Шрамы на твоих запястьях

Антон не был счастливым человеком. Он не был и несчастным. Просто судьба у него такая — изъёбываться в совсем дурной манере. Чтоб прям до талого. Потому что… похоже, это стоило того. И плевать он хотел, что насилие по большей части ничего не решает. Решило. Только вот ему не нравятся последствия. Наблюдать за Арсением Поповым было самой настоящей мукой. Антон молчал несколько дней, сидя рядом с парнем в библиотеке за какими-то книгами по черчению. Ему не надо было дополнительно заниматься. Ему надо было поддержать Арса, ведь тот совсем расклеился. И «надо» означало «надо мне, потому что хочу». Попов совсем потерялся в реальности. Антон никогда не видел его таким циничным снобом, забившим на учёбу. Признаться честно, Шастун первый год поглядывал на Арсения, подмечая какие-то детали для самого себя: мимику, эмоции, выражение глаз, привычки, жесты, позы. Всё в этом парне казалось таким правильным, что у Антона руки чесались из-за желания испортить что-нибудь. И он нашёл действенный метод, поражая их обоих в самое сердце. Май был только в выходные, когда они не видели друг друга. В эти дни Антон очень много времени проводил за рисованием, пытаясь пинцетом из памяти достать маленькие кусочки намокшей бумаги и склеить их воедино, не думая о том, чтобы подсушить. Со временем стало получаться лучше. Карандаш не выпускался из рук многими часами. Антону хотелось маниакально завесить стены портретами, чтобы смотреть и улыбаться от того, как его уносят фантазии. Долгие годы ни одна фантазия не покинула границы его воображения. Парень искренне не понимал, почему Арсений на него смотрит с дикой болью, не в силах дать отпор, ведь Антон был настроен только на это. Бил по самым уязвимым местам, сжимал в руке сердце Попова, но не спешил его уничтожить. Медленная смерть намного мучительнее, намного приятнее. Арсений сутулился с каждым днём всё больше, Антон этого не замечал. И не хотел, если по правде. Самый светлый человек, встретившийся на жизненном пути Шастуна, был надломленным, с искривлённым позвоночником, растянутыми, как жевательная резинка, руками, поломанной шеей, не разгибающимися коленями. Антон попытался нарисовать недавно этот образ из своей головы, когда к нему пришло осознание всего ужаса, возникшего между ними ещё тогда. Попытался, а потом бросил. Смял бумагу, выбросил в окно карандаш и вцепился в свои кудрявые волосы, тихо всхлипывая и хныча. Их не хватало на что-то большее. Они были подобны друг другу только в одном: в какой-то определённый момент что один, что другой желал ранить своего соулмейта, задеть посильнее. Арсения всегда задевали обычные обзывательства только потому, что их кидал в него Антон. Не сложно догадаться, правда? От того Попов и почти свихнулся. Но вот Антона ранили не чёрствые, неприличные, нецензурные слова. Шастуна ранило иное: «ненавижу тебя», «лучше бы я сдох», «нам осталось только душить друг друга», «пули лучше цветов». Значение имело не слово, а его восприятие. Вот такая хуйня творилась в их Вселенной. Они даже не могли построить красивые галактики, чтобы просто залипать друг на друга и ни за что не травмировать. Реальность всегда жестока. Она сравнима с тем, как человек отчаявшийся стоит у обрыва, смотрит вдаль, спокойно и без робости делает шаг вперёд, и его уносит ветер прямо в море на съедение соли, пене и скалам. Всё в этом мире было не так. Всё было не то. От острых манящих скал Антона спасал только он — Арсений Попов. А того уже не спасало ничего.

***

Антон был инициатором их сближения. Он видел, что Арсу плохо и больно находиться возле своего соулмейта, но попробовать стоило. Хотя бы для того, чтобы понять — может что-то получиться или нет. — Лучше пожалеть, что сделал, чем жалеть о том, что ничего не предпринял, — вбросил хлипкий аргумент Шастун, глядя в лицо своей родственной души. В голубых глазах — битое стекло. — Я пожалел, что влюбился в тебя тогда, — грубо ответил Арсений и двинулся вперёд. Антон почувствовал, как на предплечье и запястье левой руки высекалась фраза. Попов знал, как сделать больно. Конечно. Только дурак бы не понял, что Шастуна задеть можно только честностью, ведь его восприятие многих вещей в жизни было отличным от восприятия его соулмейта. Зуд беспокоил минут пятнадцать, пока парни шли из университета в магазин для художников. Антон чувствовал, как ткань водолазки липнет на свежий порез из-за кровотечения. Стиснув зубы, студент математического факультета убеждал себя, что это некритично, что справится, потерпит до дома. Когда они вошли в магазин, зазвенел колокольчик над дверью, и Шастун, не замечая ничего, задел его головой. Ойкнул, почесал макушку и двинулся дальше, смутившись взгляда консультанта, стоявшего неподалёку от входа. Арсений в этот момент прокашлялся. Это было странно. Они условились: не разговаривать друг с другом, если оскорбление вертится на языке (Арсений уже проебал этот пункт), стараться не показывать другим то, что между ними происходило, не вторгаться в личное пространство. Шастун попросил дополнительное условие чисто для себя — проводить Попова до офиса его психолога. Арс согласился почти сразу, посчитав, что сможет молчать весь путь. Магазин для художников влёк обоих молодых людей одинаково сильно: Арсения с профессиональной точки зрения (художник-реставратор как никак), Антона — с эстетической и точки зрения собственного не очевидного увлечения. Огромное помещение предусматривало терминал с каталогом и путеводителем по секциям. Кто кого сюда привёл? Шастун Арса. Любимого карандаша больше не было, к сожалению, потому он и решил прикупить новенький, да и бумага заканчивалась, и акварельные карандаши почти сточились. Прям беда какая-то напала. Между двумя стеллажами Антон выбирал нужные по твёрдости и мягкости карандаши, проверяя грифель на стикерах. В какой-то момент он повернулся к другому стеллажу и зацепил что-то рюкзаком. С полки свалились кисточки с синтетическим ворсом. Парень присел на корточки, чтобы поднять их, собрал упавшие предметы и только собирался встать, как заметил выражение лица своего соулмейта. Антон запомнит его на всю оставшуюся жизнь: грустные голубые глаза, бледное посеревшее лицо, красная сеточка на глазных яблоках и приподнятые уголки губы в… намёке на улыбку. Не изучи он досконально лицо родственной души за всё время, ни за что бы не понял, что Арсений способен на улыбку. Крохотную, едва различимую, милую улыбку. Такую, о которой Шастун мечтал ночами. Антон проводил Попова до офиса психолога и пошёл домой — всё ещё помнил о личном пространстве и личных границах. Он даже не чувствовал себя отвергнутым и совсем позабыл про свежий порез. Который напомнил о себе уже дома.

