Семья на первом месте

Ничто не может сравниться С поцелуем, прикосновением, песней, Которая заставила меня плакать. И все вещества, которые я принимал, Никогда так не поднимали мне настроение, Чем в первый раз, когда мы встретились.

Ничто не сравнится с первой нашей встречей. Я разбил свою машину, о, малыш, я летал. И я говорил с Богом, но он не смог поднять меня выше, Чем в первый раз, когда мы встретились. Нет ничего лучше первого раза, первого раза, когда мы встретились. В ту ночь звезды сошлись, Небеса оповестили об этом. До тебя я был просто вспышкой в небе. Ребенком, который боялся идти играть на свет. Бесцветным художником, слепцом. До тебя я был никем, ничем. У меня ничего не было, у меня был только. Первый раз, когда мы встретились. Первый раз, когда мы встретились. Нет ничего лучше первого раза, первого раза, когда мы встретились. Damiano David — The first time

Декабрь, 1977       Два месяца, ознаменовавшие собой конец осени и начало зимы, пролетели почти незаметно, если не брать во внимание недавний матч по квиддичу, пробные экзамены, весьма порадовавшие преподавателей, и некоторые скромные вечера друзей — посиделки в Тайной комнате. В преддверии скорых экзаменов слизеринцы подолгу засиживались в библиотеке и в личных комнатах, корпя над учебниками и конспектами. Когтевранцы от них не отставали, правда, по Хогвартсу ходили с важным видом, уверяя, что экзамены для них — очередная задачка, так сказать, преграда перед желанной целью, а не смертельно важное событие, которое должно предопределить будущее нынешних студентов.       Регулус порой уходил в себя, поддаваясь скверным мыслям, все до одной кружившимся хороводом вокруг одной персоны — лорда Волан-де-Морта. Он страшился того, с чем рано или поздно ему предстояло столкнуться, — войны, неминуемо подобравшейся к порогам древнего замка. Сейчас он не участвовал в вылазках Пожирателей Смерти, пусть и слышал, что они говорили о предателях-волшебниках и магглах, когда вместе с Рабастаном посещал собрания для узкого круга лиц. Со стороны казалось, что один лишь Люциус Малфой чувствовал себя на подобных сборищах как никогда в своей тарелке. Либо же искусно притворялся.       В такие, несомненно мрачные, моменты Регулуса спасало присутствие лучезарной Патрисии. Она ладонью касалась его напряженных пальцев, крепко сжавших перо или пергамент, — и дурнота тут же отступала. В ее присутствии он находил покой, в ее словах — поддержку, а в нежных, иногда робких прикосновениях — любовь. Она, как и он, с нетерпением ожидала того дня, когда они при свидетелях принесут клятвы любви и верности, заключив брак. Бывало, что Регулус ловил себя на тревожной мысли: «Что будет с Патти, когда она станет супругой Пожирателя Смерти?» — однако всякий раз она развеивала его опасения, уверяя, что с ролью леди Блэк справится столь же блестяще, как его матушка.       Дела у Клотильды и Роберта были проще — меньше драм и страхов, но опасения все же витали невидимым ореолом. Роберт официально разорвал связи с семьей, отказавшись от фамилии отца. Эта новость в «Ежедневном Пророке» прогремела под стать недавним грозам, значительно повредившим Астрономическую башню. И если башню удалось заново отстроить всего за день, то косточки Роберта перемывали долго, диву даваясь тому, как легко он отказался от своей семьи. В этом решении Клотильда поддержала его, ни разу не дрогнув, а особо склочным сплетникам затыкала рты, после чего они бегали к мадам Помфри на переменах.       Роберт переживал за свое будущее, поскольку остался с голым задом и ничего не мог предложить Клотильде. Он обещал жениться на ней так, чтобы весь Лондон об этом узнал, а ныне не имел при себе даже парадного костюма — из дома ушел налегке. Изредка мистер Нотт посылал Роберту сов с гневными письмами, высмеивая его положение и обещая, что после такого предательства он может не рассчитывать на наследство. Он не ведал, что его ждет по окончании Хогвартса, но верил Клотильде, чья уверенность в завтрашнем дне вдохновляла.       Люциус время от времени составлял компанию Нарциссе, помогая ей с учебой, хотя и не сказать, что помощь ей требовалась. Он стремился расположить ее к себе — узнать ее проявить себя, раскрывшись в ее глазах с положительной стороны. Их свадьба, переназначенная на начало июня, — дело решенное; выходит, иного выхода, как постараться ужиться и найти счастье в неминуемом союзе, у них не было. И сколько бы времени ни прошло, лед между ними таял медленно, едва покрываясь видимыми трещинами.       С гриффиндорцами дела обстояли гораздо лучше, хотя и драмы было немало. Например, Питер готовился к расставанию с Николасом, которому вот-вот предстояло жениться на подходящей партии, подобранной родителями. Римус проводил время с Эллой, в которую влюбился без памяти. Разумеется, тайно, дабы никто не смел распространять слухи о милейшей пуффендуйке, да и она еще как следует не подготовила родителей к знакомству со своим суженым. Римус с пониманием относился к страхам Эллы, а от своих избавился — его больше не мучило проклятие полной луны. В полной мере он не смог излечиться от тяжелого недуга, но благодаря помощи Ралины и вмешательству отца сумел оставаться в своем разуме, находясь в теле зверя.       