Шрамы на твоих запястьях

— Антон, я Вас позвала, потому что должна сообщить кое-что, что вы обязаны знать на определённых правах. Антон сидел напротив той женщины-психолога, которая вела у них с Арсом тренинг. Стул казался максимально жёстким и неприятным, хоть и был с мягким сиденьем. Поза его говорила о напряжении, он пытался скрыть, но психолог видела. Эта женщина видела всё. — Антон, на правах вашего психолога… — Давайте говорить откровенно: у меня нет психолога, у Арса — совершенно другой человек. — Не стоит так резко… Шастун не давал женщине вставить и слова. Челюсти сомкнулись, желваки бегали по скулам, взгляд как у хищника. Анна Владимировна на секунду сжалась под взором зелёных глаз третьекурсника, а опомнившись, взяла себя в руки. — Анна Владимировна, при всём уважении, ближе к делу. Психолог перевела дыхание, прикрыв глаза, и посмотрела на Антона. — Информация, которую я до вас донесу, является конфиденциальной. Арсений не знает о том, что я могу и должна вам рассказать. Вы, на правах его соулмейта, обязаны знать, что происходит, — Антон сильнее поджал губы. — Ваш соулмейт теряет рассудок из-за вашей связи. Он психически неуравновешен, и, судя по всему, он умалчивал о том, что с ним происходит. А происходили с ним наихудшие вещи на протяжении очень долгого времени, — она отвела взгляд на мгновение. Когда женщина снова подняла глаза на студента, выражение её лица было жёстким и осуждающим. — Скажите честно, как долго между вами такие напряжённые отношения? Психолог подбирала слова, старалась объяснить свою позицию более деликатно, но получалось не очень. Её исследования встали замертво, ведь родственные души ни в коем случае не должны были так сильно себя морально убивать. Это, опять же, «по стандарту». А стандарты, как всем известно, всегда были в приоритете. И люди часто полагаются на общее, а не на индивидуальное. Конечно, в её практике и не такое случалось. Бывали случаи, когда доходило до суицида, бывало — до большой и безграничной любви, бывало — до двустороннего абьюза. Похожие ситуации, как та, что наблюдалась между Антоном Шастуном и Арсением Поповым, случались. Женщине приходилось видеть такое. Но до больницы и нестабильной работы воспалённого мозга не доходило. К счастью. Здесь же… был иной случай. — Почти три года. Голос Антона не дрогнул, но звучал неестественно-равнодушно. Будто ему не было до этого никакого дела, однако брови его сомкнулись на переносице, а взглядом можно было сжечь оппонента дотла. — Какой ужас… — прошептала психолог на выдохе, пряча за руками лицо. Запущенный случай. У обоих были проблемы с принятием чувств другого, и если Арсений страдал от когнитивного диссонанса в своей душе, то у Антона была другая проблема — неправильное выражение чувств. — Вы об этом хотели поговорить? — прошипел парень, стиснув зубы. — Сказали про определённые права, как я понимаю, права соулмейта, спрашиваете про отношения. Что с Арсом? Где он? Женщина молчала несколько минут, поджав губы. Она с этим не справилась. Это было предсказуемо. Ещё на том тренинге было понятно, что между ними всё сложно, запутанно, неправильно, катастрофически нездорово… Психолог она или нет, она не могла залезть в голову и в душу людям насильно. Анна Владимировна знала теорию, выучила разное поведение наизусть, что аж от зубов отскакивало, но она не была предназначенной, не сталкивалась с иной реальностью мира и не могла понять. Она ужасный психолог. Она не справилась. Всегда же справлялась, почему тут вышло иначе? Потому что спасать было поздно. Все, кто говорит, что никогда не бывает поздно и выход там же, где и вход… лицемеры, которые никогда не сталкивались с разрушением. Два парня на «А» сами довели до такого состояния — себя и друг друга. — Он попал в больницу с нервным срывом.

***

Антон разузнал всё: адрес и номер больницы, в которой находится Попов, корпус, этаж и номер палаты, имя лечащего врача. Сделал всё, чтобы попасть к нему. К нему одному. К своей погибели и к своему живительному напитку. Когда Шастун открыл дверь палаты, Арсений даже не обернулся: ни на скрип открывшейся двери, ни на топот, доносящийся из коридора эхом, ни на громкое и частое дыхание своей родственной души. Апатия. Полное безразличие ко всему. Тело, что тупо болит. Антон заходит в палату и мчится к постели Арса, пытаясь обратить на себя хоть какое-то внимание парня, смотрящего в окно на густой тягучий туман. Если бы тут было место юмору, они бы шутили о партии депрессивных людей с чашками какао, подоконниках и пледах. Но было не до шуток. Всё было плохо. — Арс, что случилось? — тихо спросил он, сидя на краешке кровати. Попов молчит, не смотрит, не реагирует. Его будто не было здесь, в этом мире, в этой реальности, в этой жизни. Арсения словно больше не существовало — или для него больше ничего не существовало. Антон же слышит тихую и далёкую музыку в своей голове.

