я люблю все свои шрамы.

— п.погоди, дай успокоюсь, только ничего не говори, пожалуйста. — в коротких перерывах между всхлипываниями попросил чимин и джин послушно сидел и молчал, словно пёс, хотя было острое желание обнять своего душевно раненного наставника. успокоение самого себя заняло минут десять, может немногим больше. — это и есть юнги и хосок? — задумчиво спрашивает джин, смотря на небольшие фотографии двух очень красивых молодых людей с официальными приятными улыбками. такие получаются у тех, кто не слишком любят фотографироваться и фотографии с каких-то мероприятий — единственное, что будет подходить на памятник. страшное дело.       сокджин склонил голову. да, таким, действительно, жить да жить, а судьба вон какая, жестокая и насмешливая сука. несправедливее всего обошлась с ещё живым юношей чонгуком и молодым мужчиной чимином. джину стало горько и обидно, словно это горе касалось лично его. чимин неопределённо хмыкнул и опёрся на плечо напарника. — знаешь как мне без них больно? знаешь? я ведь ни жить спокойно не могу, ни есть, ни общаться. мне много кто говорил отпустить их. я отпустил, но память… она жива и ничего из неё не стирается. каждый раз когда иду сюда — думаю, что сдержусь, что давно уже смирился. а не смирился, ты понимаешь? понимаешь меня, джин? иной раз так хочется на мальчишку этого наорать, что тогда медленный был, их подставил… да и вообще, что там был! но он ни в чём не виноват, он ведь такой же подневольный как все мы! а злость, она берёт верх иногда, так он на меня так виновато смотрит, глаза свои оленьи показывает, что сердце щемит. чонгук, он ведь тоже в этом кошмаре живёт, они ведь и ему не чужие люди! а я, как последний ублюдок, погружаю его во всё это ещё больше…как нам со всем этим справиться? — чимин шепчет беспорядочно, торопливо, уткнувшись лбом в плечо джину. последний не знает, теряется, что на такое ответить, ведь он никого не хоронил, родители, родственники, слава всем Богам, живы, некоторые личности тоже вполне себе здравствуют и не кашляют… выход находит сам чимин. — обними меня, пожалуйста. я же сейчас совсем с ума сойду. — обниматься на кладбище так себе, но просьба чимина - закон, джин подчиняется. обнимает неловко, выходит как-то кривова-то.       они сидят так, пока наставник не успокаивается и не приходит в себя. он как-то нервно отстраняется он тёплого тела и складывает руки на коленях. смущённо отводит взгляд куда-то в сторону. — ты извини, что я последнее время такой расклееный стал, что-то нервы опять совсем пришли не в порядок. — стыдливо оправдывается чимин. брови джина ползут вверх. за что этот мужчина извиняется? — ты извиняешься из-за того, что тебе плохо? что травмирующее событие так подкосило тебя? чимин, ты можешь опереться на меня, я постараюсь поддержать тебя и помочь тебе. мы со всем справимся вместе, слышишь? — джин правда хочет помочь чимину, ведь за такой промежуток времени он стал его другом. пак качает головой и видно, что он смущенно улыбается. тихо шепчет слова благодарности и печально смотрит на двух своих покойных друзей. — я думаю, что тебе стоит прогуляться. как ты на это смотришь? — чимина срочно нужно отвлечь, пока он обратно не нырнул в свои печальные мысли. джин вспоминает все короткие, наполненные нежной любовья, рассказы чимина и чонгука о хосоке и юнги, собирает их образы и проникается ими. что ж, скорее всего они бы не одобрили такую длительную и разрушающую скорбь по ним.        чимин какое-то время думает над предложением, пытаясь понять, что же его в нём смущает. вспоминает. — а как же твои приятели? разве ты не хотел с ними увидеться? — несмотря на очень тёплую погоду, мужчина мёрзнет, заламывает пальцы, нервно смотрит по сторонам. джин улыбается. — они здесь на длительный период, думаю никто из них не умрёт от того, что сегодня я с ними не напьюсь. — сокджин поднимается со скамейки и протягивает руку чимину. чимин за неё берётся. они идут по узкой тропинке. на выходе пак что-то тихо бормочет и потом они вдвоем идут на побережье.