Семья на первом месте

О, кто она? Смутное воспоминание, Запоминающийся образ, А может, упущенное объятие? Я зову ее по имени, Идя по бесконечным равнинам. И она ответит мне, Где бы ни была. Когда-нибудь, пройдя сквозь время, Бессмертная любовь, подобная моей, Навеки придет ко мне. I Monster — Who is she?

Июнь, 1985       На протяжении пяти лет Ралина жила в небольшом городке Испании — Альбаррасине, где вела все тот же замкнутый образ жизни, пусть и ставший более свободным с момента рождения дочери. Этелберт, познавший счастье отцовства, что значительно смягчило его далеко не простое отношение к супруге, позволил ей встречаться со школьными подругами и братом Рабастаном, вести переписки, которые прежде проходили контроль его домовика, приставленного к ней, и выходить в город, где она наслаждалась мнимой свободой.       Дочь внешне пошла в породу Лестрейнджей — темноволосая, высокая, стройная, с ровной оливковой кожей. Голубые глаза и родимое пятно в виде полумесяца на ребрах явились свидетельством того, что Дебора Пьюси неспроста носит фамилию отца, а также его гены. Как выяснилось через несколько месяцев после родов, Ралина более не в силах подарить супругу наследника, во всяком случае, так она заставила его думать, подкупив лекаря.       Знание о том, что более у Этелберта не может быть законных детей, поскольку, по традиции его рода, лорд Пьюси вправе лишь единожды жениться, надолго отвернуло его от супруги, породив глубину его презрения. Пусть она оставалась для него никчемной женщиной, не способной дать ни любви, ни ласки, ни сына, — Этелберт оставил ей жизнь, пусть дважды порывался ее отнять. В своей извращенной манере он любил тот факт, что судьба Лины, как и она сама, принадлежала ему всецело       «— Мы с тобой умрем в один день, дорогуша. Если случится так, что я умру раньше тебя, не рассчитывай на свободу. Я заберу тебя с собой. Мы будем похоронены в одной могиле, и даже на той стороне ты не обретешь покой. Ты будешь со мной вечно», — смеясь в лицо жены, однажды заявил Этелберт, когда она призналась в том, как сильно его ненавидит, дни считая до его кончины.       Причину, по которой Ралина оставалась жива, ведя роскошный образ жизни в золотой клетке и ни в чем не зная нужды, Этелберт объяснял тем, что не может оставить любимую дочь без матери. Дочь он действительно любил, потакая всем ее капризам, исполняя все ее желания, какими бы они ни были. И ради нее одной он совершил немыслимое — простил Ралине связь с Поттером, о чем помнил только он один во всем мире. Он хотел стать с ней настоящей семьей, да только она пылала ненавистью.       Всему виной были ее редкие встречи с дочерью. Вернее, дозированные встречи, случавшиеся под личным контролем Этелберта, который вместе с Деборой проживал в фамильном поместье Пьюси в Великобритании, покамест Ралина томилась в Испании. Осознав, что родной брат, равный по положению Этелберту, не в силах ее защитить, она окончательно перестала бояться, в некотором смысле привыкнув к тому, чему ее подвергал супруг.       Что более безумно, Этелберт утратил интерес к «наказаниям», коим подвергал жену, когда впервые осознал, что в ней нет страха. Случилось это почти сразу, как он разлучил ее с дочерью, заставив умолять о встрече. И с того дня он желал одного: чтобы Ралина по собственной воле пустила его в свою постель. Он годами имел на стороне любовниц, ни одна из которых не могла закрыть его потребность — эмоциональную составляющую, что было под силу его супруге, ненавидевшей его.       Снимая напряжение в объятиях близких подруг, стремившихся угодить ему, Этелберт представлял Ралину, ожидая с ней скорой встречи. Она же в это время грелась в лучах солнца на веранде, где попивала чай со сладостями, просматривая школьный альбом. Из подробных писем Клотильды, связь с которой оставалась столь же близкой, как в Хогвартсе, Ралина многое знала о жизни друзей.       Года три назад Роберт и Клотильда поженились, разделив на двоих фамилию Паркинсон. В первый год брака у них родились двое чудесных сыновей — Кенрик и Генри. Увы, счастье влюбленных продлилось недолго. Отец Роберта — лорд Волден Нотт, не простив предательства сына, жестко расправился с ним, из соображений собственной безопасности пощадив его молодую жену и внуков, находившихся под юрисдикцией лорда Паркинсона. Кровная месть ни к чему бы хорошему не привела, но благодаря ей Клотильда выжила, выжили и ее сыновья, на глазах которых погиб их отец.       