Семья на первом месте

Ты — мой ангел. Спустись с небес, Подари мне любовь. Ее глаза… (Она с темной стороны…) Уничтожают Каждого в поле зрения. Любить тебя, любить тебя… Ты — мой ангел. Спустись с небес…

Massive attack — Angel

      Не так давно, буквально в начале месяца, в Малфой-мэнор прибыла старшая сестра Абраксаса Малфоя — Анвин Малфой. Явилась она по важному делу — подготовить племянника к скорой женитьбе по просьбе его-де отца. Лорд Абраксас Малфой, не так давно потерявший супругу, нуждался в поддержке, в женской руке. Все же он, как бы ни был строг к сыну, был озабочен его счастливым будущим, потому как придерживался мысли: «Не может быть полной чаши любви и понимания в семье между теми, кто друг друга не желает».       Анвин Малфой времени зря не теряла. Совершив визит в Хогвартс, покорив своей грацией и манерами добрую половину обитателей замка, она скрылась в кабинете директора школы. Проговорили они недолго, а затем Альбус Дамблдор с легкой руки распорядился о том, чтобы Люциус Малфой и Нарцисса Блэк отправились в Малфой-мэнор вместе с сопровождающей их гостьей. Стоит ли говорить о Горации Слизнорте, не сумевшем вымолвить хоть словечко при виде прекрасной ведьмы? Нет, не стоит.       Люциус, изредка поглядывая на будущую невесту, порой поджимал губы от недовольства. Он не был рад ее компании, во многом потому, что считал ее ребенком, что, в общем-то, было недалеко от правды. Ему было семнадцать, а ей — четырнадцать. Что могло у них быть общего? О чем они могли поговорить? Люциус не знал, а Нарцисса не стремилась к сближению, уж больно стеснительной была.       Выходные в Малфой-мэноре тянулись неоправданно медленно.       Люциус почти сразу прознал о том, что его дорогая сердцу тетушка Анвин намеренно оставляет его наедине с мисс Блэк. То их запрут в одной комнате — совершенно случайно, разумеется; то окажутся одни во время ужина. Люциус недоумевал, оставаясь наедине с молчаливой слизеринкой, которой в пору в куклы играть, а не с женихом беседы вести.       Несомненно, Нарцисса была хороша собой, воспитана, учтива, покладиста, в глаза редко смотрела, но в остальном Люциуса не отпускала мысль о ее возрасте. Четырнадцать лет. Его кузины были немного старше, а он не мог воспринимать их иначе как детей. Да и не покидала его мысль, весьма противоречивая: «Что ему с ней делать, когда он возьмет ее в жены?». Успокаивал тот факт, что до бракосочетания оставалось два года, но он сильно сомневался в том, что внешне она изменится.       Невысокая, хрупкая, на вид болезненная, Нарцисса казалась вылитой одиннадцатилеткой.       Пожалуй, запоминающийся момент, способствовавший их сближению, произошел в конюшне. В воскресное утро Люциус, следуя советам тетушки, пригласил невесту на прогулку. Нарцисса побаивалась лошадей, чему он удивлен не был, так как она производила впечатление осторожной, немногословной, тревожной личности, не обладающей никакими талантами.       Однако надо было отдать Нарциссе должное: она не побоялась коснуться морды коня, когда Люциус заверил ее, что не позволит ей покалечиться. В то мгновение, когда она, дрожа, зажмурилась, но погладила коня по гриве, он понял: она ему доверяет, она в нем уверена. Какой-никакой, а это был огромный шаг на пути к пропасти, развернувшейся между ними.       Люциус иначе взглянул на Нарциссу. Ближе к вечеру, плотно отужинав, они расположились в комнате, предназначенной для чаепития. Анвин Малфой, притворяясь спящей, тайком наблюдала за тем, как ее племянник музицировал на рояле, а Нарцисса, стоя чуть поодаль от него, брала высокие ноты. Голос у нее в самом деле был ангельским.       — Значит, вы сблизились? — решила уточнить Ралина, когда ее друзья собрались компанией у камина в факультетской гостиной.       Люциус поморщился, точно на стол подали протухшие яйца, убеждая его в том, что они свежие.       — Рано об этом говорить, но… быть может, у нас есть шанс на создание семьи или хотя бы ее подобия.       Клотильда Паркинсон отвела взгляд от модного журнала, предвкушая перебранку друзей. Она знала: каким бы порой шутливым ни был Регулус, двойственных намеков в адрес своих родственников он не терпел, даже если кто-то намеревался заикнуться о его старшем брате. На все имелся один ответ — волшебная палочка и боевая стойка.       — Цисси — жемчужина нашей семьи. Она юна и неопытна, но ты не думай, что за нее некому постоять, — Регулус задумчиво качнул головой. Ему было достаточно взгляда, чтобы уверить близкого друга в том, что в своей будущей супруге он не разочаруется. — Я склонен полагать, что дело в тебе.       — Во мне? — удивился Люциус, взметнув брови.       Патрисия и Ралина синхронно, не сговариваясь, переводили взгляд то с одного друга на другого. Рабастан и Роберт оставались молчаливы, сомневаясь в том, что их вмешательство требуется.       — Именно так, — Регулус локтями уперся в колени, с прищуром поглядев на друга, расположившегося в кресле от него по правую сторону. — Скажи, разве тебя не задевает то, что твоя невеста с тобой держится особняком, а в кругу близких раскрепощена и смешлива?       Люциус проследил взглядом за тем, куда кивнул друг. В противоположном углу гостиной, визави книжной секции, Нарцисса Малфой искренне рассмеялась над шуткой близкой подруги. Затем она, видно, ответила с перчинкой юмора, потому что стайка девчонок расхохоталась.       Порозовевшая, энергичная, пышущая жизнью, Нарцисса Малфой совершенно точно отличалась от той бледной тени, которую Люциус имел честь узреть в Малфой-мэноре. Чуть привстав с кресла, он напрягся, сильнее, чем следовало, сжав пальцами подлокотники. В самом деле, он ошибся насчет мисс Малфой, поспешив с выводами.       Теперь-то он понял, о чем толкует Регулус. Да, дело в нем. Раз уж Нарцисса ему не открылась, продолжала бледнеть и теряться в его присутствии, значит, проблема действительно в нем. Но как же тогда объяснить породившуюся между ними ниточку доверия? Неужто показалось?       