Моя любовь, сегодня нам придётся умереть.

Антон наклоняется ближе к своему соулмейту, душа в себе слёзы прежде, чем они застелют глаза солёной холодной волной. Арсений не двигается, не подаёт признаков жизни, никак не выдаёт себя. Держит себя в руках, чтобы не оттолкнуть Шаста, так как думает, что одно прикосновение может привести к сгоранию заживо. — Я тебя люблю, — прошептал, еле слышно, еле дыша, еле чувствуя себя живым. Утыкается лбом в шею, надрывно дышит, почти рыдая. Арсений сдержался, чтобы не зашипеть. Три слова краснели порезами на его бедре. «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Боль больше не отрезвляла, лишь притупляла ощущения. Боль вызвала поглотившее его привыкание. За столько лет он привык… Привык чувствовать только боль. И больше он ничего не чувствовал.

А смерть придет, будет в зелёные глаза смотреть.

Шастун поднимает голову с чужой шеи и заглядывает в голубые глаза. Вот она, его смерть, его личный палач — самый невообразимый, самый прекрасный, самый… восхитительный. И самый жестокий. Кто из вас тут ещё самый жестокий, Антон… — Я искренне прошу у тебя прощения. Я понимаю, что я его нихуя не заслужил и никогда не заслужу. Я понимаю. Прости меня, прости. Клянусь, я исправлюсь. Я сделаю всё. Я не верю, что уже поздно. Я верю, что всё можно починить. Я… я люблю тебя, Арс. Правда. Всё сделаю для тебя. Я запишусь к психологу и к психотерапевту, я буду тысячелетиями прорабатывать свои психологические травмы и проблемы. Пожалуйста… Арсений тихо смеётся. Истерично так, на выдохе, с ледяными слезами на щеках, с отрицанием в глазах, с недоверчивым качанием головой. Было уже поздно, Антон.

И будет гром, кислотный ливень, ядовитый мрак.

— Я бы сказал, что хочу разорвать связь. Я бы этого хотел.

Когда в тебя влюблялся, было всё примерно так.

У Антона ужас в глазах. У Антона лёгкие горели, будто он тонул в морской пучине, шагнув в пустоту, оставив острые скалы позади и под собой. Парения никогда не было и не будет. Вода утягивала его в свой холодный мрак дна, выпуская весь кислород. У Арсения — пустота. Глаза стеклянные, красные, заплаканные, больные и уверенные. У Арсения в голове было то, до чего его довели терпение, зависимость и Антон. Жаль, они не в Средневековье. Попов бы с удовольствием смотрел, как Антона, признав колдуном, пожирают яркие и горячие языки пламени. Попов бы с необузданным воодушевлением слушал бы предсмертные крики боли и отчаяния. Раскаяния и мёртвой надежды. — Я влюблён в тебя, — произнёс почти одними губами Арсений, глядя в глаза своей родственной душе. — Но боюсь я тебя больше. Они молчали. Арсений — с грустной и грубой усмешкой. Антон — с противным шоком, забирающим его паучьими лапами в тёмный угол. Контрольный. Прямо в голову. Истина, которую Антон не желал признавать. Истина, которую он заслужил. — Знаешь, я всё это время задавался вопросом: «Как так можно любить человека, который так к тебе относится?» И я до сих пор им задаюсь. Ответа у меня нет, но он назревает. Видимо, потому что нужно потерять себя, разрушить полностью в себе личность, потерять голову в прямом смысле. Всё это и случилось. Я очень долго думал, чего я хочу, чего мне не хватает, что пошло, в конечном итоге, по пизде. Плотину прорвало. Цунами достигло своей цели и уничтожило всю галактику. — И знаешь что? В один момент я пришёл к одной мысли. И я взял с себя слово. Лицо Антона умыто надеждой, чистой и честной, раскаивающейся, исповедной. Той надеждой, которая никогда не претворяется в жизнь. Надеждой, которая останется навсегда эфемерной, глупой, эгоистичной. Не существовавшей. — Я обещал сам себе, что отомщу тебе. Я поклялся, что сделаю тебе так больно за короткое время, как ты мне за почти три года. Ты сам мне дал в руки пистолет. Предплечье Антона было исписано последней фразой. «ты сам мне дал в руки пистолет». Последние три слова опоясывали его запястье. Теперь это единственный браслет, который он будет носить на руке. Как дань, как колюще-режущее напоминание, как дневник памяти. Как сказ о расстреле.