Золотая шестерёнка

Итан Уинтерс знал, как будет выглядеть его смерть. Он уже смотрел ей прямо в глаза. Правда, он ожидал за круглыми тёмными линзами чего угодно — адски горящих отсветов, пустоты чёрных склер — а они оказались гораздо страшнее: человеческими. И полными человеческой же ненависти. Ненависти ко всему: своей судьбе, своей пленительнице, наивно боготворящим её селянам, её выжившим экспериментам... и к себе в их числе. А особенно к чужаку — за то, что был частью внешнего мира, желанного, но недосягаемого и запретного. И напоминающего, что не собирается иметь с ним ничего общего. За то, что любил дочь так преданно и сильно, как некому было любить его, отнятого у семьи, лишённого детства. За то, что истязал его невыносимым соблазном последней надежды. Нет, нет, такие чувства должны были иметь совсем разные названия. Зависть? Ревность? Обида? Отчаяние? Нечто иное, столь же новое и непонятное, как то, почему отец девчонки так оскорбился на предложение использовать её скрытый потенциал как их главное оружие? Может быть. Но лорд Гейзенберг не знал никаких других. И они рвались наружу, чтобы мстительно нести боль и гибель любому, кто окажется поблизости — даже тому, кого хотел бы видеть своим союзником. Увы, тот отверг человека, и осталось только чудовище. ...Теперь, без сил лёжа на февральском снегу, дрожа от холода и ужаса, Итан мог лишь зажмуриться, ожидая приближения зазубренных краёв пилы. Молясь, чтобы кости его тела задержали её, не дав пройти насквозь. Пустые чаяния: он сам видел, как та разрезала всё на своём пути, словно нож сквозь масло, и одним махом обезглавливала орды оборотней Миранды. Хрупкая плоть не имела ни единого шанса. — Я же позволил тебе уйти, Уинтерс. Никому больше, оскорбившему меня и разгромившему мои лучшие творения, я не дал бы такой роскоши. Но ты не оставляешь мне выбора. Тебе невероятно повезло, что ты умрёшь быстро. Лязг и скрежет: голос воплощённой безграничной злости, наконец явившей свой истинный облик. Движимой лишь жаждой крови и возмездия. — Не сегодня! — кричал Итан, переворачиваясь и выпуская всю последнюю обойму. Пули рикошетили от металла, вызывая у мутанта только грохочущий смех. Цепи, кабели и куски проволоки уже опутывали его, таща к железным зубьям мясорубки... — Ну надо же. И давно ты так разгуливаешь, папаша? — разглядев вблизи, остановился тот. — Как, чёрт возьми, ты выживаешь без сердца?! — Я как раз хотел... спросить... то же самое... у тебя... Сознание стремительно падало в ледяную пустоту.

***

...разные, совсем разные названия. Исследовательское любопытство? И это тоже всегда была ненависть: оно служило мести. Радость творчества? Аналогично. Гордость гениальности, отказывающаяся признавать власть самой смерти? Тоже. Она забрала и подчинила даже наилучшее во мне. Но если я вырву всё это из её мёртвых рук и наконец-то использую по праву принадлежащее мне ради чего-то кроме неё... ...разве не будет это таким же великолепным бунтом?