Регулус хмыкнул, фривольно откинувшись на спинку кресла. Люциуса он, конечно, любил, уважал, дорожил дружбой с ним, но сестру любил не меньше. Более того, он чувствовал себя за нее в ответе, потому и оберегал, присматривал и дурных парней отваживал.       — Она хорошая актриса. Исполнит любую роль, оставив тебя в дураках, будь осторожен, — на прощание бросил Регулус и, подав локоть Патрисии, отправился рука об руку с ней в библиотеку.       Роберт заржал, совсем не по-слизерински, осознав, что друг его — будущий, несомненно великий лорд Малфой — остался в дураках. Девчонка обвела его вокруг пальца, а он, дурень, не заметил.       — Думаете, она специально притворяется или действительно меня побаивается?       — Умора! — шепнул Рабастан, маскируя неосторожное словечко кашлем.       Вопрос Люциус задал Ралине и Клотильде, проигнорировав смешливых друзей, принявшихся в один голос над ним подтрунивать. Роберту и Рабастану только дай волю — найти повод подколоть кого-то из друзей, не говоря о недругах, ущипнуть за живое.       — Вполне вероятно. Знаешь, она поступила мудро — подавила твой интерес к себе на корню, выставив себя неразумной девицей, — грамотно рассудила Клотильда, пригладив темные локоны. — Все знают, что ты падок на женское внимание. Думаю, таким образом она решила оставаться по другую сторону от тебя, чтобы не попасть в поле твоего зрения.       Ралина сглотнула, согласившись. Не будь она наивной в свои четырнадцать, а Этелберт — жесток, тоже могла бы скрыться от его сальных шуточек и грубых объятий. Нарциссе повезло больше — мать не оставила ее в мире, принадлежавшем мужчинам. Именно Друэлла Блэк наставляла дочь, обучала манипуляциям и общению с мужчинами, объясняла, что дозволено, а что под запретом.       Ралина, к своему ужасу, осталась одна, без каких-либо знаний о жестокости тех мужчин, которые априори должны были ее оберегать. Этелберт применял физическую силу и насилие; Рабастан — как она считала — предпочитал не замечать очевидных вещей и перемены настроения сестры, когда ей приходилось контактировать с женихом; отец собственной рукой подписал ей приговор — неминуемую свадьбу с тем, от кого дочь спасать надо было.       — Что? — Люциус усмехнулся, нервно затарабанив пальцами по подлокотнику кресла. — Думаете, она считает, что я могу повести себя недостойно в отношении к ней?       Ралина замерла, напряглась, умоляя, чтобы у Клотильды хватило ума не бросить в ее сторону красноречивый взгляд. Без сомнений, Люциус бы понял, что к чему — не дурак ведь в самом деле. Знал или хотя бы догадывался, как жестоки мальчики-аристократы богатых родителей, имеющих связи в Министерстве магии.       Клотильда пожевала губу, силой подавив желание хоть мельком взглянуть на побледневшее лицо подруги.             — Ты бы удивился, друг мой, как часто женщины чувствуют себя беззащитными и во всем ищут опасность. Не потому, что они пугливы или нуждаются в рыцаре на белом коне. Нет. Беда в том, что мы, как никто, знаем, на что способны мужчины, которые нас окружают, — Клотильда поднялась на ноги, под мышкой удерживая журнал. — Поверь мне на слово, ты бы не хотел родиться женщиной или хоть на мгновение оказаться на нашем месте.       Разинув рот, Люциус не нашелся с ответом. По правде говоря, сказать было нечего — возражать бессмысленно, а согласиться с услышанным физически сложно.       Ведь он не такой. Не такой ли? Не он ли, не желая женитьбы на мисс Блэк, стремился подвинуть Этелберта Пьюси, и почему? Потому что в лице близкой подруги видел идеальный вариант для себя — покладистую жену, будущую, несомненно, любящую мать.       — Идем, Лина.       — Доброй ночи, Люциус.       Ралина обвила локоть подруги, нога в ногу отправившись с ней к девичьим спальням.       В излюбленном кресле Люциус Малфой, похожий на восковую фигуру, оставался неподвижен. Раньше он не размышлял, не считал нужным тратить свое драгоценное время на то, чтобы осознать важность женщин в магическом мире. Вернее, их отсутствие.       Задержав остекленевший взгляд на смеющейся невесте, кажущейся прелестным ангелом, он запоздало понял — пора менять тактику их общения. Пора показать, что он не монстр, он не тот, кто заставит ее страдать. И если между ними так и не вспыхнут нежные чувства, он хотя бы останется ей другом — семьей.              Нарцисса, чувствуя на себе обжигающий взгляд синих глаз, не посчитала нужным взглянуть на его обладателя. Знала ведь, может, его спровоцировать. Может, неосознанно дать согласие на то, что он задумал, но чего не озвучил. Может, соблазнить его, ничего не делая, не прикладывая усилий.       «— Помни, одно неловкое движение, взгляд или, не дай Мерлин, прикосновение — и тебе не отвертеться. Мужчины по своей натуре жестоки. Большинство мнят себя хищниками, охотниками, оправдывая свои действия инстинктами, но по правде, ни одно в мире животное не жестоко так, как они. Более того, когда речь заходит о роли защитника семьи, верного мужа и доброго отца, их инстинкты притупляются. Думай о своей безопасности. Думай утром и днем, днем и ночью. И всегда держи палочку при себе. Кричи, проси о помощи, дерись и сопротивляйся, и никогда не сдавайся. Уступишь один раз — останешься обреченной на последующие разы».       О наставлениях матери Нарцисса не забывала. Она не ходила одна по Хогвартсу, не оставалась в одиночку на балах и званых вечерах, тем более в Хогсмиде, где полно извилистых темных улочек. Ее всегда окружали люди, обычно подруги и близкие члены семьи.       Нарцисса знала: навредить могут те, кто дорожит человеком или же создает такое впечатление. Люциус Малфой, увы, не внушал ей доверия и безопасности, как и все те мужчины, парни и мальчики, коих она знала, и кого предпочла бы не знать вовсе.

