Любовь это

      — Всё вокруг будет серым до тех пор, пока ты не коснёшься своей родственной души.       Так говорит ей мама, когда Гита становится достаточно взрослой, чтобы понять, как устроен мир, похожий на старую киноленту.       Копенгаген тоже встречает её именно таким: монохромным, осенним и колючим от балтийского ветра. Находясь на перроне метро, Гита вглядывается в пустоту туннеля и кутается в пальто, которое, как ей было сказано, «нежно-бежевое». Она приехала к родственникам в надежде, что смена обстановки поможет справиться с чувством нехватки чего-то или, точнее, кого-то, с каждым годом пускающим корни всё глубже.       Поезд выныривает из темноты с порывом холода, вынуждает девушку поёжиться, зарываясь носом в шарф, и так же резко замедляется. Двери разъезжаются. Гита не спеша вливается в поток толпы, движимая её инерцией. В мире, где случайное касание может изменить всё, люди параноидально осторожны. Ведь для одних прикоснуться к постороннему — значит рискнуть свободой. А для других, наоборот, испытать горькое разочарование, убеждаясь в очередной раз, что той самой искры, взрыва красок не будет. Она же просто продолжает жить, обладая редким умением замечать красоту там, где большинство видит только отсутствие цвета, поддаваясь унынию.       Поезд срывается с места. Гита не успевает схватиться за поручень и теряет равновесие. Чья-то сильная рука перехватывает её за предплечье, удерживая от падения. Тёплая ладонь незнакомца ложится поверх её кожи, там, где рукав пальто задрался, обнажая запястье.       Сначала это похоже на вспышку боли, будто кто-то резко срывает плотную повязку с её глаз, в которые следом вонзаются десятки раскалённых игл, что заставляет её зажмуриться, жадно хватая ртом воздух. Кажется, звуки метро почти стихают, вытесненные гулким, неистовым стуком собственного сердца. Оно вдруг начинает биться где-то в самом горле. Да и шум в ушах поначалу не даёт сосредоточиться.       Стоит распахнуть веки, как новая реальность обрушивается на неё подобно цунами. Не без труда ей удаётся устоять на ногах, будто ставших ватными. Пелена серости спадает, сгорая и осыпаясь пеплом. Их руки… Привычные мягкие тени сменил тёплый подтон кожи, на которой отчётливо выделяется переплетение вен. Рассеянно оглянувшись, она обращает внимание на остальное. Поручни, рекламные плакаты, одежда людей — всё это превращается в безумный калейдоскоп. Жёлтый, красный, зелёный и прочие сочные цвета вместе с множеством оттенков. Окружающий мир, оказывается, может быть таким объёмным, живым.       Гита чувствует лёгкое головокружение от этого изобилия.       — Вы… — звучит голос, приятный для слуха и проникающий своим звучанием в её беспорядочные мысли.       Не зная местного языка и лишь догадываясь, что обращаются к ней, Гита поворачивает голову, и на этот раз её сердце пропускает удар, вслед за чем опять начинает колотиться о рёбра, точно безумное. Перед ней стоит статный мужчина. Разница в их росте тут же бросается в глаза. Как и то, что его широкие плечи подчёркивает безупречно скроенное, точно по заказу, строгое пальто. Под ним виднеется тёмный воротник рубашки и старательно завязанный галстук. В его облике безусловно присутствует элегантность, не допускающая ничего лишнего. Отчего в её сознании вырисовывается образ педантичного человека.       Она замирает, не в силах вымолвить ни слова или отвести взгляд. У него острые скулы, волевой подбородок и глаза… Они пронзительные, глубокие. Хотя в них сейчас нет мягкости, только недоумение. Он тоже смотрит на неё пристально, с каким-то болезненным изумлением.       — Вы в порядке? — не дожидаясь ответа, продолжает он уже на английском, хоть и с отчётливым датским акцентом, и хмурится при этом. Видимо, сам не задумывается о том, что по-прежнему держит её за руку.       