Люциус, со временем всем сердцем полюбивший молодую супругу Нарциссу, оказавшуюся во всем прекрасной, боготворил ее, не веря, что когда-то давно, в годы своей бестолковой юности, намеревался отказаться от нее. Полюбила и Нарцисса, недаром прислушивавшаяся к советам матери, научившей нежно подчинять супруга своей воле. В их семье он был головой, а она — шеей, его незаменимым доверенным лицом, коей он верил всецело. Совсем недавно они стали родителями во второй раз. Первенцем был Драко, а вторым ребенком стала девочка, взявшая от родителей лучшее, и имя ей было соответствующее — Астрелла.       Горечь от потери Регулуса и Патрисии с годами так и не сумела оставить Ралину, и выживших друзей. Война продолжалась и в ней они погибли первые, как было приятно считать. На самом же деле Регулус и Патрисия жили под чужими именами в Германии, ни с кем не связываясь, не давая намеков на то, что они живы. После побега действовать пришлось быстро, дабы не выдать себя лорду Волан-де-Морта из-за темной метки, весьма непродолжительное время красовавшейся на предплечье некогда юного Пожирателя Смерти.       С темной магией шутки плохи, потому Регулус решился на отчаянный шаг, потеряв руку. Магия оказалась бессильна, а магический протез создавал видимость полноценности, но не возвращал к привычному образу жизни. Патрисия, как бы ни было трудно, оставалась рядом, ни разу не пожаловавшись на горести, которые пережила вместе с любимым. Она принимала увечье Регулуса с той же покорностью, с которой он принимал ее шрамы, оставленный черной магией на поле боя в последний раз.       Во время схватки Аластора Грюма и Антонина Долохова было выпущено темное заклятье, отрекошетившее в Патрисию. Оно обожгло правую часть ее лица, оставив уродливые шрамы на некогда фарфоровой коже. Принять себя она не сумела, годами не глядя в зеркала. Регулус ее шрамов не страшился, считая их доказательством ее храбрости. Шесть лет назад, согласно договоренности, она должна была отсидеться в безопасном месте, но последовала за ним в пекло, не побоявшись бунта, устроенного простым людом, где в поединке сошлись Пожиратели Смерти и мракоборцы.       Рабастану повезло сильнее прочих. Он стал лордом Лестрейнджем, на воспитании у которого находился племянник Селестин, ставший ему подобно сыну. Он женился на своей первой любви — Мариэлле де Гиз, ныне леди Лестрейндж. При разнице в семнадцать лет они стали родителями двух дочерей — Азалии и Розалии. Они не планировали детей в период военного времени, однако судьба распорядилась иначе, чему они были безмерно благодарны. И оттого-то боялись за свои жизни, поскольку война продолжалась, и Рабастан, как Люциус, по-прежнему числился в рядах Пожирателей Смерти.       Как сложились жизни остальных сокурсников, Ралина не знала. Ей не было дела до тех, кто не являлся значимыми людьми в ее жизни — семьи и друзей.       — Госпожа, изволите освежить чашку?       Приставленный супругом домовик по имени Арг держался холодно, почти отстраненно по отношению к Ралине, не взглянувшей на него, когда он явился. Ей не хотелось лишний раз взглядом касаться того, кто докладывал о ее передвижениях и делах Этелберту, знавшему все до мелочей — что она ела, где ходила, какое на ней платье.       — В котором часу прибудет моя дочь?       — Лорд Пьюси обещал быть не позднее ужина.       Кивнув, не глядя, Ралина отложила школьный альбом на столик и совершила прогулку по саду. Он был скромным, однако выращенным ее руками. Более заняться было нечем, а уход за растениями она любила со школьной скамьи. К обеду Ралина выбралась в город, заглянув в лавку, вывеска которой гласила: «Травы, зелья, магические существа». В поисках ингредиентов для создания зелья сна она затратила по меньшей мере с полчаса, купив искомое.       По возвращении в резиденцию Пьюси, где домовики, все без исключения, готовились встречать хозяина, Ралина задержалась. Она рвалась к дочери, которую не видела полгода, да останавливало ее то, что Дебора приедет вместе с Этелбертом. По чистой случайности, мыслями находясь с дочерью, волшебница пропустила нужный поворот и забрела не в тот район.       Скрывая платком лицо, Ралина пыталась сориентироваться, натыкаясь на мрачные взгляды горожан, то ли намеревавшихся ее ограбить, то ли убить. При себе волшебной палочки она не имела, потому что года два назад Этелберт разломал ее, что считалось высшим актом насилия над волшебником. Данное происшествие надолго выбило Ралину из колеи, о чем он позже пожалел, но в чем не признался.       — Puta! — выкрикнул кто-то из толпы.       — ¡Te compraron como mercancía!       — ¡No eres nadie sin su dinero!       Голоса людей слились в хор, грязью поливая Ралину, оказавшуюся неподготовленной к тому, что незнакомцы могут наброситься на нее с лживыми обвинениями. Сорвавшись с места, она поспешила скрыться, как вдруг несколько человек преградили ей путь, и голоса их становились громче.       