***

      Отужинав в приятной компании любовницы, не наскучившей за проведенное вместе время (что случалось редко, поскольку Рудольфус зачастую терял интерес на второй месяц близких связей с той или иной представительницей прекрасного пола), он часто наведывался в ее дом, порой отдыхал с ней за границей, не забывая при этом о службе у Темного Лорда. Им было хорошо друг с другом, вот только он ни на миг не забывал о том, что вопрос о выборе второй жены все так же остер и требует смелых действий.       Проведя определенные махинации с родовым древом и кровью Беллатрикс, Рудольфус пришел к неутешительному выводу, прежде посоветовавшись с одним из выдающихся лекарей в Италии: его дражайшая супруга более не способна к деторождению. Это значило, что, если он намерен стать лордом своей семьи и оставить после себя наследников, он немедленно должен жениться.       Вот незадача: обзавестись второй супругой при первой живой — не просто. Для этого требуются серьезные основания, подкрепленные доказательствами, а также разрешение главы семьи. Рудольфус не зря часами бился над заклинанием и беседами с итальянским лекарем, крайне неразговорчивым — подготавливал почву. Развод не был возможен, убивать супругу резона не было — она нужна Темному Лорду и находится под его юрисдикцией.       Получается, что легче законным путем обзавестись подписью отца под свитком, позволяющим ему жениться во второй раз. В некотором смысле, как бы это жестоко ни звучало, затянувшаяся болезнь отца сыграла ему на руку, поскольку тот, не глядя, расписался, одобрив запрос старшего сына.       Рудольфус выдохнул, но ненадолго.       Не оставался решенным важный момент — угроза проклятья, наложенного его супругой. Он узнал, трижды убедившись в том, что над родом Лестрейнджей нависла черная воронка.       Смерть — жестокая, никого не щадящая, трижды, меньше чем за полгода, постучала в их дом. Сначала в родах погибла его троюродная тетка — молодая, крепкая здоровьем девушка. А на днях пришла весть о кузине, родившей мертворожденного мальчика, и в тот же день поздно вечером совой прилетело третье письмо — кузина, отмучившись, отошла в мир иной.       Если бы Рудольфус знал, какие именно чары на его род наложила Беллатрикс и чем подвязала их к смерти, он сумел бы найти решение. Бился он долго с новой напастью, отправлял ей письма, желая встречи. Ни в какую. Беллатрикс не желала его видеть и уж тем более вести с ним хоть какие-то беседы. Она считала, что он предал ее, клеймила его виновником в гибели их сыновей. Возразить Рудольфусу было нечего — Беллатрикс не нужны были его оправдания. И предложить ему было нечего.       Лорд Волан-де-Морт не пожелал оказывать «услугу» по решению «конфликта между супругами», как он тонко завуалировал факт наложенного Беллатрикс проклятья на род супруга. Тем не менее, Рудольфус не отчаивался. Он часами засиживался в библиотеке родового поместья, изучал древние фолианты и свитки, не теряя надежды свидеться с супругой.       После ее предательства речи не могло идти о том, чтобы наладить отношения с Беллатрикс. Рудольфус к этому не стремился. Он имел темный замысел на ее счет, о котором не распространялся, веря, что рано или поздно представится возможность привести его в исполнение. Уж тогда Беллатрикс не сдобровать, не найти поддержки.       Следующим днем Рудольфус побывал на собрании Пожирателей смерти. Ничего нового — как и всегда, великие замыслы Темного Лорда, нападавшего исключительно неожиданно и без всякой возможности к сопротивлению, — одобрившего операцию по уничтожению женщин, детей и стариков, проживавших в деревни на окраине Лондона.       Темный Лорд выразился иначе, заявив, что его последователи заняты важным делом — нейтрализацией оппозиционных носителей враждебной идеологии. То бишь тех, кто не принял его сторону в нарастающей войне. Он, с кубком итальянского вина, заявлял во всеуслышание, что Пожиратели, подобно смерчу, промчатся по всей земле магической Великобритании, очистив ее от неверных. Они заглянут в каждый дом, над крышами оставив красноречивую черную метку, свидетельствующую о свершившемся возмездии — правосудии.       Рудольфус был назначен тем, кто должен был возглавить отряд из сорока четырех Пожирателей смерти. Темный Лорд почитал магию чисел, веря в победу своих людей. Надо сказать, он не прогадал — победа, если так можно выразиться, осталась на стороне его верных Пожирателей. Жестокие и искусные в магии, они никого не щадили.       Власть и вседозволенность туманили рассудок.       Рудольфус видел, как полыхает огонь, окутавший деревянные жилища, как разносятся крики людей по округе. Как женщины в изорванных одеждах пытаются вырваться из хватки хохочущих мужчин, чьи лица были скрыты масками, как и его собственное. Словно голодные псы, сорвавшиеся с цепей, не все, но многие Пожиратели смерти творили жуткие вещи, сея хаос и горе.       