***

Около семи вечера Антону пришло уведомление на телефон. Парень снял с блокировки гаджет только через пару минут, глядя в экран и в почти пустой чат. *Арсений, моя неизлечимая болезнь прислал вам 1 голосовое сообщение* Антон затаил дыхание. Слушать своего соулмейта всегда доставляло ему мазохистское удовольствие, ведь Арс только оскорблял его. Голос Попова был приятным, бархатистым, слегка пасмурным и охуеть каким сексуальным. Антон мечтал услышать все интонации этого пиздецки мелодичного голоса. — «Ты дома? Я возле тебя и понятия не имею, что делаю». На последней секунде Арсений всхлипнул. А следом чат обновился. — «Пожалуйста, забери меня». Голос был таким жалобным и надрывным, что Шастун ощутил, как его сердце упало камнем вниз. Из всех чувств в мире ему достались неправильные, и, тем не менее, Антон желал это изменить, исповедуя что-то своё, заоблачное, больное и многогранное. И он сорвался вниз на лифте прямиком из подъезда, чтобы забрать своё, утешить, защитить и принять. Неизбежное иногда сильно манит. Арсений сидел, как снегирь, на лавочке возле подъезда Шастуна, спрятав пол-лица в воротнике синей куртки. Его трясло от холода и чего-то ещё, что Антон пока не мог нормально идентифицировать. И тому, и другому в этот момент было абсолютно поебать на все условности и все стены, что они вместе выстроили друг перед другом, ведь стены рассыпались пылью, а условности не несли за собой ничего. Красота в простоте? Какое вычурное выражение. Антон со всей незнакомой ему заботой и нежностью обхаживал свою родственную душу, сняв холодную куртку и ботинки с Попова, усадив того в своей спальне на кровати, закутав в два одеяла. Чай был принесён минутами позже. Зелёный без сахара, как Арс и любил. Дрожащие ледяные пальцы цеплялись за кружку, как за спасательный круг. Никто из них не знал, какие черти принесли Арсения домой к Антону. Никто. Да и как-то было не до этого. Антон больше беспокоился, что Попов заболеет и сляжет. Он последнее время часто болел — раз в месяц. Возможно, из-за стресса, возможно, часто простужался. Одно другому не мешало. Он выпил кружку чая всего за пару минут в попытке согреться. А потом что-то щёлкнуло в голове. Вспомнился Арсению тренинг со специалистом, вспомнились наставления, советы, пожелания, вспомнились границы, условности, уговор. Вспомнились чувства, которые были спрятаны глубоко внутри, которые Арс всё время подавлял, чтобы казаться менее уязвимым, чем оно есть на самом деле. И на него что-то нашло. Он планировал пожалеть о том, что сделает. Поставил кружку на тумбочку, вытащил вторую руку из-под одеял и притянул соулмейта к себе за шею, сталкивая их носами. Воздух наэлектризовался в одно мгновение. Тушите. И свет, и очаг возгорания. Жарко не будет. Будет извержение вулкана. Страшно, опасно, дико, восторженно, по-уёбски красивые адреналин и экстрим. То, что он не мог себе позволить, но давно хотел. Кто знает, сколько им осталось жить. Губы Антона были мягкими, искусанными до кровавых ранок и потрескавшимися от мороза. Под пальцами на подбородке ощущалась лёгкая щетина. Глаза были закрыты. Остались вздохи, поцелуи, напряжённость и неровное дыхание. Арсению было жарко только от одной мысли, что он с удовольствием сейчас целовал своего соулмейта, так, как хотел дни и ночи напролёт. Два мечтателя совершенно неправильных взглядов и мировоззрений. Им нужно было в этот момент одно — достижение единства на физическом уровне. С душами они ещё успеют разобраться. Антон бережно уложил своего соулмейта на кровать, нависнув над ним, и принялся обводить губами каждый шрам, оставленный его проклятым языком по мере того, как оголялось тело Арсения. Свет в комнате горел приглушённо и чересчур интимно.