Один из мужчин грубым жестом потянул Ралину за запястье, выкрикнув ей в лицо:       — ¡Que todos vean lo que eres! — От него разило алкголем. — ¡Sin dinero no vales nada!       — Отпустите меня!       Попытавшись вырваться, Ралина подалась назад, когда незнакомая ей женщина потянула за ее платок, сорвав его с головы. Затем подошли и другие женщины, сорвавшие с нее украшения. Под их натиском она упала, за считанные мгновения оставшись без обуви. Попытавшись подняться, она с ужасом осознала, что осталась совершенно одна против разъяренной толпы: женщины стремились сорвать с нее одежду, стоившую немыслимых денег, а мужчины скалились, сально поглядывая на нее.       Чувствуя, как тошнота подкатила к горлу, Ралина вновь попыталась сбежать, да только деться было некуда — ее окружили со всех сторон.       — ¡Tu apellido no te pertenece!       — ¡Mírenla bien!       — No tienes honor! — единно голосили женщины. — Vuelve a donde viniste!       Перемазанная чужими прикосновениями, Ралина задыхалась от собственной беспомощности. Воздуха в легких не хватало. Голова кружилась так, словно она перепила крепкого вина. Не зная, как спастись, она безмолвно молилась, не оставляя попыток оттолкнуть находивших на нее женщин и мужчин, обозлившихся по неизвестной ей причине. Она не исключала возможности, что они прознали о том, что она жена Пожирателя Смерти, и потому напали.       — Оставьте меня! Оставьте! — ее голос тонул в общем гуле десятка других голосов.       Затем случилось то, что спугнуло всех и каждого — со вспышкой магией явился Этелберт Пьюси, разогнавший толпу одним своим присутствием. Женщины и мужчины, не осмелившиеся ему возразить, глядели на него как на прокаженного, боясь вздохнуть.       Прищурившись недобро, Этелберт прошелся по толпе, а после заслонил собой Ралину.       — Escúchenme bien. Si alguno de ustedes, o cualquiera de sus hijos, se atreve a dirigirse a mi esposa, los destruiré a todos. A sus familias. A este pueblo. Un solo paso hacia mi esposa, y lo perderán todo. — в голосе его слышался акцент, хоть контекст скзанного был очевиден.       Все, кто стал участником неслыханной дерзости, разбежались.       Молча протянув руку супруге, Этелберт ждал ее действий. Не сразу Ралина подняла на него испуганный взор, вложив свою ладонь в его. Он помог ей подняться и тут же привлек к своей груди, имитируя акт защиты через крепкие объятия. Обессиленная, она уткнулась лицом в его плечо, ощутив призрачный отголосок безопасности. Пусть он отвратительный мужчина, подвергавший ее разного рода унижениям, но он никогда не позволял кому-то другому навредить ей.       — Тише, дорогуша, ты со мной. Теперь никто не посмеет тебя обидеть.       Не глядя на супруга, Ралина прошептала:       — Уведи меня отсюда. Я хочу домой…       Без возражений Этелберт исполнил ее волю, вместе с ней трансгрессировав.       Резиденция Пьюси находилась у внешней линии старых городских стен, над ущельем реки. Фасад из местной охристо-розовой штукатурки, неровный, без симметрии, — выходил на узкую каменную улицу, часть которой была встроена в скалу. Снаружи дом выглядел как часть исторической застройки, немногим отличаясь от менее приятных взору домов Альбаррасине. Вдоль стен тянулись окна с коваными решетками, а одна-единственная дверь была массивной, деревянной, с металлической фурнитурой.       Сразу за входом резиденции раскинулся каменный внутренний двор-патио с источником воды, вокруг которого располагались помещения. Стены были толстыми, полы каменными, а потолки с деревянными балками. Терраса, на коей красовались плетеные стулья и столик, была встроена в линию стены и выходила на ущелье. Дом всем соответствовал историческим нормам города, особо не выделяясь.       Когда они оказались в доме, он тенью последовал за ней в комнату, став свидетелем того, как она умыла лицо, как подошла к ширме, начав переодеваться. Прикусив нижнюю губу, Этелберт ловил ее силуэт, сдерживая себя изо всех сил, чтобы не сорваться и не овладеть ею. Останавливало его лишь то, что с ним в постели Ралина в буквальном смысле оставалась безжизненной куклой, не боявшейся его силы, не стонущей под ним от удовольствия.       Ее безразличие его убивало и вместе с останавливало.       В школьные годы он упивался тем, какое влияние имел на робкую, слабую, беззащитную Ралину, шедшую ему на уступки во избежание наказания. Она сотрясалась от страха перед ним, потому что чувствовала его превосходство. Затем в ее жизни появился Джеймс Поттер, который показал ей другую сторону отношений, возможную между мужчиной и женщиной; он раскрыл ее, дал безопасность и то, чего она всегда желала — любовь.       