Дыша громко, с трудом, Рудольфус чувствовал, как земля уходит из-под ног. Еще месяца два он не верил в слухи, разносящиеся по поместью Темного Лорда, мол, Пожирателям позволено вершить суд над теми, кто предал их Повелителя. И они не стыдились, не сопротивлялись, напротив, развелись, удовлетворяя свои низменные желания, идя на поводу у пьянящей власти над чужими судьбами.       «Они ведь мужчины, у них инстинкты».       «Они ведь воины, у них аппетиты».       «Они ведь победители, у них своя награда».       Поговаривало старшее поколение Пожирателей смерти, не присутствующее на поле кровавых битв. Они не осуждали, не останавливали — предпочитали делать вид, будто не замечают сальных шуточек молодых парнишек, не слышат разговоров о том, как девки визжали, принимая их поочередно.       Никто не задумывался о том, что подобное может случиться с их женами, сестрами, дочерьями. Даже мысли в головах не держали, потому что верили в свою победу. Ну а предатели, отрекшиеся от Темного Лорда, достойны самой жестокой кары. Вот Пожиратели, с позволения своего великого Повелителя, карали неверных.       Под темной маской, въевшейся в кожу, Рудольфус не чувствовал вины за то, чему стал свидетелем. Ведь он в подобном не участвовал. Не таскал за волосы женщин, не мучил стариков и не нападал на безоружных мужчин, осмелившихся встать на защиту своих семей.              Рудольфус Лестрейндж скрывался, как последний трус, не слушая мольбы и не глядя на горящую деревню. Он привык не замечать то, что его огорчало.       — Авада Кедавра!       Вскинув голову, Рудольфус признал две знакомые фигуры, вышедшие из леса. Они сдерживали улыбки, затягивая ремни на бедрах.       Этелберт Пьюси и Бартемиус Крауч.       Они торопились Рудольфусу навстречу, а он не мог оторвать взгляда от девицы с задранной юбкой, на коленях ползущей к упавшему замертво старику, которого пронзило смертоносное проклятье. Она ревела, держась за грудки его рубашки. Но недолго — под руки ее потянули трое, с сардоническим смехом окружив ее полукругом.       Юбка сгорела на ней вместе со слезами.       Рудольфус не остановил тех, кто находился под его властью, во всяком случае, сегодня. Не поднял волшебную палочку против простых рабочих — волшебников, до последнего молящих о милости.       — Ну что, родственничек, возвращаемся? — с кривой улыбкой заговорил Этелберт, тронув мужчину за плечо. — Барти, приступай.       Бартемиус вскинул руку, выпустив из волшебной палочки темную дымку, ударившую в небо. Черная метка изумрудным заревом осветила ночь, ознаменовав собой завершение проделанной «работы». Пожиратели один за другим трансгрессировали, а их смех, казалось, до рассвета обещал звучать на пепелище деревни и разрушенных жизней.       — Что вы оба устроили в лесу? — вопросил Рудольфус хрипло.       Бартемиус осклабился, подмигнув другу — Этелберту.       — Развлеклись. Разве не за этим мы здесь?       — Ты… — Рудольфус толкнул Этелберта в плечо, отчего тот отступил на пару шагов. — Будущий муж моей сестры…       Рудольфус не договорил — циничный смех Этелберта прервал его. Жестко, хлестко, как пощечина.       — Поверь, я не забываю об этом. Больше скажу, я дни считаю до нашей свадьбы, — он снова криво усмехнулся, но глаза остались стеклянными. — Обещаю, скоро ты станешь дядюшкой!       — Да как ты?.. — снова недоговорил.       — Сбавь обороты, дружище. Не тебе меня учить, я-то, в отличие от тебя, второй жены себе не ищу. Уверяю, мне одной хватит. Она со мной не заскучает — будет ходить, не разгибаясь.       Бартемиус громко рассмеялся, трансгрессировав вместе с Этелбертом.       Рудольфус разинул рот и тяжело сглотнул.       Что он мог возразить? Ничего. Имел ли он право перечить будущему лорду Пьюси, вот-вот должному стать таковым, в то время как его будущее оставалось под вопросом? Нет, не мог.       — Будь ты проклят, — только и сумел выговорить.       Следом за Пожирателями поспешил трансгрессировать Рудольфус, добравшийся до дома Мэриэнн Розье, принявшей его с радушием. Она наполнила ванну горячей водой и, словно служанка, вертелась волчком вокруг него, выполняя капризы. Смиренная, покладистая, до сих пор стеснительная, она была им любима. По-своему, но была.       К утру, когда вином и плотскими утехами удалось заглушить паскудные мысли, Рудольфус закурил, прижимая к груди Мэриэнн, пальцами водящую по его груди. Она очерчивала его шрамы, не смея спрашивать, откуда они и как достались.       Ощутив жжение метки, Рудольфус понял — пора возвращаться, предоставить отчет Темному Лорду.       Мэриэнн помогла ему одеться, напоила чаем, а затем, стесненно пожав плечами, опустила голову и заговорила:       — Я в положении.       Рудольфус хмыкнул, видно, не поняв услышанного.       — Заболела чем-то?       Мэриэнн нервно хохотнула, закивав. Привстав на босые пальцы ног, она прошептала едва разборчиво:       — Я беременна, Руди.

