Шрамы на твоих запястьях

«ненавижу тебя, мразь». Свежий порез сильно чесался, пульсировал и даже отдавал фантомной болью. Буквы будто въедались под кожу и как бы кровоточили внутрь тела. Но это всё ничего. Внутри, под сердцем, болело намного сильнее и яростнее. Антон Шастун никогда не догадывался, что сами слова, вылетевшие из прекрасного рта, ранят его больше, чем вырезанные на коже. Сам смысл слов Арсения, прошипевшего сквозь зубы, был в лютой ненависти. Антон не представлял, что может быть так больно только от того, что твой соулмейт намеренно тебя оскорбляет. Вообще в их Вселенной устроено всё мерзко, отвратительно, бесчеловечно. Самый ненавистный тебе человек может стать твоей судьбой, лишь достигнув двадцати лет. Человек, который живёт на другом конце планеты, станет любовью всей твоей жизни, а ты так и не узнаешь кто он, пока случайная встреча на пересечении не сведёт вас. Если вообще сведёт, конечно. Люди могут умирать в одиночку сотнями, тысячами, миллионами, потому особо не отчаиваются, заводя семью не с родственными душами, а с комфортными людьми, к которым кипят нежной, здоровой и спокойной любовью. Нездоровы были только предназначенные. Разве человек с нормальной психикой станет кидаться на своего соулмейта с оскорблениями и побоями? Естественно нет. Что вообще в этой природе нормального? Предназначенные сотнями тысяч лет теряют голову, слетают с катушек, предаются безумству и покидают этот мир. Здоровые нормальные взаимоотношения у родственных душ — понятие вымышленное и неизведанное. Они все были заложниками судьбы. Если везло и они находили соулмейта в течение первых нескольких лет, с ума сходили не все. Тем не менее, всем было трудно дышать: колючие проволоки, украшенные белыми одуванчиками, скручивались и вонзались в живот, царапали кожу, вырезая новые слова и фразы. И в первую очередь страдало не тело. В первую очередь останавливалось сердце. На пару мгновений, а потом снова начинало биться, только вот в груди рождалась тревога, лёгкие сжимало, желудок падал, ноги подгибались. Арсений, по мнению Антона, был самым настоящим сумасшедшим, раз терпел все его оскорбления изо дня в день, нося на себе порезы, высеченные печатными курсивными заглавными буквами. У Антона буквы были маленькие, будто на раскладке клавиатуры выключили «капслок», а про «шифт» забыли напрочь. У Шастуна фраза была вырезана прямо на груди, под ключицей. Колючий свитер раздражал воспалённую кожу, и Антон пытался, честно, не обращать на это внимание. Увы. Ему не везло только в этом: обработаться было нечем, сменной одежды тоже не было с собой. Попов очень тихо произнёс свою фразу, которая определила родственную душу Антона. Хотя шипение было сравнимо с еле уловимым шёпотом, для Антона это был самый громкий крик в мире. И в ту секунду он окончательно понял: Арсений не хотел проявлять себя, как соулмейта Шастуна. От осознания у парня скрутило живот посреди коридора университета. На курсе анатомии им рассказывали в подробностях обо всех тонкостях организма предназначенного, чтобы, в случае чего, оказать первую помощь. Соулмейты — очень ценный материал для учёных, как оказалось, и научному сообществу было невыгодно то, что предназначенные гибнут, так и не найдя свою родственную душу. В нежелании Арсения подтверждать догадку Антона была, своего рода, больная забота. Либо же Попов действительно боялся ужасающей боли. Связь усиливает как эмоции, так и ощущения, так что люди с высоким болевым порогом чувствовали то же самое, что и люди с низким. «Равноправие, хули», — подумал Шаст и, когда его чуть отпустило, двинулся в туалет. Мужской туалет был пустым. Совсем. Конечно, у него же пары закончились (как и общий перерыв), соответственно, тут никого не было. Парень закинул рюкзак на подоконник и подошёл к зеркалу, отодвинув ворот свитера. Порез сильно кровоточил, где-то кровь ссохлась, и к ней прилипли ворсинки, кожа болела адски. Пиздецки, он бы сказал. Он усмехнулся, сравнив соулмейтовский шрам с татуировкой: кожа вокруг букв также покраснела, любые прикосновения к ране вызывали неприятные, дискомфортные ощущения. Заражению быть! Антон попытался промыть рану водой из-под крана, чтобы хоть как-то снять напряжение и очистить её от инородных предметов (ворсинок, пота, катышек и что-то вроде того). После чего умылся холодной водой и взглянул на себя в зеркало. Его лицо не было усталым, злым, недовольным, болезненным. Глаза не покраснели, да и слёз не предвиделось. Губы не были плотно сжаты. «Господи, Арсений, насколько ты заебался держать в себе и терпеть, что решил высказаться? Как сильно ты потерял рассудок за этот год?»