Сириус, как и прежде, много курил, больше обычного переживая о младшем брате и матушке, завалившей его письмами. Впрочем, поддержка друзей на него действовала благоприятно, как и Марлин, с каждым днем раскрывающаяся для него с новой, доселе незнакомой стороны. Раньше он и предположить не мог, что в девчонке со смазливой мордашкой, гонявшейся за нарядами от кутюр, собрано столько талантов, сколько многим и жизни не хватит, чтобы освоить.       По просьбе Джеймса Поттера Марлин, пусть и не сразу, согласилась занять место Шарлотты Роджерс, когда та по желанию родителей покинула Хогвартс, отправившись с семьей в Нью-Йорк. Поначалу Марлин не выражала особой заинтересованности в квиддиче, как казалось тем, кто плохо ее знал или не знал вовсе, а стоило ей оседлать метлу и взмыть в небо, как ее небесно-голубые глаза запылали искрами. В самом деле, Марлин не любила соперничество, потому что стремилась к победе любой ценой. И здесь, на квиддичном поле, ее нрав принес успех команде Гриффиндора в очередном матче.       Громче всех в тот день аплодировала Минерва МакГонагалл, осыпая любимую студентку комплиментами.       «— Что это? Кажется, ты потерял челюсть, друг мой», — подметил Джеймс Поттер, стоя плечом к плечу с лучшим другом, когда матч был окончен. Сириус не возразил. Он абсолютно и точно растерялся, глазам своим не поверив. Подумать только: год назад Марлин МакКиннон — навязчивая, неуверенная в себе, растоптавшая гордость и сердце, — петляла за ним хвостом, а теперь он бежал к ней, чтобы спросонья первым делом увидеть ее лицо. Раньше Сириус не верил, что люди меняются, теперь же помалкивал, когда Римус затевал философские разговоры о смысле жизни и природе человека.       Одно лишь оставалось неизменным — по уши влюбленный Джеймс Поттер, тайком пробиравшийся в комнату Ралины Лестрейндж то на метле, а иногда под мантией-невидимости. Он дарил ей цветы — полевые, найденные на опушке в Запретном лесу, мармелад, купленный в Сладком Королевстве, а иногда приносил шоколад, зная, что она к нему неравнодушна. Перед этим, конечно, приходилось напрягать домовых эльфов, на что они тяжко вздыхали, один раз даже попрятались, завидев его на пороге кухни, — но все равно помогли влюбленному бедолаге.       — Ты чудо! — привстав на носки туфель, Ралина звонко ткнулась губами в щеку Джеймса, от наслаждения прикрывшего глаза. — До чего я люблю шоколадные кексы — словами не выразить!       Любуясь ее женственной походкой, покачивающимися бедрами в такт шагам, он непроизвольно растянул губы в пьяной, влюбленной улыбке. Всякий раз Джеймс растекался лужицей под ногами Лины, когда она обнимала его, целовала, а порой было достаточно одного лишь взгляда — влюбленного, ею очарованного.       — И я люблю…       С подносом наполовину съеденных кексов Лина и Джеймс устроились на ее постели. Он сидел, опираясь спиной на изголовье кровати, а она лежала, опустив голову на его бедра. В выходной день они решили ненадолго отвлечься от скорых экзаменов — не зря ведь показали вполне приличный результат на пробных тестах. Хотя Ралина считала, что постаралась недостаточно, с чем Гораций Слизнорт был категорически не согласен.       — …Кажется, Басти намерен заручиться поддержкой Руди и отменить свою женитьбу. Не уверена, что у него получится, но настроен он решительно. Хочет быть со своей обожаемой миссис Де Гиз.       Ралина чуть скривила губы, выражая негодование насчет отношения брата и замужней дамы, которая, если она не ошибалась, была старше его вдвое. Не то чтобы она осуждала, поскольку придерживалась мысли о том, что Рабастан влюблен, — а так как Ралина любила саму мысль о любви, — не могла порицать его выбор.       С другой стороны, чему удивляться? Ралина должна стать супругой Пожирателя Смерти; Рудольфус женился на безродной девушке сомнительного происхождения — на бастарде; Рабастан вступил в греховные отношения с замужней дамой, осуждаемые обществом. А что хуже — Ралина была влюблена в другого, Рудольфус имел вторую жену, ну а Рабастан в скором времени должен был жениться. И не на абы ком, а на дальней родственнице, дабы не мешать свою чистую кровь.       Семейка — что надо!       — С ума сойти! — воскликнул Джеймс, закурив. — Думаешь, ему повезет?       Ралина прикрыла глаза, силясь воссоздать в памяти образ старшего брата, ставшего главой семьи. Она пыталась представить, какой политики в управлении семьей он станет придерживаться. Окажет ли ей честь, освободив от уз нежеланного брака, кандалами обвешавшего ее руки и ноги.       — Не знаю, но не исключаю такого варианта… Руди нас любит… возможно, Басти улыбается удача. Он все же мужчина, а я…       Затушив сигарету о учебник по зельеварению, Джеймс склонился над Ралиной, став водить пальцами по ее лицу. Она улыбнулась и, открыв глаза, в одночасье утонула в его взгляде — смешливом, открытом и несомненно влюбленном.       — Не продолжай, я знаю, что ты хочешь сказать. Прошу, не недооценивай себя, ты прекрасна…       И он поцеловал ее, склонившись сильнее, отчего спину неприятно потянуло. Благо, это было мимолетным позывом, потому что растяжка у Джеймса, благодаря квиддичу, была всем на зависть.       Ралина потянулась к нему с хихиканьем, утонувшим в его:       — Иди ко мне, аристократка со Слизерина.       В два счета она оказалась верхом на его бедрах, опустив руки на его плечи. Джеймс целовал ее нежно, тягуче, словно бы желая продлить сей момент и не дать ему оборваться в новых разговорах. Он крепче обнял ее за талию, а совсем скоро переместил ладони на ее бедра.       — Обещаю, как только я стану лордом Поттером, — попрошу твоей руки у твоего брата.       Ралина запрокинула голову. Она пальцами утонула в шевелюре Джеймса, задравшего подол ее юбки, на что она не возражала. Он обцеловывал ее шею, едва ощутимо покусывая кожу на ключицах и мочки уха, отчего стоны раз за разом срывались с полураскрытых, немного влажных женских губ.       — Обещай, обещай мне…       И Джеймс обещал — снова и снова, покуда она не заснула на его плече: немного взъерошенная, раскрасневшаяся и, как всегда, до невозможности красивая. Он наблюдал за ней с нескрываемой улыбкой, пропуская сквозь пальцы кудрявые темные пряди, столь мягкие, и слишком быстро ускользавшие от него.       «Я всего лишь женщина. Не мне решать как жить…» — Вспышкой пронеслось воспоминание.       Джеймс хмурился и сжимал пальцы в кулаки, напрягаясь всем телом, когда вспоминал об Этелберте Пьюси. Одно его успокаивало, пусть и не в полной мере: зелье, над которым он работал с Северусом Снейпом, было почти закончено. Во всяком случае, так уверял слизеринец, работая на совесть.       Как и прочие ночи, Джеймс провел в комнате Ралины. Она прижималась к нему во время сна, не испытывая страхов и не видя беспокойных видений, в которых ее преследовали предки рода Лестрейндж. А его правая ладонь — теплая, с мозолями, полученными на тренировках, — извечно аккуратно покоилась на ее пояснице или же на бедре, в зависимости от того, в какой позе они засыпали.       Года полтора назад, или хотя бы прошлым летом, Ралина ни за что не поверила бы, даже представить не сумела, какие отношения будут связывать ее с предателем крови — Джеймсом Поттером. В то, какой смелой и раскрепощенной она будет с ним — на свиданиях, в одной постели или в моменты долгих поцелуев, пока еще не перешедших грань дозволенного.       Впрочем, то было делом времени.       — Эй, доброе утро, — прошептал Джеймс на ухо девушке, нежно тронув ее за плечо.       — Нет, не доброе… еще слишком рано, — проворчала Ралина, перевернувшись на бок к нему спиной.       Он усмехнулся беззлобно и, оставив поцелуй на ее плече, поспешил покинуть комнату так же, как и попал в нее, — скрываясь под мантией-невидимости. Сонный, но счастливый, он держал путь в один из заброшенных кабинетов в Подземельях Слизерина. И там же повстречал Северуса, с утра пораньше засучившего рукава.       — Чем порадуешь?       Выражение на лице Северуса Снейпа показалось Джеймсу неясным: то ли он криво ухмыльнулся, то ли поморщился от звука его голоса. Заострять на этом внимание Джеймс не собирался. У него и без кривляний слизеринца проблем хватало.       — Оно готово. Полюбуйся. Нужно только протестировать.       Джеймс сглотнул, точно боясь, будто ему послышалось. Тогда Северус отошел в сторону, предоставив ему возможность полюбоваться на зелье в колбе, отливавшее при свете голубизной с сиреневыми разводами.       — Я проставляюсь…       Джеймс не решился притронуться к зелью — боялся, что руки дрогнут и он разобьет колбу.       — Я тебя за язык не тянул, Поттер, — Северус хмыкнул беззлобно.

***

      Вернувшись домой, встретивший ее холодом пустых коридоров, Ралина подолгу сидела в своей комнате, водя кистью по мольберту, реже — музицируя на рояле в музыкальной, окна которой выходили на заснеженный сад. За два дня, проведенных в родных стенах, она отчего-то не находила теплоты и уюта, как это бывало раньше при живой матери.       Отец хворал, месяцами не покидая свою опочивальню. В праздничный вечер он не вышел к детям, поскольку здоровье не ладилось, о чем сообщил его верный домовик. Как и в маггловсоке Рождество, в Эгварий было принято собираться за общим столом с самыми близкими, так сказать, в истинно семейный праздник.       Ралина наивно полагала, что братья будут рядом, но семейный ужин завершился скандалом. Она по неосторожности заговорила о скорой свадьбе с Этелбертом Пьюси, намекнув старшему брату, как славно было бы, если бы он освободил ее от брачных клятв. Рудольфус пришел в бешенство, грубо оборвав сестру на полуслове и велев ей впредь не затевать бессмысленных разговоров, потому что у нее на то нет права голоса.       Рудольфус, конечно, погорячился, о чем пожалел немного погодя, однако Ралина надолго затаила на него обиду. После того как брат покинул стол, за ним бросилась его молоденькая женушка. Ее живот заметно округлился, да и сама она поправилась, хотя и оставалась весьма симпатичной. Рабастан же, воспользовавшись уходом брата, сбежал из дома, дабы встретиться со своей любовницей.       