***

      В субботний вечер в комнате Мародеров звучала приглушенная мелодия одной из маггловских музыкальных групп, доносившаяся из зачарованного граммофона. Прикроватные тумбочки были сдвинуты вместе, представляя собой слабое подобие обеденного стола. На них высились банки из-под пива, выпечка, купленная в баре «Три метлы», и липкие фантики от конфет.       Питер и Джеймс протащили Ралину в башню Гриффиндора под мантией-невидимкой, предварительно похитив ее с вечернего дежурства. Она была рада сбежать от соглядатая в лице Бартемиуса Крауча, наблюдавшего за ней по просьбе своего друга. Однажды она попыталась дать понять, что не нуждается в охране. В итоге слизеринец стал более тщательно скрываться, однако его присутствие оставалось для нее все так же неприятно ощутимым.       — А вот и моя малышка! Она знает как рок-н-роллить! — подпрыгивая на месте, громко запела Марлин, виляя бедрами.       — Она сводит меня с ума! Заводит так, что меня лихорадит! — Ралина подпевала, танцуя вместе с новоиспеченной подругой.       Они держались за руки, виляли бедрами и качали головами в такт музыке. Не заботясь о том, как выглядят со стороны, девочки развлекались. Пожалуй, в этом заключалась особая магия — они были собой, не думая о том, не растрепались ли их волосы, не потекла ли тушь в уголках глаз и не кажутся ли толстоватыми ляжки, когда они подпрыгивали.       Наблюдая за Марлин внимательно, словно изучая ее, Сириус курил, стряхивая пепел на блюдце. Он находил ее красивой, умной, самобытной, когда она не пыталась привлечь его внимание, задушить заботой. Подумать только, в центре комнаты танцевали Марлин — его девушка, и Ралина — та самая, в которую он, как думал, был влюбен, — но отчего-то не мог отвести взгляд именно от Марлин.       Его золотоволосой Марли.       Словно нежная роза, лишенная шипов, она была похожа на принцессу с кувалдой в руках. В один момент ослепительная, заполняющая собой все пространство в радиусе десяти ярдов, добрая, и в тот же миг — громкая, целеустремленная и никогда не унывающая. Вероятно, Сириус лишь недавно, в начале сентября, осознал, что совсем ее не замечал, более того — не знал вовсе.       Сириус не ведал о том, что любит Марлин, какие у нее интересы, в чем она хороша и плоха. Семь лет они проучились на одном курсе, а он недавно узнал, что по успеваемости Марли занимает третье место — ее обогнали Северус Снейп и Роберт Нотт. И каково было его удивление, когда Лили по секрету рассказала, что Марлин хороша в квиддиче. И она бы играла в сборной команде Гриффиндора, если бы не ее нелюбовь к соревнованиям.       Она была той самой книгой с тусклой обложкой, но невероятной историей, развернувшейся на сотнях страниц среди пыльных, позабытых книг на пустеющей книжной полке. Радость в том, что Сириус читать любил.       — И укатить куда-нибудь на своем мотоцикле. Пока не стану готов к безумству под названием «Любовь»! — басом пропел Питер, за плечи приобняв обеих подруг.       Усмехнувшись при взгляде на то, как Марлин игриво тянет Питера за галстук и щелкает двумя пальцами перед его лицом, Сириус закинул ногу на ногу, снова затянувшись сигаретой. Он мог бы поспорить — Хвост почти влюбился.       — Может, хватит пускать слюни на мою соседку?! — угрюмо бросил Джеймс, не притронувшись к своей банке пива.       Сириус стушевался, нехотя отвел взгляд от танцующей Марлин, на какое-то мгновение овладевшей всем его вниманием. Без остатка.       — Чего ты тухнешь? Лови момент, беги к своей ненаглядной.       Мотнув головой в сторону Ралины, активно обсуждающей с Лили и Марлин нечто, что их взбудоражило, Сириус толкнул друга в плечо. Джеймс побледнел, затем покраснел и чуть ли не позеленел. Да, он явно не догадывался о том, что его «тайные отношения» давно раскусили друзья-мародеры. Бродяга так точно.       С волнением взглянув на хихикнувшую Ралину, Джеймс поджал губы. Знал: она не обрадуется, если поползут слухи об их отношениях. Даже если друзья заверят, что станут молчать.       Откашлявшись, он заговорил:       — Не понимаю, о чем ты.       Джеймс выхватил сигарету из пальцев друга и закурил, прищурившись на один глаз.       — Да ладно! Я давно вас раскусил, — Сириус начал осторожно. Хотел узнать, серьезны ли намерения друга и как далеко он зашел в отношениях со слизеринкой. — Признаю, держался ты молодцом. Поначалу я думал, что ты снова взялся за старое — раздаешь автографы по ночам.       Джеймс затушил окурок, дернув уголком губ.       — Кто-то еще осведомлен?       Сириус огляделся и, решив, что Римус с Питером слишком увлечены своими жизнями, покачал головой.       — Я так не думаю. Скажи лучше, у вас все серьезно? Не пойми меня неправильно, но я беспокоюсь. — Сириус перешел на шепот, сжав плечо друга. — У нее есть жених, а у тебя… Черт возьми, каким образом вы оба спелись? Вы из разных вселенных!       Джеймс расслабился, опустил плечи и рассмеялся, исподлобья бросив взгляд на Ралину. Она ему подмигнула, не сопротивляясь объятиям опьяневшего Питера.       Проследив за тем, как друзья флиртуют глазами, Сириус не без ухмылки заметил, что, пусть они и из разных вселенных, как он считал, нечто, не поддающееся объяснению, их объединяет. То ли это магия, то ли любовь. Было что-то, чего он не мог объяснить — быть может, потому что не пережил подобного. Пока не пережил.       — Невеста — не значит жена. Надо будет, я сам на ней женюсь, — он помедлил и, спустя пару минут, продолжил: — У меня есть план.       — Поделишься?       — Когда придет время, Бродяга. Не спугни мою удачу.       Они закурили, разделив на двоих последнюю оставшуюся сигарету.       Девчонки танцевали вместе с Питером, покамест Римус громко зачитывал стихи. Пьяный, он забрался на одну из тумбочек, с выражением и паузами читая настоящие произведения искусства, им сочиненные.       Джеймс и Сириус смеялись до слез. Сами того не зная, они обкурились косяком, который на прошлой неделе Сириус стащил у Гидеона Пруэтта, о чем благополучно забыл. Благо эффект прошел быстро, и в момент, когда настало время прощаться, Джеймс вызвался проводить Ралину до Подземелий Слизерина.       