные слезы. — Ты лучшее, что мы смогли создать с твоим отцом. Ты прекрасный человек, Люци, и такой же потрясающий сын. Мерлин и Моргана даровали мне тебя, и это был лучший подарок в моей жизни. Ты мое сокровище. Мое сердце.       Люци.       Так его называли лишь две женщины — мать и Ралина. Им это было позволено.       — Единственное, чего я хочу, — чтобы ты не закрывался от этого мира, когда меня не станет. Пообещай мне.       — Обещаю, — целуя руки матери, шептал Люциус.       Повисло молчание, прерываемое кашлем.       Люциус не мог с уверенностью сказать, как долго он просидел у постели матери. Когда солнце село и комната погрузилась в полумрак, дверь отворилась с характерным скрипом. На пороге замер величественный лорд Абраксас Малфой. Опираясь на трость, он не решался войти.       Запах лекарственных зелий витал в воздухе.       Агнесса Малфой спала. Дыхание ее выходило с хрипом.       — Отправляйся в мой кабинет и жди меня там. — Подойдя со спины к сыну, лорд Малфой коснулся его плеча. — Ступай.       Без возражений Люциус поднялся и поклонился отцу, нехотя покинув комнату. Последнее, что он увидел, — это как отец занял его место. С заботой и любовью он стал ухаживать за больной женой, помогая ей принять зелья. По отношению к Агнессе Абраксас всегда был терпелив и благосклонен.       — …Я ждала тебя.       — И не зря, — ответил мужчина, сохраняя на лице маску спокойствия, дабы зря не потревожить без того шаткое душевное состояние любимой жены. — Чем вы сегодня занимались? Он тебя не вымотал?       Заперев за собой дверь, Люциус отправился в кабинет отца. Мрачное помещение, пропахнувшее сигарами и запахом темной магии, часто вызывало у него несколько пугающее чувство. Прошествовав мимо старинных книжных шкафов, Люциус невесомо провел пальцами по фолиантам, хранившим на страницах отголоски темной магии.       На рабочем столе лорда Абраксаса Малфоя высился недопитый стакан с виски. Люциус был бы рад пригубить хоть каплю алкоголя, дабы унять подступивший страх, но не осмелился, побоявшись того, что отец мог заметить пропажу нескольких глотков.       С самого детства, казавшегося навсегда позабытым, Люциус Малфой восхищался отцом, стремясь соответствовать ему. Однако, как часто подмечала леди Малфой, в отличие от мужа, сын ее был куда добрее и сердечнее.       Вспомнив о данном обещании матери, Люциус невесело улыбнулся, поклявшись самому себе сдержать слово, чего бы ему это ни стоило.       Дверь резко распахнулась.       Люциус подскочил с кресла, поклонившись и поприветствовав отца.       — Сядь, — приказал лорд Малфой, махом осушив стакан со спиртным. — Я рад, что ты здесь. Твоей матери намного лучше, когда ты рядом.       — Я рад быть дома, отец. Благодарю, что позволил вернуться.       Сверкнув глазами, лорд Абраксас Малфой исподлобья поглядел на сына. На лице его, как и во взгляде, не было нежных чувств, свойственных родителю.       — Ты вырос, сын мой. Возмужал, набрался ума, как я погляжу. — Опустившись в кресло, отделанное изумрудным бархатом, мужчина свысока глядел на сына, сжавшегося под его взглядом — холодным и тяжелым. — Настало время для принятия серьезных решений во благо нашей семьи.       — Я готов. Сделаю все, что пожелаешь.       — В скором времени ты окончишь Хогвартс и займешь определенное место в Министерстве магии, которое я для тебя подготовил. — Выдохнув сигаретный дым, Абраксас Малфой внимательно глядел на оробевшего сына. — Мне нужны наследники, поэтому этой весной состоится твоя помолвка с Нарциссой Блэк. Девчонка из приличной и родовитой семьи, так что проблем с потомством не должно быть.       От столь неожиданной новости Люциус потерял дар речи. Он совершенно и точно не хотел связывать себя узами брака в столь юном возрасте. Да и Нарциссу он не знал должным образом. Разумеется, они пересекались на приемах и балах, вот только в сторону друг друга никогда не смотрели — повода не было.       — С Сигнусом Блэком мы заключили договор в начале осени. Дело осталось за вами. — Абраксас Малфой нахмурился, тень усмешки промелькнула на его лице. — Неужели ты надеялся, что право выбора я оставлю за тобой?       — Но как же… — Люциус запнулся, подбирая слова. — Она ведь совсем ребенок, отец! Ей в прошлом месяце исполнилось четырнадцать.       — У вас разница незначительная, всего-то три года. Поженитесь, когда ей исполнится шестнадцать. Я был бы рад и сегодня связать вас узами брака, но лорд Орион не считает это разумным.       — Мисс Блэк — единственная кандидатура? — в неподдельном замешательстве спросил Люциус, чем рассердил отца.       — Нарцисс Блэк — единственная, кто достоин носить фамилию «Малфой», — кривя тонкие губы, ответил Абраксас. — В Лондоне более не осталось чистокровных девиц, кои были бы тебе по статусу. Не стоило мне идти на поводу у твоей матери…       — Но как же Лестрейндж? — набравшись смелости взглянуть в глаза отцу, Люциус возвысил голос. — С Ралиной я знаком с пеленок. Я готов немедленно стать ей мужем и подарить тебе…       Голос юноши оборвался, когда громогласный смех отца пронесся по кабинету. Страх овладел Люциусом.       — Мисс Лестрейндж? Глупости. Ты лучше всех знаешь, что девчонка Себастьяна Лестрейнджа обещана сыну Пьюси.       Внутри Люциуса все оборвалось. Надежда улетучилась.       — Но ведь свадьбы не было. Наша семья намного уважаемее семьи Пьюси. Ты мог бы… мог бы поговорить с лордом Лестрейнджем, и я…       — Не мямли, Люциус, — угрожающе предостерег сына лорд Малфой. — Я не стану унижаться, пятняя свою честь. Мое слово для тебя — закон. Приди в себя. Более нет места для юношеских страстей — детство кончилось. Ступай.       Как в тумане Люциус поклонился отцу и, не разгибая сгорбленных плеч, покинул кабинет. Нити надежды обрывались.       С ранних лет питая нежные чувства к Ралине Лестрейндж, Люциус винил себя в том, что не открылся. Не рассказал о них отцу или подруге.       Все кончено.       Вскоре Ралина станет миссис Пьюси, а Нарцисса Блэк примерит его фамилию. Мысль о скором и, несомненно, неминуемом будущем гнездилась в голове Люциуса.