В значимую для магического мира ночь Лина осталась одна. На ее тарелке высился недоеденный кусок торта с марципаном, к которому она так и не притронулась. Слез не было, в ней кипела ярость от несправедливости. От того, как легко ее близкие мужчины распоряжались ее жизнью, продавая за титул леди Пьюси чудовищу, насилующему и контролирующему, манипулирующему и запугивающему.       Чего только она ни пережила за годы обучения в Хогвартсе, какие бы роли ни отыгрывала, чтобы угодить близким, — усталость вкупе со злобой поглотили ее страхи. Больше Ралина не желала оставаться марионеткой в мужских руках. Она хотела в полной мере распоряжаться собственной жизнью, пусть даже на ее пути стояли любимые сердцу братья, в которых она души не чаяла.       Размышляя о том, что будет, если она станет леди Поттер, а не леди Пьюси, Ралина стала невольной свидетельницей разговора между старшим братом и лекарем, прибывшим в их поместье ночью. Как она выяснила позже, супруга Рудольфуса занемогла, ощутив слабость после Эгвария. Как порядочный лорд Лестрейндж, мыслями пребывающий с будущим наследником, крепнущим в утробе Мэриэнн, он первым делом вызвал на дом лекаря, а после осмотра отвел его в сторонку.       — …Каковы прогнозы?       Мужчина, давно уже не молодых лет, опустил голову. Своими длинными, бледными, немного кривыми пальцами он подцепил очки за дужку и выдохнул со свистом.       — Я ведь говорил вам не так давно: ваша супруга слаба. Ее будто бы изнутри пожирает что-то темное, и, боюсь, у нее не хватит сил этому противостоять.       Рудольфус не распространялся о том, что причиной дурного самочувствия супруги были последствия темного проклятья, которое Беллатрикс обрушила на его род. Он надеялся, что это лишь глупость, и в худшем случае Мэриэнн отделается сложными родами. Сейчас ситуация накалялась. И чем ближе подходил срок родов, тем хуже чувствовала себя Мэриэнн.       — А что с моим сыном? Она сможет его выносить?       — Вполне. Плод крепкий, сильный и здоровый. Он защищается, забирая силу матери. Мистер Лестрейндж, если прервать беременность сейчас, вы сохраните жизнь своей супруге. В противном случае… она успеет родить и…       Рудольфус резко выпрямился, оборвав речь лекаря. Черты его лица стали жестче, суровее.       — Больше мне не нужно. Присмотрите за леди Лестрейндж, пропишите ей все, что полагается для укрепления здоровья. Помогите ей выносить моего наследника — и я вас озолочу.       Алчная ухмылка искривила губы седовласого лекаря, низко поклонившегося лорду Лестрейнджу.       Ралина бросилась вверх по ступеням главной лестницы, заперевшись в своей комнате. Ладони ее охватила дрожь. Она не могла поверить в то, как далеко готов зайти Рудольфус, чтобы добиться желаемого — сына. Долгие годы он был одержим этой мыслью. Однако после потери первенца его потуги стихли из-за разногласий с супругой, как полагала Ралина, не зная всей правды о жизни старшего брата.       Ралина не ведала о том, скольких любовниц он сгубил, не сумевших даровать ему дитя. Не знала и о дочери-бастарде, прожившей относительно недолго за чертой бедности в Париже. Не знала она и о том, что в том было виновно не семя Рудольфуса, а темные козни Беллатрикс, ведомой завистью и гневом. Не могла она допустить того, чтобы Рудольфус познал счастье отцовства, а она так и осталась бездетной, нелюбимой супругой.       Вздохи вырывались с хрипами.       Ралина боялась одного: что Этелберт, если она все же станет его законной супругой, поставит ее жизнь на кон во имя достижения цели всех знатных мужчин, озабоченных тем, чтобы удержать власть — наследником. Он чудовище. Ему не составит труда погубить ее, убив собственными руками, когда она перестанет быть ему полезна, или подстроить ее смерть — позорную или трагическую. Выбирать будет он, а у нее нет на то права.       До самого ужина просидев в молчании, Ралина не заметила, как быстро пролетело время, и с сумерками наступил поздний вечер. Думая о вариациях того, как может сложиться ее жизнь в зависимости от того, чьей женой она станет или вовсе сбежит из-под венца, пустившись в бегство, она твердо убедилась в том, что ни под каким предлогом не выйдет замуж за Этелберта Пьюси. Пусть он жесток и безумен, наверняка не потерпит подобного оскорбления, но и она не простая девчонка, которой можно манипулировать жизнью близких.       Ее старший брат — лорд Лестрейндж и, как бы ни было грустно это признавать, приближенный лорда Волан-де-Морта. Если она сумеет заручиться его поддержкой, как предполагала, то он не даст ее в обиду. Он не мать, для которой титул «леди Пьюси» важнее благополучия единственной дочери. Рудольфус оберегал ее годами, был мягок и уступчив — он не сможет ей отказать. Во всяком случае, Лина в это верила, как ей свойственно, всем сердцем,       Набравшись неведомой до сего дня смелости, подкрепленной уверенностью, Ралина поспешила к брату, намереваясь застать его до того, как он отправится в постель или покинет дом ночью, чтобы выполнить очередной безумный приказ лорда Волан-де-Морта. Она нашла его в библиотеке, где он с бокалом вина обыгрывал в шахматы Рабастана, чертыхавшегося от того, что удача вновь не на его стороне. Неудивительно — ему никогда не везло, если он играл против Рудольфуса.       