Шли они молча, как раньше, не касаясь рук друг друга.       Джеймс чувствовал, что Ралина что-то от него скрывает, недоговаривает. И никак не мог понять, какие мысли таятся в ее разуме. Хотел бы он узнать, да она возможности не давала.       — Тебя что-то беспокоит? Ты ведешь себя странно. Мы можем поговорить?       Ралина раскрыла рот и, оглядевшись, словно ища знакомое лицо, качнула головой. Ее длинные кудри, убранные за уши, веером упали на лицо.       — Не сегодня. Доброй ночи.       Ралина попыталась сбежать.       Сбежать точно так же, как на прошлой неделе, три дня назад и сегодня — всякий раз, когда Джеймс пытался разговорить ее. Узнать, отчего она ведет себя странно — испуганно, отстраненно. Бестолку. Она не признавалась, обрывала возможность разговора и лгала.       Лгала о том, что ему не о чем беспокоиться. Что она в порядке, и ее ничто не терзает, не беспокоит. Джеймс за проведенное с ней время узнал ее привычки, манеры и научился распознавать, когда она врет, а когда придуривается, делая вид, что не понимает, чего он от нее хочет. А он хотел честности и доверия.       — Так не пойдет. Я не отпущу тебя, пока мы не поговорим. — Джеймс преградил путь и притеснил слизеринку к стене, слепо вглядываясь в ее лицо, скрытое мантией-невидимкой. — Может, я далеко не эмпат, не прозорлив, как некоторые, но я уверен: ты что-то от меня скрываешь. Это ясно, как день!       — Тебе кажется, — беспомощно пискнула Ралина, побледнев от ужаса.              — Брось придуриваться!       — Не повышай на меня голос!       — Я хочу знать то, что ты от меня скрываешь! Понимаю, иметь секреты — нормально, но твое поведение мне не нравится. Ты словно птица в клетке. У меня ощущение, будто это моя вина. Будто ты не можешь быть честна и открыта из-за меня. Я тебя чем-то обидел? Задел? Что я сделал не так?       Джеймс потянул за капюшон мантии, криво улыбнувшись, когда она взглянула на него в ответ. Такая красивая, но потерянная.       — Нет…       Ралина замялась. Она-то думала, что он сорвет на ней гнев, выскажет горькую правду, крутящуюся змейкой на языке. Джеймс поступил иначе. Более того, он вовсе не думал о том, как задеть ее, проучить и выбить всю дурь из нее. Он переживал, что повел себя неправильно, оттолкнул ее или расстроил, в конце концов.       — Что за дела, Лина? Ты рядом, но как будто не со мной.       Джеймс потянул ее за подбородок. Она выдохнула ему в губы, снова покачав головой.       — Ты не поймешь.       — Откуда такая уверенность?       — Это очевидно.       Сжав пальцы в кулаки, Ралина призвала все те силы, дух и смелость, которые в ней были. Немного, но для решающего шага хватило.       Отрицать свои чувства к Джеймсу Поттеру более не казалось ей разумным, как и держать его подле себя, зная, что от свадьбы с другим мужчиной не уйти. Ралина боялась того, что в день, когда им придется проститься, она не сможет отпустить его руку, а он ее отпустить. Тогда полетят головы с плеч — голова Джеймса упадет к ее ногам.       Этелберт не простит предательства.       Не простит и ее семья — не смогут понять.       «— Пластырь нужно сдирать быстро, чтобы рана не начала кровить. Если присохнет — будет больно», — говорила Клотильда вовсе не о царапине, полученной на зельях.       — У нас с тобой нет будущего.       — Что? — Джеймс опешил, явно не ожидая подобной реплики.       — Я не могу крутить роман на стороне. Не могу жить одним днем, как это делаешь ты. У меня есть обязанности — перед моей семьей, моим женихом. Мне жаль, что я ввела тебя в заблуждение, но дальше так продолжаться не может. Наша дружба…       — Какая к черту дружба?!       По щекам Ралины скатились первые слезы.       — …Подошла к концу. Я больше не хочу тебя видеть. Не хочу разговаривать с тобой и уж точно не хочу топтаться на месте, марая свою репутацию. Совсем скоро я стану леди Пьюси!       — Лина, — беспомощно прошептал Джеймс, пытаясь схватить девушку за руки, но поймал воздух.       — Уходи и больше не возвращайся. Это была ошибка. Все кончено.       Скинув с себя мантию, Ралина, подобно золотому снитчу, скрылась в факультетской гостиной. И вот, будучи бравым капитаном команды, выдающимся игроком в квиддич, Джеймс Поттер не сумел поймать свой главный снитч — девушку с золотыми глазами.       Он просидел до начала завтрака под дверью, скрытый мантией. Увы, Ралина не вышла. Не была она на обеде и на ужине. В понедельник на лекции тоже не явилась. Брат ее сказал мистеру Слизнорту, что она захворала.       Джеймс знал точно — врет.       Он не сомневался ни на мгновение, что Ралина, млеющая от его поцелуев, краснеющая от дерзких слов, могла оказаться интриганкой, решившей развлечься с предателем крови, кем его считал высший свет — аристократы. Она не такая, как другие. Не притворщица, не лгунья, не кукла без мозгов, живущая по чужой указке.       Ведь не могла Ралина — добрая, милая, невинная — смотреть в его глаза так преданно и верно, шепча о силе своих чувств. Не могла. Джеймс не мог в это поверить. Не мог и не хотел. Поэтому он не нашел идеи лучше, чем застать ее врасплох и заставить во всем признаться.       Может, она разобьет ему сердце. Пусть так, главное, чтобы была честна.       В полночь, когда понедельник сменился вторником, Джеймс Поттер вылетел на метле с Астрономической башни и, облетев шпили замка, успешно и незаметно добрался до нужного оконца. Комната, в которой проживала Ралина Лестрейндж, находилась на метр выше уровня воды Черного озера.       Джеймс присмотрелся внимательно, узнав в одинокой девичьей фигуре, уснувшей на софе у камина, Ралину. Побледневшая, исхудавшая и бесконечно несчастная — такой она ему показалась. Выудив из заднего кармана джинсов волшебную палочку, Джеймс отворил окно. Ему пришлось хорошенько потрудиться, чтобы оказаться в комнате, да еще и метлу не потерять.       