***

      За столиком в баре «Кабанья голова» Рудольфус Лестрейндж с бесконечным терпением дожидался задержавшуюся супругу. В шестнадцать лет он взял в жены Беллатрикс Блэк, разделив с ней фамилию и дом в Лондоне, так как она не пожелала жить в его родовом поместье во Франции. За долгие годы брака они так и не сумели обзавестись наследниками по причине обоюдной ненависти, зародившейся не сразу.       В первый год брака Беллатрикс, коей не было еще пятнадцати, понесла. Вскоре она родила здорового крепкого первенца, имя которому было Персей Лестрейндж. Мальчик рос бойким, сообразительным и бесстрашным, унаследовав черты характера обоих родителей.       Между Беллатрикс и Рудольфусом изначально не было нежных чувств. Однако со временем они научились принимать друг друга и вскоре нежно полюбили, пока в один из дней не случилось страшное — их первенец занемог. Лихорадка унесла его за несколько дней. Горе, которое должно было сплотить родителей, разделило их, посеяв в сердцах ненависть.       Рудольфус и Беллатрикс обвиняли друг друга в произошедшем, так и не сумев смириться с утратой. И сколько бы раз они ни пытались зачать дитя в надежде, что в их семью вернется прежняя любовь, — попытки их терпели крах. Беллатрикс сумела отыскать видимый покой в рядах Пожирателей смерти, потеряв человечность. Рудольфус, пусть и поддержав супругу, предпочитал проводить ночи с высокородными леди в Ницце.       Оба были бы рады избавиться от тяжести под названием «брак», да только это было невозможно по одной простой причине: в магическом мире не было возможности нарушить брачные клятвы. Неоднократно Беллатрикс пыталась освободиться от ненавистного муженька, виня его во всех грехах. Он же, давно утратив интерес к супруге, оставался глух к ее проклятиям и слеп к склянкам с ядами.       Отбивая пальцами дробь по поверхности стола, Рудольфус Лестрейндж загляделся на молоденькую волшебницу, стоявшую за барной стойкой. Красивая, с хорошей фигурой, она привлекала его.       Ветхий стул заскрипел, когда явившаяся Беллатрикс Блэк потянула за его спинку, отодвинув от стола. Она ядовито ухмыльнулась, столкнувшись взглядом с Рудольфусом.       Он не мог не отметить, что выглядела она, как и всегда, соблазнительно. Черное платье имело глубокий вырез, открывая взор на пышную высокую грудь; кожаный широкий корсет подчеркивал талию и округлые бедра. Ее кудрявые волосы, убранные у лица в высокую прическу, струились по спине, словно живые змеи.       — Ну-с, здравствуй, муженек! — ехидство звучало в ее голосе.       — Беллатрикс, — кривя губы, произнес Рудольфус. — Чудный выбор заведения. Обстановка тебе подстать, кругом бедняки и пьяницы.       — Ты такой душка, Руди! Как погляжу, ты похорошел. В прошлую нашу встречу я пыталась напомнить тебя ядом, но ты пришел. Не побоялся.       — Как говорится, муж и жена — в одной могиле навсегда. К твоим выходкам я успел привыкнуть.       Равнодушие вкупе со спокойствием злило Беллатрикс. Привстав с места, она потянулась через стол к лицу мужа, едва задев его губы своими. Он никак не отреагировал на ее действие. Запал ее мигом сник.       — Перейдем к делу, матушка настаивает, чтобы ты присутствовал на помолвке моей сестры. Вчера вечером было решено, что помолвка состоится ближе к лету. Мы должны явиться вместе, невзирая на мелкие неприятности в нашем браке. Сопроводи меня, дождись окончания, а дальше как хочешь.       — Твоя сестра — ребенок.       — Я была младше ее, когда ты взял меня в жены, и это не помешало тебе скрепить со мной брачные клятвы.       — Я делал то, что было велено. — Рудольфус поджал губы, не желая вспоминать о прошлом. — Кто счастливчик?       — Мальчишка Малфой.       — Мои поздравления.       — Оставь их при себе! — огрызнулась Беллатрикс. — На этом наш разговор не окончен, не торопись. Я долго думала…       — Что-то новенькое. Обычно ты действуешь так, как тебе заблагорассудится. — Рудольфус не сдержал смешка.       — Все мы учимся на ошибках. Не перебивай меня. Так вот, я пришла к решению: нам нужен ребенок. Я хочу стать матерью, Руди. Слишком долго я страдала. Выполни свой законный долг.       Рудольфус переменился в лице. Предложение супруги вызвало в нем неприятные воспоминания, накатившие снежной лавиной. Грудная клетка заболела, сердце ускорило ритм.       — Ты хорошо об этом подумала? Сейчас неподходящее время, сама знаешь.       — Знаю. И поэтому прошу тебя помочь мне. Заметь, я прошу, а могла бы влегкую заделать на стороне бастарда и преподнести его как твое дитя. — Во тьме черных глаз Беллатрикс шевельнулось нечто знакомое взору Рудольфуса. Теплое, нежное, почти осязаемое. — Я хочу сына. Ты мой законный муж, я люблю и ненавижу тебя одновременно. Уверена, ты тоже.       — Я вовсе не ненавижу тебя, Белла, — солгал он. — Что ж, если ты хочешь снова стать матерью, я должен знать. Как ты видишь наше будущее?       — Наше будущее? — Беллатрикс рассмеялась. В глазах ее веселья не было. — Все зависит от тебя, мой нелюбимый муженек. Если ты выполнишь свой долг, я вернусь к тебе вместе с сыном во чреве. Он станет твоим наследником, твоей гордостью. И после тебя унаследует право лордства. Руди, ни одна женщина не даст тебе дитя, которое бы унаследовало все то, что принадлежит тебе по праву, кроме меня. Заделай хоть сотню бастардов — они ничто. Без фамилии и чести.       Рудольфус нехотя согласился. В самом деле, имея двух-трех бастардов на стороне, он не сможет передать им титул лорда. Рано или поздно отец отойдет от дел, предоставив место первенцу. Коли у него не будет наследника — власть семьи и титул лорда отойдут Рабастану или кузенам.       «Familia venit primus» — семья на первом месте, гласит девиз дома Лестрейнджей. А это значит, что, как бы ни было больно и сложно, в мире нет ничего ценнее семьи.       — Я согласен.       Сомкнув веки, Беллатрикс выдохнула с облегчением. Она расправила плечи, засияв.       — Я буду ждать тебя завтрашней ночью в нашем доме. Не смей делить постель со шлюхами. — Она оставила поцелуй на щеке Рудольфуса, сомкнувшего веки. — До встречи, муженек.       Не дождавшись ответа, Беллатрикс Блэк с хлопком апарировала.       Придавшись недолгим размышлениям о будущем наследнике, Рудольфус Лестрейндж, словно в тумане, подошел к барной стойке, желая оплатить черный кофе, к которому он так и не притронулся. За привычным местом Аберфорта Дамблдора — хозяина бара «Кабанья голова» — находилась миловидная шатенка.       Как показалось Рудольфусу, незнакомка совсем не вписывалась в тяжелую атмосферу бара, выделяясь некой невинностью, ореолом, обволакивающим ее. Невысокая, стройная, красивая лицом, девушка приковала к себе взгляд мистера Лестрейнджа, заядлого ловеласа.       — Добрый вечер, чего желаете? — улыбка, лишенная эмоций, аккуратно красовалась на лице девушки.       — Что делает столь прекрасное создание в этом ужасном месте, не подходящем для юной леди? — прищелкнув языком, Рудольфус обольстительно улыбнулся, смутив девушку, залившуюся румянцем. — Ранее я вас не встречал.       «— Этой ночью стоит сбросить напряжение. Женушка уж слишком вымотала. Пожалуй, она подойдет», — пронеслось строкой в мыслях Рудольфуса Лестрейнджа.       Растерявшись, девушка не сразу сообразила, что ответить. Привыкшая к похабным комплиментам от пьяных, похотливых мужчин, она впервые не знала, как правильно отреагировать на достойного джентльмена.       — Я помогаю родоплету. Он отлучился по важным делам, думаю, в скором времени вернется, сэр.       Так уже повелось, что после возведения границ между магическим и немагическим мирами, совершенного 1977 лет тому назад, магглорожденные многое позаимствовали у магов. Если у магов был обряд — Родоплетение, при котором имя младенца, достигшего первого года жизни, обязано было войти в Книгу Судеб своего рода, вписанного родоплетом, то есть духовным наставником, — то у магглов имелся тот же аналог, называвшийся Крещением, которые вели свое летоисчисление от рождения Иисуса Христа.       — В самом деле? — неподдельно удивился Рудольфус, опустившись на заляпанный пивом стул. — Позвольте поинтересоваться, юная леди, кто является вашим родоплетом?       — Я вовсе не леди. — Наполнив кружку пивом из бочонка, девушка отдала ее клиенту, расположившемуся за соседним столиком напротив барной стойки. — Отвечая на ваш вопрос... это Аберфорт Дамблдор.       Ответу Рудольфус Лестрейндж не удивился. Он знал, что высокородным дамам в подобных заведениях делать нечего. И, как бы незнакомка ни была хороша, вероятно, успела распрощаться с невинностью. Впрочем, Рудольфус не брезговал затащить в постель девицу, показавшуюся ему весьма хорошенькой.       — Знаете, прежде мне не доводилось встречать столь прелестных девушек, как вы. Как вас зовут?       — Мэриэнн Розье. Предвидя ваши возможные вопросы, которые, уверена, непременно возникнут, отвечу: я являюсь незаконнорожденной. После смерти папеньки его брат, лорд Розье, не пожелал видеть меня в фамильном доме.       Отвернувшись, дабы подавить отпечатавшиеся на лице чувства, Мэриэнн бумажным полотенцем промокнула лицо. Заслышав, как ее завет повторяет один из клиентов, она схватила стакан с пивом, поспешив утолить его жажду.       — Приятно познакомиться, мисс Розье, — промолвил мужчина, когда девушка вернулась за стойку бара. Казалось, он не был смущен подробностями ее жизни, наоборот, решил, что она — легкая добыча. — Я Рудольфус Лестрейндж. Позволите проводить вас этим вечером? Обещаю, на вашу честь посягать не стану.       «— В том случае, если ты сама об этом не попросишь», — добавил Рудольфус мысленно.       Он был весьма не прочь разделить ложе с бастардом почившего мистера Розье. Во многом по той причине, что дети, рожденные во грехе, запятнаны грехом, и потому их страсти, таившиеся в душе, необъятные. Рудольфус любил страстных женщин, в особенности неудержимый нрав Беллатрикс, брак с которой до трагичной кончины сына считал весьма удачным.       