Пусть Ралина не помнила, что когда-то в ее жизни был другой мужчина, достаточно было того, что помнил Этелберт. Он ненавидел ее за то, что она открылась другому, впустила другого в свою постель и, что хуже, была готова вырваться из-под его власти. Когда же Ралина загорелась ненавистью после родов, крепнувшей в ней годами, Этелберт возжелал того, что никогда не было ему доступно — взаимности со стороны супруги. Он пытался брать ее силой после рождения дочери, потому что по-иному она ему не покорялась, но беда в том, что в такие моменты Ралина отключалась.       Она оставалась в сознании, однако не проявляла ни единой эмоции, чем тушила страсть в Этелберте, вызывая в нем почти болезненную неудовлетворенность. Когда она не подпитывала его эмоциями, будь то страх, гнев, покорность, — он раздражался, теряя желание. Если раньше ему было достаточно обладать ее телом, то теперь он стремился затмить собой Поттера — въесться в ее мозг, душу, сердце и иметь полную власть не только над ее телом, но и над ее душой.              — В пекло!       Не сумев сдержать порыв страсти, взыгравший в нем, Этелберт настиг Ралину у дамского столика. Он обнял ее со спины, носом водя по изгибу шеи. Вдыхая запах ее кожи, пряча лицо в ее длинных локонах, он нуждался в том, чтобы она проявила хотя бы толику тех эмоций, которые когда-то дарила.       — Отдайся мне! — шептал он, точно блаженный, срывая пуговицы на ее блузе, дабы оголить грудь, чуть увеличившуюся после родов. — Лина, отдайся мне, и все для тебя сделаю.       — Все?       Грубо развернув лицом к себе Ралину, оставшуюся куклой в его руках, Этелберт припал губами к ее шее. Подхватив под бедра, он усадил ее на столик, примостившись меж разведенных ног. Лаская ее грудь — высокую, красивую, переставшую помещаться в его ладонях, — он клялся, что согласится на все ее условия, если она возляжет с ним по своей воле.       — Все! Я все сделаю!       Медленно, не чувствуя ни стыда, ни желания, ни страха, Ралина обхватила мужчину за подбородок, приблизившись к его лицу. Он забрал и разрушил все, что у нее было — ее невинность, ее жизнь, отнял ее дитя. И все, что у нее осталось, — это она сама. Да, искалеченная, травмированная, им испорченная, однако живая.       — Сдохни, Этелберт. Сдохни и тогда обговорим условия.       С секунду-другую всматриваясь в пустые глаза супруги, Этелберт бесновался. Выместив злобу на ширме, за которой Ралина недавно переодевалась, он, красный от злости, с пульсирующей веной на лбу, срывал голос в ненависти, желая ей смерти. Кричал так сильно, что домовики перепугались, попрятавшись.       — Я убью тебя! Убью!              Ралина осталась безучастна даже тогда, когда он в порыве необузданной ярости сцепил пальцы на ее шее, попытавшись придушить. А как понял, что снова эмоций от нее не получит, — отступил. Взгляда не отрывая от лица девушки, он спиной двинулся к двери, обещая наказать за непослушание. И тогда ответной реакции не последовало. Привыкнув ко всем нападкам, манипуляциям и гадким словам Этелберта, сохранявшего цикличность своих поступков, Ралина с легкостью могла предугадать его дальнейшие действия.       После шести часов вечера в дом прибыла пятилетняя Дебора Пьюси, которую сопровождала гувернантка. Тихая, манерная, перенявшая от отца привычку глядеть на всех и каждого свысока, девочка чувствовала себя несколько потерянной в незнакомом месте. Стоило ей увидеть мать, бросившуюся к ней, подобно лесной нимфе — обворожительной, нежной, невероятно прекрасной, как Дебора мгновенно оттаяла, кинувшись ей навстречу.       — Моя девочка, — обцеловывая лицо дочери, Ралина усилием воли сдерживала прихлынувшие к глазам слезы. — Моя милая Деби, я так рада тебя видеть.       Стоя чуть в стороне, Этелберт наблюдал за взаимодействием матери и дочери, не чувствуя вины за то, что именно он стал причиной их редких встреч.       Дебора была необычайно выдающимся ребенком своих лет, проявляя интерес к музицированию и магии. Беда заключалась в том, что она не говорила ни слова, ни полслова. Лекари уверяли, что видимых и внутренних отклонений у девочки нет, мол, своим молчанием она устраивает бунт, молчаливо требуя полноценного присутствия матери. Этелберт на детские манипуляции не велся, уверенный в том, что поведение Деборы обусловлено ее разбалованностью с его стороны.       В самом деле, он дал дочери все, но не семью.       На протяжении недели Ралина ни на шаг не отходила от Деборы. Вместе они гуляли по саду; играли с игрушками, коим не было конца; они завтракали, обедали и ужинали, как самая настоящая семья в присутствии Этелберта, остававшегося рядом молчаливой тенью. Рядом с дочерью он вел себя гораздо мягче, проявляя уважение по отношению к Ралине, давно переставшей вздрагивать от его прикосновений.       