Шрамы на твоих запястьях

Это было ошибкой. Так считал Арсений, но так не считал Антон. И когда Шастун сказал, что для него не может быть ошибкой то, что между ними произошло той ночью, Арсений только поджал губы и покачал головой. Попов не был настроен на отношения, он это знал прекрасно. Ничто не могло вытащить его из той пучины, в которую он сам шагнул. Это была пучина лжи. Самообман затянул его подобно непроходимому туманному лабиринту. Нет ни спасения, ни надежды на него. Вечный блуждающий странник, постепенно умирающий от собственных кислотных мыслей. Быть может, врач в белой одежде подарит ему всё, чего он по-настоящему хотел от своего соулмейта… Его мозг превращался в желе. С каждой неделей становилось хуже: Арсения посещали такие мысли, о которых никому лучше было бы не знать, даже его личному психологу. Это походило на театр абсурда, настоящую клоунаду, и Арсений смеялся, так громко и так по-сумасшедшему, что ему становилось плохо и болел живот. Пламя его чувств, схожих с программным сбоем обычного компьютера, перемыкало всё его сознание. Неправильное, душное, мерзкое. Арсению было мерзко. От самого себя. Антон был даже не при чём, когда тот услышал от своей родственной души, что совместная прогулка, голосовые, ночь близости были ошибкой. Потому что Арсений сгорел. Дотла. Безвозвратно. Феникса никогда не существовало, а Арсений не верил в возрождение. И пусть души были бессмертны, пусть, он в это отказывался верить, мечтая о конце всего ёбанного мира — о смерти своей или смерти своей любви-болезни. Шастун ответил: «Сгорим мы только, милый, вместе». Арсений даже начал верить, что, случись где пожар, Антон бы потащил его в пекло. Голова дико болела третий день. Порезы, превратившиеся в шрамы, заживали, но боль никуда не уходила, не утихала, не останавливалась, не брала перерыв. Боль его разрушала, «отрезвляла» в плане безрассудства, становления совершенно другой личности, которая проявлялась и появлялась только за счёт разрушения. Это было ужасно. Арсений хотел взять академ, чтобы просто отдохнуть, успокоиться и выбросить из головы всё то, что он так ненавидел, — Антона, его голос, руки, слова, признания, стремления стать комфортными соулмейтами, улыбки, смех и заботу. Он отталкивал окружающих от себя. Специально. Чтобы никого не привязать и ни к кому не привязаться, чтобы болело внутри только у него одного. Он бы хотел забрать всю боль мира себе и умереть от этого. Вот только его мир сосредоточился на одном человеке. И ничего с этим нельзя было поделать, только мечтать о скорой смерти. Самокопание и саморазрушение оказали, соответственно, негативное влияние на его психику. На очередном медобследовании Арса направили к неврологу. «Всё хуже, чем можно было себе представить. Вы, молодой человек, можете сойти с ума, в прямом смысле тоже. И лучше бы взяться за ваше здоровье и за вашу голову. Преследуют ли вас навязчивые мысли?» Арсений сказал «нет». Соврал. Была одна мысль, которая его преследовала. Она так быстро укоренилась в его голове, что он не считал её навязчивой или возникшей из ниоткуда. Теперь это была его мысль, и он вынашивал её, постоянно думая о том, как сделает это.

***

Антон не шутил. И, что следовало ожидать, они крупно поссорились. Что можно было сделать, если он сравнивал свою жестокую любовь к родственной душе с пожаром в картинной галерее, где даже двери сгорели в алом пламени? Нихуяшеньки нельзя было сделать. На подсознательном уровне он чувствовал, что Арсений обеспокоен, чересчур нервозен, апатичен к нему и нездоров. Но списывал всё на приближающуюся сессию, недосып, внутренние переживания и самокопание. Как же он был близок к реальности… С другой стороны, чего Антон хотел от той ночи? «И жили они долго и счастливо»? Они не в сказке. И никогда в ней не были. Реальность — жестокая ублюдская вещь, которая свалила им на голову треснутое небо. А вместе с небом атланты уронили его сердце. Повезло, что оно не разбилось полностью. Пока. И если реальность была ублюдской вещью, Шастун был тем самым жестоким ублюдком, который сотворил реальность Арсения из колючей проволоки, заперев его тело в постоянно сужающейся клетке. Судьба играла с их сердцами и жизнями, делая ставки, кто первый упадёт выше неба. Прямо в ад. Потому что их мир перевернули. Антон решается поговорить ещё раз через несколько долгих дней, когда от гордости ничего не осталось. На смену ей пришло осознание будущей потери. Больше не было слова «возможной». Больше не было вероятности. Только сухие, причиняющие многогранную боль факты. Гибель неизбежна — они знали это оба. Обезличивающая правда свалилась на них разъярённым снегопадом вперемешку с ледяным ветром. И осколки снежинок вонзались в тело подобно ядовитым сюррикенам. — Ты не можешь бегать от меня вечно, Арс, — голос Шаста звучит уныло, тоскующе и нездорово-приятно для Попова, который только этого и ждал от своего соулмейта. Ржавые неправильные шестерёнки крутились в его голове. Свихнулся. — Почему это? Они шли по коридорам университета. Арсений шагал впереди, даже не оборачивался во время разговора, хоть и привык своему оппоненту смотреть в глаза. Сейчас это было лишнее. Тем не менее, не из-за него. Из-за зелёных глаз Шастуна, искавших в его голубых воды с тёплым течением и небольшой глубиной, чтобы не утонуть. Ведь Арсений мог потопить родственную душу безжалостно, придавив ногами чужое тело ко дну. — Это важно, — Антон не унимался, следовал за соулмейтом и корил себя за публичное унижение. — Послушай, Шастун, — Арсений остановился и развернулся к собеседнику, — я не могу вспомнить, чтобы для тебя всё это было важно. А если это не так только потому, что твоё видение светлых чувств и их проявление базируется на совершенно иной информации, то это не имеет значения для меня. Мне это не нужно. — Но… — Антон поднял указательный палец вверх, пытаясь остановить фразы-ножи своей родственной души, чувствуя, как грудную клетку атакует цунами. — Я не хочу жить в таком мире, я не хочу отношений. — Необязательно же… Попов снова его прервал. — Я не хочу быть твоим соулмейтом! Антон чувствует пустоту. Зимнюю пустоту, февральскую, снежную, почти потаявшую. И сквозь эту пустоту прорываются маленькие росточки в два ряда, прямо на его запястье, аккуратными строчными курсивными буквами. Кожу жжёт, глаза щиплет. Однако это не самое страшное. Самое страшное — это то, что его сердце вновь оборвалось, только теперь осколки разлетелись в разные стороны на полу, и не было шанса собрать всё воедино. Но Антон пообещал себе. Солёные слёзы собирались в уголках зелёных глаз, грозясь вот-вот упасть с густых ресниц на щёки. Ему больно, ему страшно, ему тяжело. Дышать невыносимо, из порезов сочится кровь, пачкающая его белую кофту под чёрным бомбером. Эти порезы точно останутся шрамами на его запястьях. В силу своего конченного характера Антон Шастун не может молчать и глотать всё, чем его кормит Арсений Попов. Поэтому и отвечает, вкладывая в слова презрение — не ненависть. Ненависть осталась лишь к себе. «БЕССЕРДЕЧНЫЙ МУДАК».