Притворив за собой дверь, Ралина выдохнула и, вскинув голову, заговорила:       — Рабастан, оставь нас.       Удивились оба: Рудольфус — от перемены в нраве сестры; Рабастан — не привыкший к тому, чтобы сестра обращалась к нему, используя полную форму его имени. Он взглянул на брата, и тот кивнул, молчаливо велев исполнить просьбу Ралины.       Рабастан, обойдя сестру, с нескрываемым интересом задержался у двери, намереваясь узнать причину, по которой Лина решила выгнать его из библиотеки. Не обратив на него внимания, Ралина в несколько шагов сократила существенное расстояние, разделяющее ее с Рудольфусом, и, пальцами сжав ткань плиссированной юбки, наконец заговорила:       — Я буду кратка.       Рудольфус кивнул, приготовившись слушать. Не думая о том, что у сестры может быть к нему за дело, мысленно он уже списал для нее мешочек золотых — на женские нужды. Ведь что еще она может попросить у него?       — Отмени свадьбу. Дай мне немного времени, чтобы подыскать супруга по сердцу. Этелберт… — она воздержалась от оскорблений, решив их придержать, — мне не мил. Я не буду с ним счастлива. И если ты хоть немного мной дорожишь, прошу, не отдавай меня ему. Теперь ты глава нашей семьи, Рудольфус, так спаси меня от нежеланной свадьбы.       Рабастан разинул рот, на миг задержав дыхание. Он боялся представить, чего ожидать далее.       Подняв руку, этим жестом призвав сестру к молчанию, помрачневший Рудольфус покачал головой. Недавно приподнятое настроение улетучилось бесследно.       — Нет, — четко, хлестко, беспощадно.       То был не ответ — то был удар кнутом по самообладанию Ралины, уверенной, что старший брат одобрит ее просьбу, что пойдет ей навстречу, а после приголубит, как когда-то в детстве. Она растерялась. Открыла рот — да слов не нашла.       — Твоя свадьба — дело решенное. Я понимаю: ты юна и молода, на тебя снизошел предсвадебный мандраж. Это нормально. — Рудольфус пригубил бокал вина, смочив горло. — Отправляйся в свою комнату, выспись, расслабься — и волнение само собой исчезнет.       Оставив пустой бокал на шахматной доске, Рудольфус поднялся с кресла, приосанился, поправил лацканы пиджака. Даже дома он оставался верен своему элегантному, безукоризненному вкусу в одежде.       Пройдя мимо сестры, совершенно потерянной, Рудольфус коснулся ее плеча на манер отца, со стороны которого она привыкла к отказам, если мать не одобряла ее просьб. Этот жест отрезвил Ралину. Сильнее прежнего стиснув пальцы в кулаки, она круто обернулась.       — Нет. — голос ее был полон силы, в ореоле которой она выглядела неестественно.       Рудольфус замер, оставшись повернутым к ней спиной. Он было решил, что ему послышалось, что это его ответ вернулся эхом. Однако выражение лица Рабастана говорило об обратном.       — Если ты не станешь отменять свадьбу, то это сделаю я.       Рабастан, силясь скрыть свои истинные эмоции, накрыл ладонью рот, пряча тень улыбки. Впервые он увидел сестру в совершенно новом для нее свете — уверенной, сильной, готовой отстаивать себя и свои интересы. И эта новая Ралина ему нравилась, сколько бы проблем она ни доставляла. Осознание пришло ясно: Лина больше не та мелкая девчонка, живущая в угоду материнским стремлениям.       Ралина Лестрейндж повзрослела, поумнела и окрепла.       Раньше Рабастан опасался того, что, став женой, его сестрица не сможет защитить себя, если между ней и ее будущим супругом вспыхнут ссоры и разногласия. Не произнося вслух свои страхи, дабы не придать им форму, в какой-то момент он уверовал в то, что рано или поздно жизнь сломает Ралину — слабую, уступчивую, бесхребетную. Но она изменилась. Он не знал, что повлияло: неминуемое взросление или Джеймс Поттер, так вовремя появившийся в ее жизнь. Не знал, но это не мешало ему гордиться ею, как бы сейчас ни злился Рудольфус.       — С какой стати? Ты всего лишь…       — Женщина? — нагло прервала его Ралина, расправив плечи. — Ты в самом деле не понимаешь, что из себя представляет Пьюси и какая жизнь меня с ним ожидает? Как и ты, он будет жить в угоду своим интересам, наплевав на мое здоровье, на мои чувства и на мою безопасность. Как и ты, он захочет наследника. И, как Мэриэнн, я рискую оказаться на смертном одре из-за Беллы, с чувствами которой ты не посчитался, а теперь наш род будет за это расплачиваться! Мать гналась за титулом, закрывая глаза на то, какой Этелберт и какие темные тайны он скрывает. Ты ведь знаешь — он не ангел.       Дыша громко, шумно, Ралина ожидала хоть какой-то реакции. Не дождалась. Рудольфус оставался молчалив, по-прежнему суров и совершенно не выражал заинтересованности, хоть и соизволил взглянуть на нее, вежливости ради.       — Повторюсь: дело решено. Твое мнение не учитывается. — он выдохнул, словно подавив нарастающий гнев. — Повторюсь, не принимай близко к сердцу проделки Беллы.       — Поэтому ты озабочен рождением ребенка, наплевав на Мэриэнн? — бросила в спину брата Ралина, дав понять, что ей известно о его разговоре с лекарем. — Что помешает Этелберту поступить так же и со мной? На что он осмелится из того, чего еще не сделал?       Понимая, что словами она может ранить сердца братьев, которых годами отгораживала от истинной истории ее отношений с Этелбертом Пьюси, Ралина более не могла молчать. Сейчас, в библиотеке фамильного поместья, решалась ее судьба. Каждое сказанное ею слово могло сыграть в ее пользу.       Рабастан переводил взгляд от сестры на брата, волнуясь за обоих.       — К чему этот спектакль, Лина? — Рудольфус устало выдохнул. — Мне известно о том, что вы с Этелбертом поддались страсти. Что ты пустила его в свою постель, а теперь считаешь, будто согрешила. Не беспокойся, он от тебя не откажется. Ты оступилась — благо, позора удастся избежать. Этелберт женится на тебе, потому что любит тебя.       Разжав пальцы, Ралина обомлела. Она совершенно не была готова к тому, что услышала. Что это значит? Этелберт Пьюси опередил ее — подстраховался. Он связался с ее старшим братом раньше, убедив, что они так сильно влюблены, что разделили постель. Это был удар по ее чести. По ее будущему, утекавшему от нее подобно быстротечной реке.       — Руди… — просипела она, глазами, полными слез, взглянув на подошедшего брата. — Это ложь, клянусь тебе. Этелберт взял меня…       — Лина, Мерлином молю, оставь эти небылицы. — Рудольфус возложил ладони на плечи сестры. — Я тоже был когда-то молод и понимаю тебя. Тебе есть чем гордиться. Этелберт был весьма учтив и скуп на подробности. Осенью он пришел ко мне и во всем признался. Я благословил вас. Нет ничего дурного в том, что вы влюблены. Поверь, это благо, о котором многие мечтать не смеют.       Запечатлев поцелуй на лбу сестры, Рудольфус поспешил вернуться к заждавшейся его супруге.       — Ты мне не веришь?       Задержавшись в дверях, Рудольфус не обернулся, бросив тихое:       — Отправляйся спать.       Рабастан, заметно приунывший, и Рудольфус покинули библиотеку, оставив сестру — разбитую, сломленную, с залитым слезами лицом. Лина опустилась на пол от того, что ноги ее не держали, и, не стесняясь, дала волю слезам.       Совсем недавно она была готова требовать свободы, рассказать обо всех гнусностях, которые ей пришлось пережить из-за Этелберта. Как оказалось, его слово — слово мужчины — перевесило все ее слезы, унижение, следы насилия, которое она была вынуждена терпеть, потому что он был королем положения. Многие были готовы закрыть глаза на его темные стороны, ведь совсем скоро, сразу после свадьбы, он станет полноправным лордом Пьюси.       Кто бы стал копаться в его прошлом? Кто бы защитил Лину от него?       Этелберт не солгал, когда в одну из ночей поделился давней историей, приключившейся с ним в весьма юном возрасте по приказу отца, решившего узнать, крепко ли семя его младшего сына — сможет ли он иметь наследников. Манипулируя, играя эмоциями, Этелберт притворился жертвой, умолчав о том, что ему понравилось тепло женского тела, их готовность подчиниться ему, чего бы он ни пожелал. Он не робел, не терялся, принимая реальность за сказку, о которой давно грезил.       Не сказал он и того, что девицы, подосланные отцом, вовсе не были элитными куртизанками. В самом деле, не мог ведь лорд Пьюси позволить, чтобы его наследник зачал дитя с теми, кого поимел весь аристократический Лондон. То были юные мисс благородного происхождения, финансовое состояние семей которых не оставляло шанса на удачное замужество. Тем не менее они, под влиянием матерей, охотно согласились заключить сделку с лордом Пьюси, подарив свою невинность его сыну.       Как итог: Этелберт оказался весьма способен к деторождению, а девушки, с которыми он провел не одну ночь, — понесли от него, но не родили. Лорд Пьюси избавился от всех, кто был причастен к его рискованной авантюре, однако не поскупился озолотить родителей несчастных девиц. Быть может, узнай об этом Рудольфус, он бы не раз подумал над тем, чтобы освободить сестру от брака. Увы, он легко поверил Этелберту, признавшемуся в том, что Ралина нечиста, а значит, ни один высокородный лорд не захочет взять ее в жены. И даже красота ее не спасет.       — «Рудольфус, я не стану юлить и скрывать от тебя то, что стало для нас с Линой незыблемым… блаженством. Будь уверен, я от нее не откажусь. Мы любим друг друга. Да, сейчас она смущена и напугана, но это дело времени. Я уважаю твою сестру, Рудольфус. И никогда ее не оставлю…» — при встрече уверил Рудольфуса Этелберт Пьюси, между строк дав понять: «Твоя сестра отдалась мне, наплевав на обычаи. Если она не останется со мной — окажется старой девой либо чьей-то любовницей».       Всем сердцем желая младшей сестре познать счастье брака и материнство, Рудольфус слепо доверился Этелберту. Он гнал прочь сомнения и сам себя убеждал в том, что будущий супруг Ралины не посмеет причинить ей вреда, поскольку он, ее старший брат, будет рядом. Да и она всегда сможет прийти к нему за помощью, а он не откажет.       