Пришлось сложно. Со своими немалыми габаритами он едва сумел протиснуться в квадратное окошко малых размеров. Отступать было поздно, да и не в его стиле. И вот, почувствовав твердый пол под ногами, он вздохнул с заметным облегчением, запер ставни и прислонил метлу к стене. Трюк удался, и, к счастью, Ралина не проснулась.       Разувшись, дабы не разбудить спящую красавицу, Джеймс тихими шагами подошел к софе. Склонившись над девушкой, он, не сумев совладать с жгучим желанием дотронуться до нее, пальцем подцепил локон, ненадолго удержав его в ладони. Затем уселся в кресло и принялся дожидаться ее пробуждения.       Дни, проведенные в разлуке с Ралиной, выдались до ужаса сложными. Подобное он испытывал лишь раз, когда потерял родителей, и собственные чувства, мысли и воспоминания съедали его заживо изнутри. Это физически было больно.       По правде признаться, Джеймс думал о том, чтобы проникнуть в воспоминания Ралины, но быстро отмел сию затею. Во-первых, он не был так хорош в магии разума, во-вторых, права не имел придать ее доверие, в-третьих, что самое важное, боялся ей навредить. Тонкая, хрупкая, на две головы его ниже, Ралина виделась ему беззащитной принцессой. Он не мог ее расстроить и позволить хоть кому-либо поступить с ней дурно.       — Лина, я никогда тебя не обижу, клянусь, — прошептал он, едва шевеля губами.       Минуло не больше получаса, как вдруг тишину в комнате нарушили тихие, едва уловимые слуху всхлипы. Если бы не слезы, заблестевшие на ресницах Ралины, Джеймс мог бы посчитать, что он спутал сей шум с песнями русалок — невероятно печальными.       Бросившись к девушке, Джеймс, не теряя нежности, схватил ее за бледные запястья и, чуть оторвав от подушек, прижал к своей груди. Ралина слепо, сразу не поняв, что не одна, обхватила его за плечи и, спрятав лицо в изгиб его шеи, снова всхлипнула. Он гладил ее по спине, шептал добрые слова, призывая к спокойствию.       — Джейс? — она заспанно потерла глаза, размазав тушь на веках. — Но как ты здесь?       — Тебя хотел увидеть, — пожал он плечами до того просто, будто в его тайном приходе нет абсолютно ничего дурного, будто это в порядке вещей. — Нам нужно поговорить.       Вырвавшись из мужских объятий, Ралина завернулась в халат, скрыв от взора Джеймса ночную сорочку. Она отошла к камину, дрожа, но не от холода. Паника и страх охватили ее, волнами заплескавшись в янтарных глазах. Она избегала встречи взглядов, зная, что не сможет устоять. Не перед Джеймсом.       — Мы обо всем поговорили. Мне не ясна причина твоего вероломного прихода, — она нервно откашлялась и стала заикаться, когда Джеймс настиг ее у камина, потеснив к стене. — Ты слишком близко. Уходи, мы расстались.       — Ты рассталась, а я своего согласия не давал.       Он склонил голову вбок, не осмелившись потянуть к ней руки — боялся спугнуть. Подумать только, а ведь Ралина нуждалась в его объятиях, нежных прикосновениях, невзирая на то, что гнала его прочь.       — Это ничего не значит, мы…       — Сейчас мы с тобой одни, — продолжил он тихо, вкрадчиво. — Прошу, не гони меня, не лги мне. Я стою здесь перед тобой и говорю, что схожу по тебе с ума. Ралина, милая моя Лина, ты поселилась в моих мыслях с того проклятого первого сентября! Это ненормально, точно не для меня! Раньше у меня такого не было, и я солгу, если не признаюсь, что мне страшно, но гораздо страшнее — потерять тебя. Мне плевать, что ты считаешь, будто у нас нет будущего. Это глубочайшее заблуждение!       — Джеймс, хватит, — взмолилась Ралина шепотом, не заметив, как потянула руки к его ладоням, кои он поднес ко рту, обцеловывая. — Не мучай меня.       — Хочешь, я заделаюсь аристократом, стану лордом Поттером?! Хочешь, я украду тебя со свадьбы, поговорю с твоим отцом, с твоими братьями и с чертом водяным! Пойми, Лина, я не могу от тебя отказаться. Не могу и не хочу! — не сдержавшись, не сумев вынести ее слез, он обнял ее, прижал к себе, как малое дитя. — Расскажи мне, что случилось?       Ралина ретиво закачала головой, обессиленно уперевшись ладонями в мужскую грудь. У нее не было сил сопротивляться, не было и желания покинуть то, что она считала родным, любимым — Джеймса.       — Нет… ты не поймешь… не сможешь смотреть на меня так, — она зашлась в слезах, — как раньше. Я не переживу этого!..       Джеймс обхватил лицо Ралины своими ладонями, стал целовать ее щеки, губы, нос, сомкнутые веки. Нежный, ласковый, терпеливый, он располагал ее к себе так, как этого никогда не делала мать, к которой долгие годы тянулась Ралина, нуждаясь в ее любви.       — Ничто не заставит меня видеть тебя иной. В моих глазах ты навсегда останешься Линой, — шепот Джеймса опалял заплаканное девичье лицо. — Молю, откройся мне.       Ралина несмело кивнула, возложив дрожащие ладони на голову Джеймса. Быть может, она устала жить во лжи, может, хотела разделить с ним свои печали. Или, быть может, не сумела противиться его убаюкивающему голосу, не сумела усомниться в его клятвах. Много было причин, побудивших ее раскрыть свои самые страшные тайны, о которых мало кто знал.       Прибегнув к магии окклюменции, Ралина явила взору Джеймса каждое воспоминание, связанное с Этелбертом. Не заметив, как они осели на ковер подле камина, пламя которого лизало решетку, она показала, как Этелберт обманул ее, воспользовавшись ее доверчивостью на четвертом курсе; как напоил ее вином с кровью, сказав, что так они стали мужем и женой по древнему обычаю магов. Как бил ее, как насиловал, как преследовал и унижал.       Со слезами, высохшими на щеках, Ралина показала, как мать ее отругала, как отвернулась, не проявив милосердия, стоило ей рассказать о случившемся в Хогвартсе — в первый раз. Как отец, зашедший в комнату и заставший дочь в слезах на коленях у ног супруги, сделал вид, будто бы не услышал их разговора, будто бы не понял, почему дочь его рвет на себе волосы и сдирает до крови кожу с рук, где навсегда остались шрамы, скрытые магией.       