***

— ...Заменил бы некоторые мелкие детали. Износ, сам понимаешь. Да и вообще переделал бы всё. Тогда ведь под рукой оставался один мусор — истратил лучшее на солдат... А шедевр должен быть идеален. — Что, прямо в домашних условиях? — нервно сглотнул Итан. — А если... ну, там... арендовать операционную? С профессиональным персоналом в помощниках? — У них насчёт такого протеза будет многовато лишних вопросов. Это тебе не клапан или стимулятор. «Ты просто ревнуешь, когда меня режет кто-то другой.» — Ты просто ревнуешь, когда к моему сердцу имеет доступ кто-то другой, — нашёл Уинтерс менее рискованную формулировку. — О, да у нас сегодня романтический настрой! Так, а ну-ка иди сюда... Он уже давно уяснил, что бесцеремонной хватке за горло сопротивляться было себе дороже. Но всё равно порывался отшатнуться от неожиданности. Чужие пальцы нашли его пульс и на несколько болезненных секунд грубо зажали поочерёдно с обеих сторон. Итан и сам чувствовал мгновенно ускорившийся ритм, барабанно отдающийся в груди и голове смесью возбуждения и инстинктивной паники. Со свободной руки Гейзенберг зубами стащил перчатку: — Вечно приходится предупреждать, чтобы ты не дёргался, будто я тебя уже заживо вскрываю. Стой, мать твою, смирно. Eins, Zwei... — Эй, не...— — ...Drei. Итан сдавленно взвыл. Разряд оставил в мышцах на редкость противное ощущение. Но Карл, похоже, проверкой был доволен: — Ладно, работает неплохо, и дьявол с ним. Вольно, рядовой Уинтерс. — Я не твой Солдат, — прошипел тот. — Это вместо «спасибо», да? Ну хорошо, за выслугу лет повышаю до лейтенанта. В ответ он собирался съязвить что-то насчёт фетиша на ролевые игры, но не стал. Он вправду был благодарен.

***

Созидать, чинить, изобретать. Убить, сокрушить, затравить. Это были очевидно противоположные векторы, но они шли из одной и той же точки, и попытка постичь это сводила с ума. Невысказанная мысль, как назло, всё ещё не отпускала. Но теперь уже всерьёз. То, что прикушенная злорадным оскалом сигара, садистский безумный хохот и размахивание тяжеленным молотом — это маска разыгрываемой роли, Итан понял почти сразу. Ещё на шоу для «тварей и господ». Вопрос был в том, что за ней скрывалось. Конечно, ему уже довелось увидеть самому. Механического монстра, сбросившего её вместе с человеческим обличьем. Зло, порождённое злом — и бумерангом вернувшееся замкнуть порочный круг. Но в то же время был и другой Гейзенберг, храпевший сейчас на их диване после обеда, собравший на прокуренной мансарде коллекцию ретро-фотоаппаратов и радио, принимавший заказы на чертежи и инженерные проекты, питавший слабость к дорогому кубинскому табаку и крепкому кофе с виски. Матёрый, импульсивный, гениальный. Но, несмотря на соблазны нового мира, безмерно уставший и поседевший ещё больше. Да, когда их с деловым предложением насчёт Розмари посетили улыбающиеся личности из тёмного прошлого Мии, отсутствие в доме острых металлических предметов не помешало Карлу, улыбаясь в ответ, изувечить одного из них и зарезать второго осколком бутылки из-под того же виски. Но этот гнев не принадлежал ни ищущему развлечений бессердечному мучителю, ни бездушной машине. Кому-то другому. Тому, которому — осознанно или нет — вовсю подражала обожающая его Роза, огрызаясь на вооружённых спецагентов и проживая расцвет подросткового бунтарства, к неудовольствию Криса. Тому, без которого Итан уже не мог представить своё ненормальное существование. С этой привязанностью, однако, всё было ещё сложнее. Приходилось признаться себе в том, что и сахарно-угрожающий флирт его излюбленного образа невольно будил в Уинтерсе реакцию, тогда в Румынии катастрофически сбивавшую с настроя. Откровенно говоря, Итан по нему даже скучал. Обоюдное согласие слегка лишило лязг цепей и давление сапога на грудь былого адреналина. Впрочем, во взгляде Карла всё ещё разгоралась знакомая искра, и это стоило всего на свете. Ну и пусть. Уж если они — отец-нежить, мать-преступница и их ребёнок-мутант — стали достойными конкурентами семейки Аддамс, для полного комплекта в их доме непременно должно было завестись своё привидение. Обитать на чердаке, греметь чем-то железным, заставлять вещи летать по комнате, пугать соседей и гостей... Разве что порядочным призракам вроде бы полагалось завывать на латыни, а не ругаться на немецком. Но это были уже мелочи. ...Итан Уинтерс понятия не имел, как в таких условиях будет выглядеть его жизнь. Но он точно знал, без кого этого будущего бы не было.