Придет ли она, если так много утаивала, не желая его расстраивать?       К полуночи, вернувшись в комнату, Ралина побросала вещи в чемодан наспех и, взявшись за перо с пергаментом, набросала несколько слов, объяснив причину своего скоропостижного возвращения в Хогвартс. После она стянула с пальца кольцо, подаренное Этелбертом, и, прежде чем покинуть родные стены, более не намереваясь возвращаться домой, — заглянула в комнату к отцу, дабы проститься.       — Я люблю тебя, папенька, — прошептала Лина, в последний раз стиснув исхудавшую, покрытую язвами ладонь отца, не признавшего ее. — Не серчай на меня, но я больше не могу и не стану жить чужим умом. Обещаю: я не дам себя в обиду. Больше нет…       Ночью Ралина выскользнула из дома и, отбежав на приличное расстояние, послала в небо волшебные искры. Минуты не прошло, как темнота ночи рассеялась от фар «Ночного рыцаря». Беспокойно уснув на свободной кровати, Лина проснулась от толчка в плечо, когда водитель оповестил ее о том, что они прибыли в Хогсмид с рассветом.       С чемоданом наперевес Лина торопилась в Хогвартс. Утренняя прохлада приятно подействовала на нее, взбодрив. Впервые за долгие годы она не чувствовала себя более свободной, чем этим утром.       Лина придерживалась мысли, что братья, как бы они ее ни любили, не спасут ее от Этелберта Пьюси. Значит, она спасет себя сама, а уж каким образом — сбежит или станет леди Поттер, не столь важно, если это будет значить, что он больше никогда ее не тронет. Непременно, рано или поздно он начнет угрожать ее семье и друзьям. Однако они больше не беспомощные дети — они смогут о себе позаботиться.       Во всяком случае, Ралина в это искренне верила, не имея сил переживать за каждого и забывая о себе.       В замок она вошла легко и свободно; кроме сонного Пивза, явно рассеянного, на своем пути никого не встретила. А когда добралась до своей комнаты, сложила губы в ласковой улыбке, обнаружив спящего Джеймса Поттера, уснувшего в ее постели. Сквозь сон он прижимал к лицу ее ночную сорочку, вдыхая ее аромат. Словно бы в дни разлуки она была рядом с ним.       Стянув с себя сапожки на высоком каблуке, приталенное пальто и шарф, Ралина прилегла рядом, обняв Джеймса. Он, почувствовав ее присутствие, но не осознав степень реальности, придвинулся ближе, лбом упершись в ее шею. Она вновь улыбнулась, обратив внимание на его запястье, увенчанное ее подарком — часами.       Джеймс пробудился спустя несколько часов, не сразу поверив в то, что перед ним Ралина.       — Ты опять мне снишься, да? — он сонно улыбнулся. Она рассмеялась, развеяв его сомнения. — Неужели ты правда здесь?       Потянувшись, чтобы поцеловать парня, Ралина прошептала:       — Правда. Иди ко мне, Джейс. Я скучала…       Потянув парня на себя за ворот рубашки, Ралина обняла его плечи, пальцами зарылась в волосы и всякий раз шептала, как ей его не хватало. Он был не менее нежен, хоть до конца и не проснулся. Джеймс целовал ее губы, шею, ласкал бока и бедра, задрав юбку. А затем, когда ткань его штанов прилично натянулась, создавая дискомфорт, он прорезал тишину вопросом:       — Знаю, мы провели ночь вместе в Тайной комнате, — нависая над Линой, пальцами скользившими по пуговицам его рубашки, он всеми силами пытался оставаться порядочным. — Ты точно хочешь того, к чему сейчас все идет?              Лина облизнула губы, чем спровоцировала томный вздох, слетевший с губ Джеймса, от удовольствия закатившего глаза.       — Я хочу тебя. Только тебя одного, Джейс.       После ее слов Джеймс более не мог бездействовать. Он покрыл поцелуями ее плечи и грудь, стянул колготки, а вслед за ними юбку. Нежный, осторожный, думающий о ее удовольствии, Джеймс не торопился. Каждое мгновение их близости он хотел продлить, сделав их соизмеримыми с вечностью.       Ралина целовала его плечи, кусала мочку уха, когда он нежно и медленно поддавался бедрами ей навстречу. Она шире раздвигала ноги, желая слиться с ним воедино. Вскоре они переплели пальцы рук, поймав один темп. Джеймс губами ловил ее поцелуи и каждый раз стонал с ней в унисон, когда она шептала его имя, забывая свое собственное.       Ралина не была первой девушкой Джеймса, он не был ее первым парнем, однако вдвоем они впервые занялись любовью. Той самой, о которой пишут в маггловских романах, о которой снимают кино и мечтают. Вместе они приняли душ, не расставшись даже в ванной комнате, так и тянувшей совершить несколько грешков.       Ближе к полудню, когда Ралина расположилась за трюмо, гребнем расчесывая волосы, Джеймс, обернув вокруг бедер полотенце, наблюдал за ней с чарующей улыбкой. Не сразу он заметил пропажу ее кольца, однако не упустил возможности спросить, что повлияло на ее решение сблизиться.       — Ты, — ответила Ралина, обернувшись к нему с улыбкой. — Я без ума от тебя.       Джеймс зарделся, заулыбался, смущенно опустив голову. Подойдя к девушке со спины, он склонился над ее шеей, оставляя череду поцелуев. Лина расслабилась под его ласками, позабыв о волосах.       — Какая наглая ложь… это ведь я без ума от тебя.

