Шрамы на твоих запястьях

Этот день Арсений начал с того, что опять себя ненавидел. Как и все остальные за последний год. Первые сутки Попов думал, что погорячился, высказав всё, что у него было на уме, Шастуну. А когда заметил на запястье своего соулмейта фразу «пули лучше цветов», всё вдруг встало на свои места. Без обзываний, мата и посыла нахуй ему удалось так сильно задеть Антона, что он посчитал это худшим оскорблением и сам себе нанёс урон. В научной литературе о соулмейтах и связи говорили так: «…у родственных душ появляются порезы, если они оскорбляют друг друга. Что является оскорблением? Оскорбление — это умышленное унижение чести и достоинства личности. Оскорбление может быть нанесено в виде высказывания или в виде действия. Если анализировать все эксперименты с родственными душами, то можно сделать вывод, что оскорбления наносят с целью обидеть своего соулмейта. И для одного порез может быть представлен в виде нецензурного выражения, задевающего какое-то конкретное качество или личность в целом, а для другого — слово, фраза или действие, которое может сильно ранить душу человека. Соответственно, появление порезов зависит от глубины самого оскорбления — зацепило или не зацепило. В большинстве случаев человек принимает близко к сердцу негативные выражения или действия. От этого появляются раны и шрамы, депрессивное расстройство, паранойя, замкнутость, рациональное нежелание контактировать со своим соулмейтом и душевное страдание, поскольку без родственной души, если мы говорим о предназначенных, человеку очень тяжело жить, особенно когда они нашли друг друга, но не принимают связь». Арсений знал, что вся эта хуйня не так проста, как кажется на первый взгляд. Это не просто урок анатомии, где детям говорят про выброс гормонов и половую жизнь. Это было куда глубже на эмоциональном (и, что уж там говорить, физическом) уровне, чем виделось не предназначенным или ещё не раскрывшимся. Он в восьмом классе тоже не понимал, как это так — глубокая эмоциональная связь со своим соулмейтом по силе превышает эмоциональную связь обычных людей. О том, что придётся обидеть, задеть человека, чтобы просто проявить родственную душу, можно было вообще не говорить. Попов был вообще довольно впечатлительным и мягкосердечным человеком, который не мог годами оправиться от каких-то потерь и неудач, даже самых незначительных, постоянно вынашивая их в своей голове и своём сердце, храня и оберегая каждую трещину, каждый осколок. Он часто сравнивал себя с Антоном, пытаясь понять, где накосячила так сама судьба — или природа, — что свела этих совершенно противоположных людей, двух самых настоящих радикалов относительно друг от друга. Как так вообще вышло? Арсению хотелось думать, что это какая-то ошибка в системе — обычный сбой, который бывает у машин, ничего особенного, это можно исправить при любой сложности — починив или перезапустив систему. Почему нельзя было также и с ними? Зачем было сводить двух эмоционально нестабильных, зависимых, больных с траблами людей? Больными они были только от своей предназначенности друг другу, только от судьбы, только от родства душ. Было бы ему легче переносить войну с Антоном, если бы они не были соулмейтами друг для друга? Ему хотелось думать, что было бы легче. Ведь по большей части это были не его настоящие чувства: не его отчаяние, нервозность, истерики, срывы, обиды, боль, слёзы и тоска. Он чувствовал, что всё это было чужим, инородным, подселённым. Совершенно иррациональным и безбожным. Бесчеловечным. Бездушным. Они говорили у подъезда Арсения совсем недолго, буквально пару минут. И после этого разговора Попов словно почувствовал неземную силу в себе — силу противостояния. Его больной разум кричал: «Бей по Антону Шастуну сильнее! Сделай ему в тысячу раз больнее, чем он тебе!» Арсений сделает. Арсений теперь знает как. Знает, куда надавить, знает, где спрятаны переломы и синяки, где кожа разодрана до мяса и как быстро бьётся его сердце. И Арсений думал, что любит этого мудозвона. Любит и ненавидит одновременно. Любит за то, что никогда не было его и не посвящалось ему, за то, что вырезало на сердце улыбающиеся смайлики, сердечки и бабочки. За то, что при виде улыбки Шаста солнце светило ярче, даже если небо стянули тучи, а на город спустился мрак. Ненавидел. Ненавидел за то, что Антон с ним сделал. За то, что превратил его жизнь в каторгу, в ад, в мучения и вечные терзания. В голубых глазах парня всегда отражался вопрос: «За что ты так со мной?» Скажи, Антон, что Арсений Попов тебе сделал такого, что ты его разрушил, заставил жрать стекло, ломая зубы, пуская слёзы, чувствовать кровь из носа, быть постоянно в стрессе и неладах с самим собой? Что тебе было не так? По твоим, Антош, словам, ты любил этого парня. Не ненавидел. Только делал вид. Любил самым извращённым и насильственным способом — жестокостью. Всё, что Антон Шастун говорил в адрес Арсения Попова, вырезалось на коже последнего кровавыми словами, несущими в себе чувства, которых Арс никогда бы не хотел знать и видеть. Но больше всего порезов было на сердце. И больше не было здоровой любви. К себе.