Ралина с особой заботой ухаживала за дочерью, помогая ей с водными процедурами, с прическами, подбором одежды и теми забавами, что были привычны для пятилетней девочки. Дебора оттаяла быстро, подолгу играя с волосами матери и ютясь в ее нежных объятиях. Ралина ей виделась совершенством, словно настоящая фея, равных которой не было. Ни одна женщина, когда-либо встреченная Деборой, не была и вполовину прекрасна, как ее мать, пахнущая цветами и сладостями.       Спала Дебора в постели матери, сквозь сон прижимаясь к ней столь крепко, что, казалось, будто она чувствовала приближение скорого расставания. В последнюю ночь в комнату Ралины без спроса вошел Этелберт. Он наблюдал за тем, как спят «его девочки», обдумывая стратегический план, согласно которому Ралина должна была вновь войти в его жизнь, более с ним не разлучаясь. Он желал обладать всем, чем мог, и от своих желаний отступать не привык.       Оставив пиджак на спинке стула, Этелберт осторожно, силясь не разбудить дочь, опустился рядом с ней на свободную половину кровати. Его взгляд был прикован к лицу Ралины, не решившейся подать виду, что она не спит. Это не требовалось, поскольку он знал, что она бодрствует.       Едва ощутимо коснувшись волос дочери, Этелберт потянул ладонь к лицу жены, вынудив ее взглянуть на себя.       — Я хочу, чтобы мы стали настоящей семьей, Лина. Дай мне шанс, — прошептал он, нарушив тишину. — Клянусь, больше никаких визитов… ты всегда будешь рядом с нашей дочерью.       Ралина осталась безмолвна. Она знала, нутром чувствовала, что слова Этелберта не больше чем очередной блеф.       — Подумай, ради дочери…       Стиснув пальцы в кулаки, она намеренно царапала ногтями кожу ладоней, тем самым замещая физическую боль душевной. Ралина была готова согласиться, наплевать на собственные чувства ради дочери, однако сдержалась, помня о недавнем визите Клотильды Паркинсон, по секрету рассказавшей, что война близится к концу и все до одного предатели окажутся в Азкабане. И, что гораздо важнее, в Министерстве магии готовятся к тому, что нынешний Министр магии, то бишь отец Этелберта, отойдет от дел, передав свой чин другому.       Ралина жила надеждой. Тем немалым, что у нее осталось не отнятым Этелбертом. Она верила, что через год или два ее муженек получит по заслугам, и тогда она станет свободной, воссоединившись с дочерью. Если же победу одержат Пожиратели Смерти — Ралина была готова вновь прогнуться, возвратившись к Этелберту, дабы окончательно не потерять дочь.       Оставив предложение супруга без ответа, Ралина за ночь так и не сомкнула глаз, а на утро нежно прощалась с дочерью, за все время пребывания так и не сказавшей ни слова.       — Пожалуйста, помни, твоя мама тебя любит, Деби, — крепко обнимая дочь, шептала Ралина ей на ухо. — Ты моя драгоценность.       Этелберт потянул дочь за руку, подгоняя. Дебора высвободилась из его хватки и, бросившись к матери, обняла ее что есть силы.       — Я люблю тебя, мама.       Тоненький голосок Деборы звучал тихо, отчего Ралина усомнилась, не ослышалась ли.       — Обещаю, мы встретимся снова! Помни, я люблю тебя!       Накрыв ладонью рот, Ралина пыталась сдержать слезы, рвущиеся увлажнить ее лицо. Во все глаза глядя на то, как дочь исчезает в магическом портале, она мысленно корила себя за то, что не приняла предложение Этелберта, на прощание сказавшего с гадкой усмешкой:       — Больше никаких встреч. Кончено.       Страшная истерика нашла на Ралину, упавшую на колени. Она кричала, рыдала, звала мужа по имени, исчезнувшего в портале. Домовик Агр, получивший вознаграждение от хозяина за качественно проделанную работу — подговорить толпу напасть на миссис Пьюси, — при помощи магии успокоил девушку, погрузив ее в долгий сон.       Четыре месяца безостановочно Ралина писала и отправляла Этелберту письма, ни на одно из которых он не удостоился ответить. В октябре, накануне своего дня рождения, она повстречала в саду котенка, ставшего ей другом. Он был оставлен точно так же, как была брошена она, вынужденная чахнуть в сотнях километров от дочери. Долго не думая над именем, Ралина назвала его — Эмс.       Ближе к зиме стало очевидно, что нашла она далеко не котенка, а самого настоящего вампуса, непостижимым образом он оказался в Испании, возможно, сбежав от магозоолога, однако с Ралиной остался, признав в ней хозяйку. Повзрослев, он стал гонять домовиков, защищая волшебницу, впервые за долгое время ощутившую себя в безопасности.