***

Январь, 1988       С того дня Лина и Джеймс часто стали проводить время в ее постели, на софе, в ванной, а порой и в Выручай-комнате. Между ними не было стеснения, недоверия или того, в чем бы они оба не решились признаться друг другу. Ралина была честна с Джеймсом, рассказав ему о том, что случилось на зимних каникулах. Он слушал ее внимательно, хмурясь и сильнее прежнего злясь на проклятого Пьюси.       В начале января он преподнес ей подарок — особое зелье, одна капля которого отправляла принявшего дозу в долгий сон, позволяя магу, давшему ему испить зелье, навеять сны. Таким образом Джеймс хотел уберечь Ралину, узнав, какие гнусности ей пришлось пережить по вине Этелберта. Теперь она была свободна, но это не значило, что зелье ей не нужно. Мало ли кто или что встретится на ее пути.       Ведь, как известно, война не окончена.       Во второй половине месяца это стало понятно всем, особенно тем, кто тешил себя несбыточными надеждами на беззаботное будущее после выпуска из Хогвартса. Почтовая сова принесла скорбную весть в Большой зал, ставшую общественным достоянием и впоследствии обещавшую обсуждаться с тревожными вздохами не менее нескольких недель, а то и дольше.       Поначалу было как никогда шумно: завтракая, студенты обменивались, как это часто бывало, сплетнями; завершали отложенное домашнее задание по трансфигурации; обсуждали приближение скорых экзаменов. Затем, на какой-то непостижимо длинный миг, стихло все. Застыли в воздухе девичьи возгласы, столовые приборы перестали биться о посуду, и вместе с тем, как директор Хогвартса взглянул на Марлин МакКиннон, Френка Долгопупса и Кортни Альцман из Когтеврана, — присутствующие в зале задержали дыхание.       Тишина многим показалась сдавленной, удушающей и непостижимо долгой.       Первым ее нарушил Френк. Он спрятал лицо в ладони и зарыдал. Затем Кортни, державшаяся весьма стойко, дала слабину на плече у близкой подруги. Ее окружили сокурсницы, пытаясь утешить. На Марлин МакКиннон, сидевшую через три человека от Френка, толком никто не решался взглянуть — не знали, как теперь с ней себя вести.       Лили, к глазам которой подкатила пелена слез, накрыла ладонь подруги. Отрешенная, с потерянным взглядом и пустым лицом, Марлин сидела неподвижно, не реагируя ни на плач Френка, ставший громче, ни на слезы Кортни, сбежавшей в башню Когтеврана.       — Святой Мерлин… — просипел Питер, в одночасье утратив аппетит.       Подорвавшись с места, Сириус потеснил Лили и, взяв Марлин за руки, пытался уловить ее взгляд. Пустой, безжизненный, совершенно ей несвойственный. Он привык к тому, как ее лицо лучилось всякий раз, когда она его видела, теперь же она выглядела иначе — разбилась, словно фарфоровая ваза, осколками коснувшись сердца Сириуса. При виде ее он испытал почти физическую боль.       — Марли…       Она медленно сфокусировалась на его скорбном лице, до конца не осознавая реальность происходящего.       — Почему они пишут гадости о моей семье? Это ведь неправда, так? — Марлин говорила тихо, однако ее слышал каждый. — Мои родители отправились в Шотландию к бабушке, брат в пансионате, а мои сестры… Это ложь… они не могли!       Упрямо покачав головой, Марлин сбросила с себя руки Сириуса, попытавшись встать. Лишь сейчас она осознала, что на протяжении пяти минут являлась главным предметом для косых сочувствующих взглядов. Конечно, когда-то она мечтала стать самой популярной девчонкой в школе, но не таким жестоким образом.       — Это неправда! Моя семья жива. Они дома, в безопасности, — ее голос становился громче, с нотками истерики.       — Марли, перестань, — Сириус пытался обнять ее, успокоить.       — Летом мы всей семьей отправимся в Париж, как хотели! Это неправда! «Ежедневный пророк» врет! Это неправда! Неправда, неправда!..       По залу пронесся ропот сдавленных вздохов. Все как один знали: если «Ежедневный пророк» выпустил новость о потерях в магическом мире, то это подтвержденная Министерством магии информация. Как следствие, ошибки быть не может.       Пошатнувшись, Марлин упала в руки Сириуса, потеряв сознание. Бледная, хрупкая, осиротевшая, она напугала его сильнее, чем кто-либо за всю его жизнь. Вокруг закружились студенты, окружившие их толпой. Сириус в грубой форме просил их отступить, дать Марлин больше воздуха, но те его не слышали. Вскоре рядом оказались преподаватели.       Джеймс Поттер, прорвавшись через толпу студентов, отыскал опечаленную Лину. Позабыв о скрытности, они ринулись друг к другу навстречу, крепко взявшись за руки. Джеймс обнял ее, через плечо поглядев на то, как Сириус на руках с Марлин покидает Большой зал.       — Ступай, ты должен быть я рядом. Я присоединюсь позже.       Джеймс колебался. Не любил он похороны, больницы, быть рядом в трудную минуту, потому что не умел утешать, а оттого, что близкие ему люди страдали, — реагировал болезненно. Вот и сейчас ему сделалось как никогда больно и тоскливо от трагедии, постигшей семью МакКиннон. Он знал всю семейку с детства, как и Марлин — подругу детства.              — Приходи скорее, — губами бегло коснувшись щеки Ралины, Джеймс затерялся в толпе, вскоре покинув Большой зал.       Клотильда потянула Ралину за локоть, и, присоединившись к компании друзей, они тоже ушли, позабыв о завтраке. Остался один Бартемиус Крауч, ставший свидетелем того, как милуются Поттер и Лестрейндж. Вне всяких сомнений, это был далеко не дружеский порыв. Барти знал, кто из его близких друзей будет рад получить от него весть о мисс Лестрейндж, будущей леди Пьюси.