Шрамы на твоих запястьях

Антон не забил на семинарские занятия. Он, правда, заебался готовиться к практическим занятиям каждый вечер в течение недели, сетуя на то, что приходится долго искать дохрена информации, которую он потом всё равно не вспомнит, а только станет учить на зачёт. А ещё курсовая ждёт своего часа… Которую он, конечно же, даже не начал писать, а до сдачи осталось катастрофически мало времени. Антон вздыхал над своими карандашными портретами, пытаясь с помощью синих и голубых акварельных карандашей передать цвет глаз парня, по которому сох уже третий год подряд. Тёр свои зелёные глаза, размазывая солёную влагу по векам и щекам. Он пытался понять, что ранит его сильнее — ненависть Попова к нему или ощущение собственной никчёмности. В данный момент Шастун люто презирал свою мать за то, что та дала ему то извращённое понятие любви. Если она вообще его давала. Света в его чувстве не было видно за куполом плотной кромешной тьмы все три года, пока Арсений его не оскорбил. Тонкий яркий луч тут же пробил эту чёрную бездну. Он зарыдал, чувствуя себя самым мерзким человеком на Земле, последним ничтожеством, моральным уродом и просто палачом, сломавшим парня, который ему нравился. Которого он готов спасти от всех. Которого он всегда ломал. «Я не дам тебя в обиду, я тебя обижу сам» — эта фраза въелась Антону под кожу ещё в подростковом возрасте. На всю спальню раздался громкий всхлип. За ним последовали выдох, глубокое частое дыхание, хныканье. Сердце находилось словно в тисках, будто сам Арсений держал главный орган Шастуна одной рукой и с каждой минутой чуть сильне сдавливал, усиливал хватку. Рёбра трескались от частого пульса, отдающегося в ушах. Мальчики не плачут, Антош? Хуйня. Это было самое большое заблуждение в его жизни. Мальчики плачут. Мальчики ругаются. Мальчики страдают. Мальчики ненавидят себя и свою родственную душу. Мальчики жестоки по большей части. Честно, отвратно, грязно, больно. У него всё было плохо с самого начала. У него с детства были привиты совершенно неправильные установки. Ему всю жизнь говорили о том, что вообще не имело никакого, нахуй, смысла. Это пиздец. Самый настоящий пиздец. Антону нужен был врач. Или лоботомия. Идеально бы подошло под его случай больного проявления светлых и прекрасных чувств по отношению к другому человеку. — А что ты, блядь, хотел, мудак конченный? Он уже разговаривал сам с собой, доходя до самого пика безумия. Умом-то Шаст понимал, что нельзя дальше оскорблять и причинять боль Арсению. Естественно, понимал. В этом была своя логика: Арсений может просто-напросто выпилиться, отказаться от связи или прекратить своё существование посредством смертельного болевого шока. А как по-другому быть? По-другому его не научили, не хотели учить. По-другому он не знал. Как бывает вообще у других людей? А хуй его, Антош, хуй его. Думаешь, у других людей бывает нормально? То есть, ты серьёзно считаешь, что само по себе оскорбление и причинение вреда здоровью человека в целях выявления своего соулмейта — это нормально? Если да, то ты в конец ёбнутый, и ничто тебе не поможет. Руки сами тянутся к карандашу, чтобы направлять всю скопившуюся за эти дни энергию в полезное дело. Если не полезное, то хотя бы успокаивающее. Шрамы сильно чесались, прям до непрекращающегося зуда. Антон каждый раз себя останавливал, поскольку однажды так сильно расчесал шрам «ненавижу тебя, мразь», что кровь залила всю футболку, а комната провонялась запахом железа. Ощущения, запахи, слух… всё было таким усиленным. Запахи теперь были слишком концентрированными, болевой порог стал выше, слух обострился, вкус ощущался намного отчётливее. У организма, пожалуй, была своя перестройка. Антон продолжал думать о своём соулмейте, слушая в подборке на своей музыкальной станции песни, которые когда-то добавлял в плейлисты, созданные под разное настроение. Пальцы крепко держали карандаш, но движения кисти были лёгкими. Линия за линией, штрих за штрихом — рисование приносило расслабление, отвлечение, побег от проблемы. В его случае можно было только на время убежать.

Влюбился. Не было ни ночи, где не снился

Тот кудрявый парень, что глумился.

Антону бы хотелось являться Попову во сне, но в совершенно другом виде — полной своей противоположностью: нежным, заботливым, любящим, нормальным, разумным соулмейтом. Ведь у самого Шастуна была потрясающая родственная душа — софт-мальчик, ласковый, адекватный, здравомыслящий, спокойный.

От его ботинка рана.

Сложно любить своего хулигана.

Он не представлял, чем мог зацепить Арсения, если постоянно его харассил и высмеивал, издевался, бил, унижал, обзывал, лишь бы тот обратил на него своё внимание. Об этом было так много сказано. И совершенно было не сказано об одном: у Антона каждый раз разбивалось сердце, как фужеры для вина, когда Арсений ничего не отвечал, молча смотрел исподлобья своими восхитительно-манящими голубыми глазами, порицая Шастуна за жестокость.

Ведь мальчики не любят.

Любят, Арсений. Но это намного страшнее, безумнее, жёстче, чем должно быть. Антону пиздец как хотелось бы это изменить. Хотя бы в себе.