***

Февраль, 1986       Мародеры собрались в полном составе на «Кладбище Погасших звезд», за тем исключением, что один из них гнил в земле вот уже два года, а трое оставались живыми. Искалеченными войной, житейскими трудностями, но живыми. Передавая друг другу бутылку огневиски, они пили молча, словно бы силясь почтить память того, кто среди них оказался самым настоящим героем, не испугавшимся смерти.       Питер Петтигрю трагично был взят в плен Пожирателями Смерти в конце апреля 1984-го. Он был подвергнут различного рода пыткам, однако ни единой тайны Ордена Феникса не выдал, стойко выдержав физическое, магическое и психологическое насилие со стороны самого лорда Волан-де-Морта. В начале мая того же года он умер от непростительного заклинания, а немного позже его искалеченное тело оставили на главной площади Лондона в назидание тем, кто гордится белоснежными мантиями, имеющимися у мракоборцев.       Хоронили Питера с почестями и даже удостоили посмертной награды — ордена Мерлина первой степени за выдающуюся храбрость в борьбе с Пожирателями Смерти. Орден Министерство магии торжественно вручило родителям Питера, державшимся стойко на похоронах младшего, всеми любимого сына. Там же присутствовали Мародеры (трое из них), несшие гроб друга вместе с Аластором Грюмом, успевшим привязаться к непоседливому мальчишке.       Заострив внимание на белоснежных розах, оставленных на могиле друга, Джеймс хмыкнул, узнав в данном жесте Николаса Бургского, раз в год навещавшего последнее пристанище Питера. Жизнь бывшего когтевранца сложилась вполне благополучно: он женился на хорошенькой волшебнице из образцовой чистокровной семьи, стал отцом мальчика по имени Людвиг и девочки, названной — Петрина, в честь некогда близкого друга, ставшего его первой любовью.       Все друзья, за исключением Римуса, успели стать родителями. В 1980-м родила Лили, а ровно через месяц — Марлин. У Северуса и Лили была прекрасная черноволосая девочка с ярко-зелеными глазами — Гретель. Они поженились незадолго до ее рождения, продолжая оставаться активными членами Ордена Феникса.       У Марлин и Сириуса дела обстояли иначе. Сначала, как стало известно о положении Марлин, Сириус вернулся в семью сразу после кончины отца, на смертном одре звавшего его. Потеряв мужа, младшего брата Сигнуса и сына Регулуса, леди Вальбурга Блэк приняла блудного сына и его девицу, живот которой говорил о многом. К концу того же года Сириус и Марлин стали родителями мальчика — Персея Викториана Блэка, но свой союз узами брака не скрепили.       Тем не менее их дитя бастардом не считалось благодаря вмешательству Вальбурги, устроившей для общества фиктивный брак сына без его согласия.       Прошло шесть лет, а Марлин все так же надеялась, что рано или поздно Сириус одумается и сделает ей предложение, пожелав увидеть ее своей женой. Время шло, а он оставался верен себе, считая брак бессмысленным союзом, не имеющим ни единой светлой стороны. По заключении брачного союза на партнеров накладывались обязательства, которые разрушали идиллию их отношений, во всяком случае, этого мнения придерживался Сириус. Он считал, что им с Марлин много не надо, в конце концов, он возвращался к ней, пусть со временем его влюбленность изжила себя, преобразовавшись в привычку.       Сириус неспроста вернулся в семью. Он боялся за своего сына, вернее, того, что его может ожидать сиротская жизнь, если он и Марлин не смогут выжить до окончания войны. А так, у него хотя бы будет статус члена семьи Блэк, да и его мать леди Блэк будет рядом. Уж внука она не бросит.       — Что сложного в том, чтобы сделать Марлин предложение? — вопросил Джеймс, когда остался наедине с лучшим другом.       Сегодняшней ночью они дежурили в штаб-квартире Ордена Феникса, совмещая полезное с приятным — беседой, приправленной сливочным пивом. Обосновавшись в полумраке кухни, что Джеймс, что Сириус оставили сыновей на их матерей.       — А тебе брак счастье принес?       Призадумавшись, Джеймс кивнул. Ему было сложно с Авророй, любви к которой он не питал, а ее чувств на двоих не хватало. Рождение сына сблизило их в первые годы, а затем, когда она стала требовать больше его времени, — отдалило его от нее. Боясь потерять любовника, ставшего ей законным мужем из чувства долга, Аврора нередко манипулировала сыном, не понимая трагедии положения Джеймса, разрывавшегося между делами семьи и войной, год за годом отбиравшей у него тех немногих близких, которыми он дорожил.       