Взволнованно поглядев на настенные часы, Мэриэнн смутилась, не сумев скрыть улыбки. Рудольфус понравился ей с того момента, как появился в баре, а уж когда он соизволил заговорить с ней, — сердце ее пустилось галопом.       — Я была бы не против, но вам, мистер Лестрейндж, придется дождаться окончания моей смены.       — Ради вас, Мэриэнн, я готов ждать.       Просидев около трех часов за барной стойкой, Рудольфус коротал время за разговором с Мэриэнн, которая к концу своей смены перестала смущаться. К полуночи, когда вернулся хозяин бара, Рудольфус проводил новую знакомую до ее скромного жилища. Галантный и обольстительный, он за вечер влюбил в себя Мэриэнн Розье, от чувств потерявшую голову.       Наплевав на собственные убеждения, Мэриэнн отдалась Рудольфусу Лестрейнджу, подарив девичью невинность.

***

      В опустевшей гостиной Лили Эванс и Джеймс Поттер расположились в креслах у камина. Они не глядели друг другу в глаза, чувствуя почти осязаемую неуютную атмосферу. Языки пламени, лениво танцующие за прутьями камина, отсветами играли на их лицах.       Лили нервно заламывала пальцы, вот уже в третий раз собираясь с мыслями и силами, чтобы начать разговор.       Зная о привычке девушки долго молчать, прежде чем заговорить о важном, Джеймс не торопил ее. Он с полной внимательностью разглядывал носки своих ботинок.       — Поттер…       Джеймс отвлекся от созерцания обуви и, подняв голову, встретился с перепуганным взглядом Лили. Расправив плечи, он склонил голову вбок.       — Эванс, — в ответ вторил он.       — Нам уже давно стоит поговорить. Ты, наверное, заметил, что наши отношения не такие, как раньше.       Джеймс невесело усмехнулся. Он был согласен, вот только так и не решился признаться в этом вслух, хотя и знал, что, оттягивая неминуемое, причиняет ей и себе боль.       — Я правда тебя люблю, и ты знаешь это! — Не сдержав непрошенных слез, Лили отвернулась, уронив лицо в ладони.       Хмыкнув, Джеймс перебрался на подлокотник ее кресла, обняв ее за плечи. Лили дала волю чувствам, примостив голову на его груди.       — Конечно, и я люблю тебя, — он запнулся, — но…       — Но не так, как раньше, — закончила Лили. — Мне жаль это признавать, Джеймс, но, похоже, наши отношения исчерпали себя. Я не хочу, чтобы мы изводили себя и окружающих вечными скандалами и ссорами. От этого страдают все, в первую очередь — мы. Я дорожу тем, что мы пережили. Дорожу тобой, Джеймс. То, что было между нами, было прекрасно.       — Я понимаю. Поверь, и я дорожу тобой, Лили. Я не хочу тебя терять. Ты — важная часть моей жизни. Мой друг, верный советчик и, вероятно, первая девушка, сумевшая совладать с моим непростым характером.       Они рассмеялись — вышло нервно. Подняв голову, Лили кивнула, утерев слёзы.       — Это было не так уж и просто. Хотя, должна признать, ты изменился в лучшую сторону. Повзрослел, поумнел.       — Все благодаря тебе. Порой мне кажется, что мы особо не подходили друг другу в качестве возлюбленных. Со временем ты бы разочаровалась во мне и возненавидела.       — Не говори глупостей! — Лили покачала головой, опустив ладонь на щеку парня.       — Это правда. Наверное, я бы тоже тебя возненавидел, и мы бы поубивали друг друга. Думаю, я всегда знал, что Нюни… Снейп — твоя истинная любовь. И как бы я ни был хорош, что отрицать бессмысленно, сердце твое рвется не ко мне. Черт, говорю, как сопливый мальчишка.       — Есть немного.       Лили стыдливо отвела взгляд. Северус Снейп ей действительно нравился, быть может, даже больше, чем просто нравился. Просыпаясь и засыпая, она думала о нём, каждый раз расцветая при встрече.       — Не стоит, Лилс. Мы провели вместе прекрасное время, увы, оно подошло к концу. Я предлагаю тебе остаться друзьями, — предложил Джеймс, улыбнувшись так тепло, что Лили не сумела утаить ответной улыбки.       — Я принимаю твое предложение! Будешь моим другом, Джеймс Поттер?       — С огромнейшим удовольствием, Лили Эванс! — Джеймс крепко обнял девушку. Казалось, будто с плеч обоих свалился тяжелый груз. — Лили, я искренне желаю тебе счастья. Надеюсь, Нюн… Снейп тебе в этом поможет. И помни, если он тебя расстроит, то будет иметь дело со всеми Мародерами. Передай ему.       — Спасибо тебе, Джеймс, — прошептала она.       Расставшись у подножья лестницы, молодые люди разошлись по комнатам. Лили, порхая словно бабочка, мечтала о наступлении утра, чтобы объясниться в чувствах Северусу. Ну а Джеймс желал одного: утонуть в золотистых очах Ралины Лестрейндж.       По возвращению в комнату Мародеров, заперев за собой дверь, Джеймс взглядом не удостоил притихших друзей. Помня, как долго друг добивался расположения Лили Эванс, Мародеры нервничали, молча гадая, как завершился их разговор.       