Показала, как после ночей, проведенных с Этелбертом, она стояла перед зеркалом, магией скрывая свои синяки, кровоподтеки и ссадины. Показала, как он «наказывал» ее, как ограничивал, как пугал и высмеивал. Все его едкие реплики, впечатавшиеся в ее сознание, она передала Джеймсу. Все те слезы, пролитые в подушку, все те страхи, похороненные под фасадом искусственных улыбок, все те песни, спетые в самые страшные и унизительные для нее моменты.       Всего через несколько минут поток воспоминаний оборвался.       Ралина, одернув руки, боязливо вскинула голову, надеясь понять, о чем думает Джеймс, разочарован ли он в ней. Увиденное ее поразило — его слезы. Не открывая глаз, Джеймс, весь сжался, будто окоченел от холода, ронял слезы — чистые, искренние, пропитанные болью от увиденного.       Надежда медленно угасла.       Отчего-то ей подумалось, что вот сейчас он вскочит на ноги и на метле вылетит прочь из ее окошка, навсегда с ней простившись. Тогда ей не останется ничего другого, как покинуть Хогвартс и закончить обучение на дому, если отец позволит.              Морально приготовившись к неминуемому — к упрекам, к отвращению во взгляде, Ралина обхватила себя за плечи, оставшись сидеть на полу. Не осталось у нее физических сил на то, чтобы хотя бы вернуться на софу. Спрятаться, сбежать. Что угодно, лишь бы не стать предметом ненависти Джеймса, в глазах которого она, как считала, — подпорченный товар.       Джеймс долго молчал — рассвет наступил. Затем, спустя долгие минуты тишины, он задал всего один-единственный вопрос:       — Я все правильно понял?       Ралина на мгновение опешила, но кивнула.       — Почему ты молчала?       — О таком не говорят. Стыдно.       Со второй попытки поднявшись на ноги, Джеймс принялся расхаживать по комнате. Дыхание его участилось — стало невыносимо душно. Оттягивая ворот толстовки, он кривился, держа левую ладонь ближе к сердцу. Он не мог понять, как Этелберт Пьюси посмел так жестоко поступить с той, кого должен был чтить, уважать, оберегать. Не мог и никогда не сможет.       Ралина наблюдала за Джеймсом, разинув рот, устав гадать о его дальнейших действиях. Она давно поняла — он для нее непостижимая загадка.       — Тебе противно?       Джеймс замер. Из-за шумного учащенного дыхания ноздри его расширились, тело зашлось в мелкой дрожи, словно тысяча иголок одновременно терзали его руки, ноги, голову и сердце, изливавшееся кровью.       — Противно? — он закусил изнутри щеку, боясь того, что если перейдет на крик — спугнет Ралину. — Да я спать не смогу, если не убью его своими руками! Я уничтожу его, и мне плевать, как надолго меня закроют в Азкабане.       Сорвавшись с места, Ралина попыталась удержать Джеймса, почти что ринувшегося к двери из ее спальни. Он забыл, что Этелберт окончил Хогвартс, что его нет в мужских спальнях. Забыл.       — Нет, не надо! Не надо, умоляю тебя, он страшный человек, — заверещала Ралина, толкая Джеймса в грудь. — Нет-нет-нет, ты сделаешь только себе хуже. Он убьет тебя, и знать никто не будет.       Разбитые, раненые, совершенно опустошенные, они, держась друг за друга, вновь оказались на холодном полу в полумраке комнаты. Джеймс не мог поверить в тот ужас, который царил в обществе чистокровной диаспоры и выдавался за норму, а Ралина боялась расстаться с ним. Боялась, что он покинет ее, что в его глазах она больше не та милая Лина.       Наверное, за сегодня Джеймс впервые задумался о том, скольких девушек он оставил с разбитым сердцем. Как часто обижал кого-то словом или действием. Как был глуп и самонадеян, когда едва ли не в лицо Ралине смеялся, заявляя, что мир предоставляет открытые двери и лишь ей выбирать, в какую из них войти.       Он слишком поздно осознал весь ужас чистокровного общества и наконец понял, почему родители покинули родовое поместье Поттеров в Сан-Марино, почему он рос среди магглов.       Собравшись с духом, отогнав от себя план мести, предназначенный для Этелберта Пьюси, до которого он непременно доберется, — Джеймс понял одно: сейчас он нужен Ралине. Как никогда прежде. Как никогда после. Он добился того, чего хотел — она открылась ему. Теперь же мяч на его стороне поля.       Утерев потекшую под глазами Ралины тушь, Джеймс опустил ладонь на ее шею, прижавшись лбом к ее лбу. Она взглянула на него затравленно, боясь пошевелиться. Руки ее безвольно висели вдоль туловища, не слушаясь.       — Не смей думать, что мое отношение к тебе изменилось, — он помедлил, сильнее сжав пальцы на ее затылке. — Теперь я точно знаю, каким хочу быть для тебя… каким хочу быть с тобой.       Обнимая Ралину, вновь не сдержавшую эмоций, Джеймс дал ей слово: он решит ее беду с Этелбертом. Она кивала, не смея возражать, пусть и не верила.       Ралина утянула Джеймса в свою постель без намека на близость. Он прошептал тихо:       — Спи, довольно слез.       И она смежила веки, заснув на его груди.       Хотел бы он закурить, да не стал — Ралина не любит запах табака. И совсем неважно, что его сигареты ее не раздражают.       Ралина спала до полудня. За это время в комнату успела дважды заглянуть ее подруга Клотильда. Сначала она с шумом ввалилась в комнату, но, завидев Джеймса, выскочила вон. Постояла под дверью пару минут и снова вошла внутрь, расставив руки в боки.       — Ты что тут забыл, Поттер?       — Не буди ее, — в ответ прошептал Джеймс, приложив палец к губам.       Клотильда хмуро повела взглядом по комнате, заметно успокоившись от того, что горе-любовники были одеты.              — Не обижай ее, понял?! — она пригрозила ему указательным пальцем. — А то я тебя обижу.       Цокнув, Джеймс закатил глаза. Как и у Клотильды, у него имелось определенное устоявшееся мнение обо всех слизеринцах, за исключением той, чьи волосы он перебирал с нежностью. Не сомкнув глаз, Джеймс прикидывал мысленно, как бы ему спасти свою принцессу из лап чудовища.       На ум шло одно единственное имя — чертов гений, не единожды затмивший Горация Слизнорта в экзаменационных работах. Проклятый слизеринец с крючковатым носом и вечными проклятиями на поганом языке.       — Святые, дайте мне знак, если…       Раздался глухой удар — метла упала.