Possessed

      За окнами уже который час лил дождь. Тяжелые капли барабанили по карнизу, стекали по стеклу мутными ручьями, искажая вечерние огни города. Где-то вдалеке глухо ворчал гром — приближалась гроза.       Настя вбежала в подъезд, отряхивая мокрый зонтик. Лифт, как назло, застрял на верхних этажах, и она, чертыхнувшись, побежала пешком. Ключи предательски скользили в руках, пока она возилась с замком.       Наконец дверь поддалась. В квартире было темно и тихо, только часы на кухне мерно отсчитывали секунды. Настя прошла по коридору, включила свет и замерла.       На кухонном столе, рядом с пустой сахарницей, лежал конверт. Обычный белый конверт, без марки и обратного адреса. Сердце неприятно кольнуло. — Хозяйка, что ли, была? — пробормотала Настя себе под нос, разрывая бумагу.       Внутри оказалась записка. Всего несколько строк, написанных дрожащим старческим почерком.       Настя перечитала два раза, потом третий. С каждой секундой лицо ее становилось все более растерянным.       Она достала телефон и нашла в контактах «Тамара Васильевна». Гудок, второй, третий... — Алло, — раздался в трубке хриплый голос пожилой женщины. — Здравствуйте, Тамара Васильевна, это Анастасия. Я по поводу записки... Объясните, пожалуйста, что происходит? Вы заходили, как мышка, оставили письмо с таким странным содержанием... Это шутка такая?       В трубке повисла тяжелая пауза. — Нет, не шутка, — голос хозяйки звучал глухо и непривычно холодно. — Я приняла решение. Я не буду сдавать тебе квартиру. — Почему? — Настя оперлась свободной рукой о стол. За окном сверкнула молния, на мгновение озарив кухню призрачным светом. — Почему ты не сказала, что у тебя гражданство Японии? — Так у меня и российское есть! Я же объясняла... — Нет. — перебила Тамара Васильевна. — Я же еще в самом начале говорила: если ты не гражданка России, то нечего тебе делать в моем доме. Даю тебе три дня. Деньги не верну. — Тамара Васильевна, подождите...       Но в трубке уже раздались короткие гудки.       Настя медленно опустила руку с телефоном. За окном полыхнуло again — яркая вспышка расколола небо надвое, и следом, словно обвал, грянул гром. Дождь хлынул с новой силой, зло хлеща по стеклам.       Девушка постояла еще минуту, глядя в одну точку, потом выдохнула одно-единственное слово: — Ахренеть.       Гроза все никак не хотела отпускать город. Дождь то затихал, то снова принимался хлестать по стеклам с удвоенной силой. Настя сидела на подоконнике в своей съемной квартире, обхватив колени руками, и смотрела, как по стеклу сбегают мутные потоки воды. Ноутбук с недоработанным сценарием так и остался лежать на столе — работать не получалось.       Телефон завибрировал. Настя взглянула на экран и почувствовала, как внутри все сжалось. Мама.       Она глубоко вздохнула, провела пальцем по экрану и поднесла трубку к уху. — Алло, мам. — Анастасия, добрый вечер. — голос матери звучал напряженно, с холодными нотками. — Я тебя не отрываю от важных дел? — Мам, давай без этого. — Настя зажмурилась. — Что случилось? — А ты не догадываешься? Я опять разговаривала с Тамарой Васильевной. Ты мне обещала, что решишь вопрос с документами. — Я решила. У меня есть российское гражданство, я тебе сто раз объясняла. — А то, что у тебя еще и японское, ты решила скрыть? — голос матери стал резче. — Ты понимаешь, в какое положение ты меня ставишь? Мне перед людьми стыдно! — Мам, при чем тут стыдно? Это моя жизнь и мои документы.       Настя прижалась лбом к холодному стеклу. За окном полыхнуло — яркая вспышка на мгновение осветила ее бледное лицо. — Твоя жизнь? — мать горько усмехнулась. — А то, что мы с отцом в тебя вкладывали, это не считается? Ты на юриста выучилась, могла бы нормальную карьеру сделать, а не сидеть целыми днями со своими сценариями непонятно для кого. — Мам, я снимаю фильмы для миллионов зрителей. Это и есть моя карьера. — Для миллионов? — перебила мать. — Ты хоть одну нормальную копейку с этого заработала? Квартиру себе купила? Нет, ты по съемным углам мыкаешься и еще проблемы с жильем из-за своего гражданства получаешь! — Мам, прекрати. — Настя сжала зубы, чувствуя, как в груди закипает злость. — Сколько ты еще будешь этой ерундой заниматься? Возвращайся домой, в нашем городе тоже работа есть. Вон, в администрацию юристы требуются... — Я не пойду в администрацию! — выкрикнула Настя. — Я режиссер, понимаешь? Режиссер! Это не ерунда, это моя жизнь!       В трубке повисла тишина, которую нарушали только далекие раскаты грома. Гром грянул так сильно, что задребезжали стекла. Дождь хлынул стеной, закрывая видимость, превращая мир за окном в сплошной серый шум. — Настя, доченька... — мать заговорила тише, почти умоляюще. — Я же тебе добра желаю. Нельзя так жить — непонятно где, непонятно с кем. Ты красивая девушка, умная, а одна. Замуж тебе надо, детей рожать, а не по этим съемкам бегать. — Мам, я сама решаю, как мне жить. — Настя сглотнула подступивший комок к горлу. — Вижу, как ты решаешь. — голос матери снова стал жестким. — Сидишь в чужой квартире, хозяйка тебя выселить хочет, денег нет. И это ты называешь жизнью? — А ты называешь жизнью сидеть в администрации с девяти до шести и ненавидеть каждый свой рабочий день? — Настя уже не сдерживала слезы. — Я хотя бы пытаюсь делать то, что люблю! — Любишь? — мать помолчала. — Ну и люби дальше. Только мне про свои проблемы не рассказывай. Я тебя предупреждала. — Мам... — Все. Мне пора. Если надумаешь поумнеть — звони. — в голосе матери звенела обида. — Мам, подожди...       Но в трубке уже раздались короткие гудки.       Настя уронила телефон на пол и закрыла лицо руками. За окном бесновалась стихия, молнии рвали небо в клочья. Она сидела на подоконнике посреди темной комнаты и беззвучно плакала, чувствуя, как холодный дождь за стеклом вторит холоду, разливающемуся внутри.