Широкая улыбка Джеймса отразилась в немых вопросах на лицах Мародеров. Сириус и Питер переглянулись, подтолкнув Римуса, чтобы он заговорил первым, так сказать, прощупав почву.       — Сохатый, у вас с Лили все хорошо? Вы решили конфликт, пришли к общему знаменателю?       — Да, — без запинки ответил Джеймс. — Мы расстались.       Парни, словно онемевшие от услышанного ответа, в диком непонимании переглянулись.       — Расслабьтесь, мы остались друзьями. Никто не в обиде.       — Но почему? — удивился Питер, закашляв от волнения.       — Мы поняли, что наши отношения зашли в тупик, — переодевшись, Джеймс опустился на постель, готовясь ко сну. — К тому же мы давно переросли друг друга. Чего зря страдать? Лили будет счастлива с Нюниусом. Если он ее обидит, я его раздавлю. Ну а я как-нибудь справлюсь.       — В таком случае это нужно отметить! — воскликнул Питер, доставая из прикроватной тумбочки бутылку сливочного пива.       — Дело говоришь, Хвост!       Сириус приготовил для всех припрятанные стаканы.       Римус неодобрительно покачал головой, но, сдавшись, залпом осушил содержимое своего стакана.       Мародеры выпивали и веселились до рассвета, позабыв о сне. Они со смехом вспоминали минувшие дни и приключения, которые произошли с ними за годы учебы в Хогвартсе. Им явно было что вспомнить и обсудить.       Когда друзья заснули, Сириус примостился у подоконника, закурив. Он думал обо всем и ни о чем сразу, против воли воскрешая в памяти образ черноволосой ведьмы, крепко поселившейся в его мыслях.

***

      Лили Эванс с нетерпением ожидала задержавшегося Северуса Снейпа в библиотеке, где они частенько встречались. Завидев темную фигуру, она вскочила на ноги, нервно пригладив складки форменной юбки.       — Привет, — робко промолвила Лили.       — Здравствуй.       Не удостоив девушку взглядом, словно боясь не устоять перед ее чарами, привычно угрюмый Северус опустился на стул.       Лили боязливо коснулась холодной ладони парня, соединив их пальцы. Он вздрогнул всем телом, не осмелившись поднять голову.       — Мы расстались с Джеймсом. Мы поняли, что совсем не подходим друг другу.       — Лилс… — хрипло прошептал Северус. Веки его задрожали. — Это в самом деле так?       Сократив расстояние, Лили ладонями накрыла лицо побледневшего Северуса. Она секунду всматривалась в его темные, как оникс, глаза, а затем накрыла его губы своими. Не ожидая этого, он растерялся всего на мгновение, а затем опустил ладонь на ее затылок, углубив поцелуй.       В темном углу давно опустевшей библиотеки Лили и Северус, после долгих месяцев разлуки, воссоединились. Им не нужны были слова: все было ясно без них. Нехотя отстранившись, они тяжело задышали.       — Ты мне не безразличен, Северус Тобиас Снейп, — с блестящими от слез глазами прошептала Лили. — Прошу, не отпускай меня.       — Никогда…

***

      В выходной день Этелберт Пьюси отправился с невестой в Лондон. Сопровождал их Рабастан Лестрейндж, не решившийся предоставить полную свободу сестре, за честь которой беспокоился, и будущему зятю, которого уважал, пусть иногда и побаивался.       Как и всегда, Этелберт произвел впечатление учтивого молодого человека — вежливого и эрудированного. Он вел Ралину под руку, поддерживая весьма интересный разговор с Рабастаном, с чьим мнением считался, во всяком случае, подчеркивал этот факт, а уж о чем он думал — загадка.       Ралина, словно аксессуар, следовала за женихом, не поднимая головы. Она знала, каким бы Этелберт ни был на людях, вдали от чужих глаз он раскрывался. Становился чудовищем в обличии ангела — золотоволосым, с большими глазами, в которых бушевали дикие волны. Высокий, широкоплечий, с идеально ровной кожей и всегда, что бы ни случалось, опрятный, — Этелберт Пьюси мог заполучить сердце Ралины, если бы не был жесток.       Оказавшись в ресторане, обстановка в котором царила весьма спокойная, Этелберт отодвинул стул для Ралины, намеренно проведя пальцами по ее шее. Она смутилась, не подав виду. Впрочем, вряд ли бы кто-то это заметил, так как посетителей днем было немного, а Рабастан знакомился с меню, изредка заостряя взгляд на сестре.       Когда подошел официант и поинтересовался о заказе, Рабастан первым взял слово, затем заговорил Этелберт. С вежливой улыбкой он обратился к Ралине, спросив, не будет ли она против, если блюдо принесут на его вкус, потому что он намерен ее порадовать.       — Как пожелаешь, — тихо промолвила Ралина.       Вскоре принесли заказ. Нежнейшее мясо таяло во рту, прислащенное вином. Рабастан с восторгом оценил выбор заведения Этелберта, заметив, насколько у него изумительный вкус.       — Ты прав, — ухмыльнувшись, Этелберт поглядел на девушку, опустив ладонь на ее локоть. Ралина стесненно повела плечами. — Что с тобой? Не выспалась?       — Сегодня ты в самом деле тихая, Лина, — согласился Рабастан, бумажным полотенцем промокнув губы. — Неужто от учебы устала? Каникулы совсем недавно закончились.       — Видишь ли, Рабастан, в отличие от нас, Ралина с особой серьезностью подходит к учебе. Отличница, гордость преподавателей, — льстивая улыбка не сходила с лица Этелберта.       Не подумав, Рабастан опустил двусмысленную шутку о превосходстве сильного пола, заметив, что ему напрягаться не нужно, чтобы иметь хорошие оценки.       Ралина так и не осмелилась заговорить. Ей сделалось дурно от осознания того, что братец пытается угодить Этелберту. Видно, отец или мать заставили найти с ним общий язык, — как она думала.              — …Согласен с тобой. Мужчины — венец творения, ну а женщины — приятное к нам дополнение.       Рабастан ухмыльнулся, покачав головой.       — Есть исключения, Этелберт.       — Редко.       Ралина не ответила. Без интереса елозя вилкой по тарелке, она так и не притронулась к еде. Аппетита не было.              По прошествии получаса Рабастан покинул компанию сестры и Этелберта, вознамерившись встретиться с миссис де Гиз, мысль о которой его ни на мгновение не оставляла.       Маска спала с лица Этелберта, когда он остался наедине с Ралиной. Напряженной и молчаливой.       — Мне нравится, какая ты сегодня.       Неуверенно подняв взгляд на юношу, Ралина сглотнула. Понимая, к чему он клонит, она кивнула.       «— Послушание — залог отношений, в том случае, если ему это не наскучит», — подумалось мисс Лестрейндж.       — Я стараюсь тебя не разочаровывать. Будущая миссис Пьюси должна быть достойной тебя.       — Не могу поверить, что мы пришли к единому мнению. Скажи, ты перестанешь меня расстраивать? Ты ведь знаешь, мне не хочется быть грубым с тобой. — Потянувшись, чтобы заправить локон за ухо девушки, Этелберт позволил улыбке тенью скользнуть по лицу. — Мне не хочется, чтобы наш брак был похож на брак моих родителей.       — Мне бы тоже этого хотелось, — не сразу ответила Ралина.       Не став говорить о том, насколько сильны страх и ненависть по отношению к Этелберту, играющему с ее волосами, мисс Лестрейндж оставалась холодной, точно снежная королева из маггловских сказок.       По окончании трапезы Этелберт повел Ралину в парк на прогулку. Вежливый и улыбчивый, он рассказывал то, что знал о мире магов. Она помалкивала, ни разу не отважившись задать вопрос.       Хлопья снега, вихрем кружившиеся в воздухе, путались в волосах девушки.       — Иди сюда, — Этелберт кивком подозвал Ралину. — В детстве, когда я гулял с матерью, что случалось не часто, мы могли подолгу стоять у пруда, подкармливая птиц. Мне не сильно это нравилось, но… я мог бы часами стоять подле нее.       — К сожалению, я не помню леди Пьюси, — плечом к плечу встав с женихом, Ралина обняла себя за плечи. — Рудольфус говорил, что красивейшей женщины в жизни не встречал. Один раз признался, что на фоне утонченной и грациозной леди Пьюси терялась каждая из чистокровных дам.       Сердце Этелберта болезненно сжалось. Воспоминания о матери по сей день причиняли боль, невозможную описать ни одним известным словом.       — Так есть. Ей не было равных. Идем.       В безмолвии они добрались до Трафальгарской площади, где, отыскав малолюдное местечко, воспользовались порт-ключом. Из Хогсмида они шли пешком. Этелберт придерживал Ралину за талию, дабы она не поскользнулась на заснеженных дорогах.       — Этот день мне было приятно провести с тобой, — призналась Ралина в надежде, что жених оставит ее, позволив провести оставшийся вечер в компании друзей.       Ухмыльнувшись, Этелберт кивнул.       Оказавшись в факультетской гостиной, Ралина удивилась и одновременно с тем напугалась от того, что юноша последовал за ней в девичью комнату.       С лиц Клотильды и Патрисии сошли улыбки, когда они завидели подругу, вернувшуюся с женихом. Они покинули комнату без возражений, стоило Этелберту нахмуриться. Языкастая Клотильда замолчала, побоявшись нарваться на гнев того, кто в страхе держал добрую половину факультета Слизерин.       — Мне нужно переодеться.       Опустившись в кресло, Этелберт качнул головой. Выудив из кармана пиджака портсигар, он закурил.       — Не смущайся.       — Я так не могу, — страх задрожал в голосе Ралины.       — Дорогуша, тебе не нужно стесняться. Совсем скоро ты станешь моей женой. К тому же, — Этелберт выдохнул сигаретный дым, коснувшийся лица девушки, — если ты не в силах выполнить простейшее действие, я охотно тебе в этом помогу.       Намек был ясен. Спиной повернувшись к парню, Ралина, глотая слезы стыда и унижения, принялась медленно стягивать через голову платье. Черное кружевное белье, купленное матерью, как и каждая вещь в гардеробе, выгодно подчеркивало ее формы: широкие бедра, гибкую талию, острые плечи и аккуратную, небольшую грудь.       — Постой, — заговорил Этелберт, когда девушка потянулась за домашним платьем. — Иди сюда.       Ралина с трудом обернулась. Ужас застыл в ее взгляде, устремленном на правую ладонь Этелберта, коей он пару раз хлопнул по разведенным коленям.       «— Оставайся послушной. Не смей вредить вашим отношениям. Лучшей партии тебе не найти». — Слова матери звенели в ушах.       «— Что бы подумали братья, если бы застали меня наедине с Этелбертом? Если бы узнали, как низко я пала?»              Вновь подавив эмоции, Ралина послушно опустилась на подлокотник кресла.       Смешок прокатился по комнате.       Этелберт грубо опустил ладонь на поясницу девушки, притянув ее к себе на колени. Она ладонями уперлась в его грудь, ощутив себя слабой и никчемной. Жалкой, как часто он говорил. Жалкой и грязной.       — Мне не нравится, что ты делишь комнату с Паркинсон и Бёрк.       — Они мои подруги, — сдавлено ответила Ралина. Она вцепилась в его плечи, когда он заскользил по ее бедрам. Его рука замерла меж ее ляжек. — Что ты делаешь?       — Тебе не нравится? — ухмылка легла на лицо Этелберта. Он был собой доволен. Как и всегда, его власть безраздельна, не знающая предела. — Твое тело говорит об обратном.       Запустив пальцы в копну темных локонов, рассыпавшихся волнами по узкой спине, Этелберт сжал их у затылка. Ралина против воли запрокинула голову. Сердце в ее груди билось неистово.       — Мне страшно.       Слезы побежали по лицу Ралины.              Ее реакция позабавила Этелберта, слизавшего влагу с ее лица. Сидя на мужских коленях, Ралина содрогалась от стыда, до которого ее довел Этелберт. Она ненавидела себя за то, что не была властна над своим телом.       Словно кукла в руках кукловода, Ралина утратила волю и всякое желание сопротивляться. Она знала: надо перетерпеть, чтобы мучения закончились.       — Я буду с тобой нежен, — с этим словами Этелберт подхватил девушку под бедра, и в два шага дошел до постели. — Я покажу тебе, что может быть, если ты будешь послушной.       Этелберт не солгал. Впервые он был ласков с Ралиной, ни разу не причинив ей боли. Когда она, не подумав, ответила на поцелуй, он пришел в такой восторг, что долго не выпускал ее из постели.       Когда стемнело, Этелберт покинул ее — уставшую и дрожащую от переизбытка чувств. Темные длинные волосы, разметавшиеся по влажной подушке, прилипли к ее лицу.       Сегодня на теле Ралины не было гематом. Не было ран от ногтей и следов от крепких поцелуев.       Приведя себя в порядок, Этелберт опустился на согнутые колени, проведя ладонью по голове Ралины, от усталости, не сумевшей разомкнуть век.       — Мне нравится, когда ты такая, моя любимая женушка. Обещаю, эта твоя последняя ночь в компании подруг. Не запрещаю, продолжай с ними общаться.       Перед уходом Этелебрт Пьюси рассек воздух волшебной палочкой — грязь вечера исчезла.       Следующим утром, перед началом лекций, Гораций Слизнорт — декан Слизерина — подошел к Ралине Лестрейндж в Большом зале. Он поразил ее новостью, лишившей почвы под ногами: отныне у старосты Слизерина будет своя личная комната.       — Сегодня ночью я навещу тебя, — прошептал Этелберт, подсев к Ралине за ужином.       Клотильда, знавшая больше остальных, тайком передала подруге склянку с зельем, подавлявшим эмоции и притуплявшим физические ощущения. Отныне только так Ралина и спасалась, не желая быть с нелюбимым.              Этелберт не солгал, и все повторилось. Нежный и ласковый, он раз за разом доводил невесту до слез, ошибочно считая, что они не были вызваны горем или болью.       К рассвету уставший и вспотевший Этелберт притянул к груди Ралину. Она не сопротивлялась, как и всегда. Смысла не было, ведь ее судьба давно решена ее родителями. И знай мать, что переживает ее дочь в Хогвартсе, ни разу бы не расстроилась.       «— Мне было четырнадцать, когда я понесла Рудольфуса. Тебе будет около семнадцати, когда наступит твоя брачная ночь. Поверь, бояться нечего. Что естественно, то благо».              — Этелберт, — хрипло позвала Ралина.       — Говори.       — Меня не покидает ощущения, что наш союз запачкан грехом. Это неправильно то, чем мы занимаемся. Клотильда говорила…       Позабыв об усталости, Этелберт навис над Ралиной, указательным пальцем накрыв ее разомкнувшиеся губы. Он глядел в ее глаза долго, ухмыляясь.       — Глупости, дорогуша. Мы с тобой совсем скоро станем мужем и женой в глазах общества, я ведь говорил тебе об этом. Ты помнишь? — Она кивнула, и он продолжил мягко, тихо: — Если бы мы не учились в Хогвартсе, то давно нянчили бы детишек. Обещаю, у нас будет много наследников. Твоя подружка умирает от зависти. Она была бы рада раздвинуть ножки, да не может до брачной ночи. Но мы с тобой другие. Я от тебя ни за что не откажусь. Ведь ты уже моя жена.       «Невеста», — мысленно возразила Ралина.       — Значит, это не грех?       — Конечно, нет. Тебе ведь хорошо? Нравится, когда я рядом? — в качестве неоспоримых доказательств, Этелберт опустил ладонь на женский лобок.       Стон сорвался с губ обоих — от удовольствия и отвращения.       — Да, наверное.       — Вот видишь, грех не может быть столь сладким. Твоему телу нравится, что я делаю. Ты ведь и сама это чувствуешь, даже сейчас. Смотри на меня, не отводи взгляд. — Этелберт лбом прислонился ко лбу Ралины, не разорвав зрительного контакта. — Я многому могу тебя научить.       Ралина не удержалась от того, чтобы опуститься взглядом и поглядеть, как соединяются их тела. Ей не были приятны его манипуляции, более того, она совсем ничего не чувствовала, предпочитая думать, что происходящее — страшный сон. На место плотских утех, кои Этелберт растягивал на часы, вскоре приходил стыд. Неописуемая ненависть к отражению в зеркале.       Она ненавидела себя за то, что не имела права голоса, и не могла противиться тому, что с ней происходило. Поведай Ралина правду семье, ее осудили бы за то, что она рассказывает интимные подробности об их с Этелбертом союзе, как часто любила повторять мать. Подруги бы заставили молчать, а общество высмеяло бы, назвав ее порочной девицей, не знающей чести.       Только и оставалось — быть покорной и послушной. Лишь в этом случае Этелберт не приходил в ярость и не «наказывал» ее.       — Тебя тоже кто-то учил?       Этелберт замер, нахмурившись. Он сжал пальцы в кулаки, которыми секундой ранее упирался в матрас.       — Когда умерла мать, стало ясно, что у отца больше не будет наследников — в нашем роду принято вступать в брак единожды. С моим старшим братом Ферхесом отец находится в тяжелых отношениях. Они не общаются больше десяти лет. Он сказал, что я его единственная надежда и не должен его подвести. Сказал, что должен убедиться в том, что я достиг возможности продолжить род. — На короткое время Этелберт умолк и перевернувшись на бок, снова заговорил. — Он привел меня в бордель. Оплатил ночь с лучшими шлюхами. Он посылал их в мою постель, покуда три из них не понесли. Мне было тринадцать.       Прижав к груди колени, Этелберт затих. Впервые он казался уязвимым.       «— Ты сломлен. Тебя лишили воли и право выбора. Поэтому ты так жесток со всеми. Со мной», — подумала Ралина, с сожалением осознав, что разум Этелберта поврежден.       Спиной прислонившись к изголовью кровати, Ралина отвернулась. Этелберт коснулся ее плеча, заставив вздрогнуть. Она боялась его реакции, потому не отважилась заговорить.       — Ты считаешь меня монстром.       Повисло молчание.       Комната, отныне принадлежащая Ралине Лестрейндж, не сильно отличалась от девичьих спален. Со вкусом обставленная, она казалась роскошнее благодаря некоторым деталям интерьера: книжным полкам с различной литературой, резному дамскому столику и нескольким незначительным деталям, не сразу бросающимся в глаза.       — Да. Ты груб и жесток со мной.       — Я не хочу быть таким, как отец. Но кровь моя темна. — Этелберт резко перевернулся. Он опустил ладони на женские бедра, прижавшись к ее груди.       Страх вернулся к Ралине, затаившей дыхание.       — Тогда не будь таким.       — Ты поможешь мне?       — Да, — в голосе Ралины слышалась скорбь. — Наш союз нерушим. Ты мой муж, я твоя жена. После свадьбы у нас не будет никого ближе…       Этелберту понравилось то, что сказала Ралина. Соединившись с ней в поцелуе, он поклялся, что более не разделит ложе ни с одной другой женщиной.       На протяжении месяца Этелберт навещал невесту, засыпая и просыпаясь с ней в одной постели. Не даром Ралина Лестрейндж оказалась на Слизерине, потому что сумела заверить жениха в том, что нельзя предаваться страсти до брачных клятв. Сначала Этелберт пришел в ярость, заявив, что брак всего лишь формальность, ведь по всем канонам они уже муж и жена — испили вино из одной чаши, подслащенное кровью, на четвертом курсе и в ту же ночь разделили ложе, пусть это и было насильно.       В конечном итоге, путем долгих разговоров в ночи меж поцелуями, Ралина взяла с Этелберта клятву дождаться дня свадьбы. Обманными речами она уверяла его в том, что воздержание скрепит их союз, усилив уже имеющиеся чувства.       Этелберт Пьюси стал держать дистанцию, несмотря на то, что до безумия желал обладать Ралиной. Ее телом, мыслями. Он сдержал клятву: не делил постель с другими и ее не осквернял грехом, хотя порой приходил в ее комнату по ночам, наблюдая, как она спит.       Ощутив глоток свободы, Ралина сумела сблизиться с Мародерами, особенно с Джеймсом Поттером. Она встречалась с ними в библиотеке. Мародеры, все как один, крепко привязались к Ралине, полюбив, словно родную.       Этелберт Пьюси, на плечи которого обрушился гнев отца, на время покинул Хогвартс, не подозревая о том, что его невеста, кою он считал женой, медленно, но верно влюбляется в Джеймса Поттера. Он покорил ее тем, что не был похож ни на одного из ее знакомых, точно не на Пьюси.       Что до зелья? Ралина пыталась не злоупотреблять им, поскольку оно вызывало привыкание. Это значило, что если Этелберт вновь с ней сблизится, а зелье не подействует, ей придется сполна ощутить ужас его присутствия в своей постели. Этого она страшно боялась.