***

Арсений еженедельно посещает психолога-эксперта по родственным душам, чтобы держаться до победного конца и не самоуничтожиться, услышав перед этим противный писк. Ему кажется, что никто и ничего не помогает. Что он окончательно потерял рассудок и просто топит сам себя, заталкивая ногами на самое дно и удерживая там всем своим весом. Потому что один из старых порезов закровоточил снова прямо на чувствительной тонкой коже на рёбрах. Этакая Ахиллесова пята Арсения — его рёбра. Там всегда больно, там всегда страшно, там всегда одиноко и плохо. Ещё ему кажется, что весь он окутан колючей проволокой, которая впивается в него с каждым шагом всё сильнее, натягиваясь в районе грудной клетки и бёдер. Руки и голени уже перестали быть чувствительными к любым по глубине шрамам. Будто привыкли. Даже не чесались. Арсений по-прежнему плохо спал, мало ел и много плакал. Слёзы стали его сублимацией с того самого момента, когда он опознал своего соулмейта. Самый невыносимый, противный, ненавистный человек-уничижитель был ему предназначен самой судьбой! Надо же, какая ирония! Кроме того, не стоит забывать, что Арсений был болен Антоном: теми вещами, которые никогда не принадлежали ему. Уже известно, что именно это за вещи. Те самые, нематериальные, эмоциональные, чувственные, по-своему прекрасные и разрушающие. Заставляющие Попова рассыпаться на части, думать о суициде и доброй сверкающей улыбке. Он действительно распадался на атомы, ощущая себя последним кретином на Земле. Надо было раньше сказать этой суке о своей ненависти к нему. Эта шкура вообще не заслужила даже того, чтобы его ненавидели. Ведь ненависть, по сути своей, тоже чувство, сильная эмоция. Что лучше всего в таком случае? Чего заслужил этот человек? Пустоты и равнодушия. Больше ничего. Арсений дочитывал «В конце они оба умрут» и плакал. В других Вселенных у людей всё было относительно хорошо. Да, Матео и Руфус так и не ощутили долголетнего счастья, но они были без ебучих меток и не получали такие душевные травмы. Парень помотал головой. Понимал, что нельзя обесценивать даже выдуманные проблемы в выдуманных мирах, но ничего же ему не мешало пожалеть самого себя? Кто ещё, если не он? Шастуну он бы свою жизнь не доверил — и так довёл до ручки. Удивительным было то, что этот длинный придурок никак не ответил на слова Арсения, а ведь он и оскорбил, и выразил свои самые сильные чувства по отношению к Антону. Почему тот не избил его? Почему не налетел с целой простынёй мата и обзывательств? Что с ним приключилось? Арсения осенило. Антон Шастун ждал, чтоб тот ответил ему. Но для чего? Ему было мало унижений, слёз и подорванного психического состояния другого? Неужели человек утверждался за счёт того, что причинял боль другим? А были ли другие? Ох, ебать. Не было никаких других. У них было одно поле боя на них двоих, огороженное высоким забором с проволокой и одуванчиками. Антон Шастун просто проверял Арсения Попова. Его накрыла истерика. Слёзы душили, голос срывался на крик, рыдания, скулёж. Он рвано дышал через стиснутые зубы, уронив книгу на пол. Оттягивал воротник толстовки, думая, что так дышать будет легче. Не будет так душно. Логикой здесь не пахло. Здесь воняло болью, отчаянием, сожалением, болезнью и самым страшным — влюблённостью. Нездоровой, дискомфортной, зависимой влюблённостью, сравнимой с психическим заболеванием, какой-нибудь шизофренией. Он точно сошёл с ума. И он точно не хотел всё так оставлять. Его разум был весь в трещинах, где-то валялись осколки, битое стекло, песок, острые камни. Арсений с каждым днём терял связь с реальностью, нормальностью и самим собой. Терял себя в остатках своих разбитых вдребезги, противоположных друг другу чувств.