Его одержимость справедливостью и желанием засадить в тюрьму всех до единого прислужников лорда Волан-де-Морта не были ей понятны. По ее разумению, Джеймсу незачем было рисковать своей жизнью ради страны, когда, являясь лордом Поттером, он мог по праву своего положения переждать затянувшуюся войну «Тьмы и Света», отсидевшись в родовом поместье в Сан-Марино. Он же не стремился ей объяснить взращенный в нем с детских лет патриотизм трудами отца, по неофициальной версии ставшего жертвой Пожирателей Смерти.       — У меня есть сын, мой Робин, — с гордостью заговорил Джеймс, потянув уголок губ в улыбке. — Его рождение того стоило.       Покивав, Сириус исподлобья поглядел на друга, не пытаясь скрыть снисходительной кривизны губ. Он получил далеко не тот ответ, на который рассчитывал. Вне всяких сомнений, рождение его сына, пусть и несколько запоздавшее, внесло в его жизнь новый смысл, тем не менее он не изменял себе. После окончания Хогвартса некогда отстраненный и закрытый от близкого общения с противоположным полом из Мародеров, Сириус, осознав ужас войны, пошел по стопам дядюшки Альфарда. Он стал жить в свое удовольствие — таскался по барам, закрытым клубам, в которые попасть можно было по праву рождения, в редких случаях через знакомых.       В свободное от службы время Сириус дегустировал лучший алкоголь в элитных ресторанах Великобритании; изредка навещал в Монако родственников, которых мог выдержать, а их было не так уж и много; засиживался за музыкальным инструментом в барах, в основном за пианино, в пьяном угаре реализуя несбывшуюся мечту рок-музыканта. Посещая светские вечера, закрытые мероприятия «для своих», он брал с собой сына, приобщая его к жизни золотой молодежи, хотя по правде стремился всем и каждому продемонстрировать творение своей жизни — бледнокожего, черноволосого, сероглазого, с явственной блэковской породой — Персея Блэка.       Знай он в Хогвартсе, что станет отцом в юности, не поверил бы, а как взял младенца на руки в первый день его жизни, так все сомнения в нем улетучились, и на смену им пришло четкое понимание: «Я отец. Мой сын — моё наследие».       — А любовь? — точно пьяный романтик юных лет, вопросил Сириус. — Куда без нее?       Джеймс покривился, взяв минуту на размышление. В жизни у него было достаточно опыта с разными девушками, и все до одной отвечали ему взаимностью, надеясь стать той самой. Он пользовался своей внешностью, популярностью, статусом, оставаясь честным. Джеймс Поттер никогда не обещал того, чего не способен был дать. И Авроре не обещал любви, свойственной героям романов. Он давал ей больше, как считал, — уважение, честность, свою фамилию, защиту ее интересов, не нарушающих его интересы.       — Я не верю в любовь.       — Цинично.       — Зато честно, — настаивал Джеймс, не видя согласия в тоне друга. — Я верю, что есть сильные чувства, как страсть, но в любовь?.. Нет. Это чистая глупость, созданная для юных волшебниц, по указке родителей ищущих себе будущих мужей.       — Есть же любовь к детям, к друзьям. Почему бы тогда не быть любви истинной?       — Истинной? — Джеймс рассмеялся, опустив на стол кружку с пивом. — Бродяга, ты детских сказок перечитал?       Задумавшись, Сириус, не глядя, махнул рукой в сторону друга.       — Я не понимаю одного… Лунатик свое счастье нашел. Я не сомневаюсь в их с Элли чувствах. Тот же Ню… Снейп заполучил Лили, и живут они себе здорово, все равно что душа в душу…       — Некоторым людям просто везет. Они исключение из правил, — без капли жеманности ответил Джеймс. — …Я ведь тоже помню, как повзрослев, проникся Марлин. У нас все было классно, лучший секс, страсть при ссорах, иногда мы говорили о чувствах. Мне кажется, я ее любил, в лучшем случае, был к этому близок… а потом? Что стало потом с нашими чувствами? Я не сомневаюсь, она полна любви, но я, — точно приговоренный судом к страшной каре, Сириус возвел взгляд на друга, казалось, понявшего посыл его речи. — Я больше не чувствую того, что раньше мне виделось подарком судьбы. Думал, что нашел своего человека, но время прошло и… она все еще рядом такая красивая, умная, храбрая, а я хочу сбежать. Мысль, что настоящий брак свяжет нас навсегда лишает меня равновесия.       — Наверное, я понимаю, о чем ты говоришь. У меня иначе… Я никогда не был влюблен в Рори, не видел в ней мать своих детей или будущую жену. Судьба распорядилась иначе, впрочем, я не жалею. — Он потянулся к кружке, пригубив пиво. — У нас всегда был хороший секс. Она гибкая, телесная, знает, как мне нравится, но…       — Всегда это «но», — заметил Сириус с беззлобной усмешкой.       — Но я больше не чувствую с ней того, что было раньше. Ее претензии гасят во мне страсть. Я не спорю, Рори хороша, роды ее не сильно испортили, не считая капризного нрава.       — Что не так тогда?       Откинувшись на спинку скрипнувшего стула, Джеймс надул щеки, шумно выдохнув.       — Я не могу получить удовольствие на уровне эмоций. Контакт с телом есть, а вот с душой… душой я ее не чувствую.       Сириус выдал многозначное: «О-о-о, это беда, брат».       Сошедшись на том, что любовь редка, да и вовсе доступна немногим, а точнее избранным, Джеймс и Сириус сменили направление беседы в сторону подрастающих детей. В промежутках они попивали пиво, а немного позже обчистили холодильник. К рассвету, когда до прихода новой смены оставалось немного меньше часа, Сириус вернулся к тому, что его искренне волновало; о чем он не был готов говорить при свете дня, боясь показаться уязвимым.       — Иногда мне кажется, что женщина, предназначенная мне Святыми, не дождалась меня. Кто знает, может, я ее пережил, или война развела нас, не дав встретиться. Я не знаю. — Сириус сонно взглянул на друга, кивнувшего в ответ.       — Наверное, на нас у судьбы другие планы. Моим родителям повезло. Они правда были счастливы вместе.       — Моим — нет, — честно признался Сириус. — Быть может, когда-то они неплохо ладили, а потом что-то пошло не так, и они возненавидели друг друга. Очень даже в стиле моей семейки. Они настоящий антипод пропаганды брака.       Выудив несколько сигарет из пачки, Джеймс передал одну другу, и оба они закурили.       — Лучше скажи, вот как у тебя получилось?.. Сестра, которой ты не знал, погибла в…       — В пять лет, — Джеймс кивнул. — Отец давно еще рассказывал, что мать после этого поседела и долго не говорила. Вроде как это был несчастный случай… она утонула на озере.       — …Вот! Может, так и с моей судьбой случилось? Может, и она не выжила. Допустим, покинула меня, не встретив…       — Я не знаю, Бродяга, — Джеймс дернул плечами, с грустью поглядев на друга. — Порой мне вспоминается ее смех, но я не уверен, что это взаправду. И мне тошно от того, что я не знал ее, даже не помню. Никаких воспоминаний не осталось. А я бы хотел, чтобы в моей жизни был родной мне человек по крови, настоящая семья.       Подперев ладонью щеку, Сириус внимал словам друга.       — Я твоя семья, Сохатый!       — Кто спорит? — Джеймс рассмеялся не к месту. — Я о том, что мне бы хотелось иметь сестру или брата. Лучше сестру, ты-то у меня есть.       Оставив друга в кухне за столом, Джеймс удалился в уборную. Заглянув в родительскую спальню, преобразовавшуюся в ночлежку для членов Ордена Феникса, он улыбнулся, зная, что где-то там, на другой стороне, его родители рады тому, что их дом не увял, а послужил великой цели.       Возвратившись на первый этаж, в кухню, Джеймс столкнулся с Артуром Уизли, осведомившим о скором собрании Ордена, что началось, потому необходимо задержаться в штаб-квартире. Заварив кофе, он освежился и с улыбкой тронул за плечо друга, едва не похрапывавшего за столом.       — А как ее звали? Ты никогда не говорил, — пробормотал Сириус, не отрывая глаз.              — Кого?              — Сестру твою.       Опустив голову, Джеймс тронул кольцо-печатку на мизинце, с каждым годом становившееся тяжелее в носке. Затем натянуто улыбнулся, жалея, что не сохранилось не только воспоминаний, но и ни одной колдографии.       — Виктория.       Джеймс удалился, поспешив к Артуру, позвавшему его из гостиной. Сириус, зная родительский дом лучшего друга получше него самого, остался.       — Виктория… красивое имя.       В то беспокойное утро, когда Сириус задремал минут на десять, ему привиделся образ черноволосой девушки, убегавшей от него по тропинке, тянувшейся вдоль бескрайнего сада в летнюю пору.