Растерянная, она медлит с ответом. Вокруг них продолжают суетиться люди, но они теперь являются размытым фоном, что кружится в психоделическом танце. И он — единственное воплощение стабильности в этом хаосе. Её точка опоры. ​      — Да, — выдыхает Гита, пока к ней понемногу возвращается возможность трезво мыслить. — Простите. Я просто… Не ожидала, что это произойдёт вот так.       Мужчина коротко и, судя по всему, машинально кивает. Его внимательный взгляд блуждает по её лицу, задерживаясь на нём чуть дольше, чем того требует вежливость. Гита замечает, как его левая рука на поручне сжимается сильнее, размышляя, что наверняка он тоже это чувствует. Неоспоримое, физическое доказательство того, что их мир уже никогда не будет прежним. Правда, на его лице отражается не радость, скорее, обречённость. ​      Поезд замедляет ход. Станция. Двери плавно открываются, вынуждая их обоих прийти в себя.       — Впредь будьте осторожнее.       С этими словами мужчина разжимает пальцы — и тепло исчезает, но на коже Гиты продолжает гореть их невидимый след. Он отдаляется, решительно шагает в толпу и мгновенно растворяется в ней.       Всё ещё незнакомец, предназначенный ей судьбой, оставляет Гиту в замешательстве и притом с ошеломляющим ощущением когда-то желанной полноты внутри, словно все недостающие фрагменты её души наконец-то встали на свои места. Эмоции переполняют её, и она прижимает к груди руку, которой он коснулся, чтобы хоть как-то унять сердцебиение и совладать с дыханием.       Проходит три дня. В течение которых она толком не спит, нервничает, что для неё не присуще. Пребывание у родственников почему-то превращается в испытание. Гита должна улыбаться, хвалить еду, поддерживать беседы, в то время как она пытается свыкнуться с происходящим, осознать окончательно. Прогуливаясь по району Нюхавн, невольно ищет его среди прохожих и надеется, что всё не закончится, не успев начаться.       Вторая их встреча кажется той же случайностью, когда пути пересекаются на одной из улиц, где она замечает скопление людей и красно-синие огни. Взгляд цепляется за несколько машин с надписью «Politi» и оградительную ленту.       Гита останавливается на противоположной стороне улицы, ведомая необъяснимым предчувствием. И видит его. Выходит, её соулмейт — полицейский. Он стоит вполоборота, отдавая какие-то распоряжения младшему офицеру. Его жесты чёткие, уверенные. В нём чувствуется власть и дисциплина.       Она делает шаг вперёд, сама не зная зачем. Возможно, желает получше рассмотреть и убедиться, что ей тогда не почудилось. Что тот мужчина из метро — реальный человек, а не галлюцинация, порождённая её воображением. ​Он уводит в сторону взгляд и находит им её, несмотря на поток машин и суету.       ​Мир снова вспыхивает красками, подтверждая: верно, это он. Гита улавливает, как мужчина на мгновение замирает. Его лицо, и без того суровое, принимает хмурое выражение. Он что-то говорит коллеге, кивает и направляется прямо к ней, лавируя между автомобилями.       — Вы преследуете меня? — спрашивает он вместо приветствия.       В голосе его сквозит холод и требование, из-за чего она поневоле вздрагивает, ощущая себя так, словно её отчитывает строгий учитель.       — Нет. — Гита поджимает губы и тоже хмурится. — Я всего лишь гуляла. Ваши законы ведь не запрещают туристам разглядывать достопримечательности?       Мужчина изучает её черты с профессиональной дотошностью, будто фоторобот составляет. Она же под этим проницательным взором чувствует неловкость, сожалея, что вообще решила задержаться. Надо было мимо пройти.       — Это неудобно, — неожиданно заявляет он, указывая на пёстрые вывески вокруг них. — Для работы. Отвлекает.       ​Гита всматривается в него с нескрываемым удивлением. Ведь ждала чего угодно. Смятения, даже страха. Но вовсе не полной недовольства жалобы на дискомфорт. Откуда же ей знать и про то, что даже жёлтый цвет папок с делами его раздражает.       — Вы обрели способность видеть мир во всей его красе… — Она едва не задыхается от возмущения. Внутри тем временем назревает обида. — И всё, что можете теперь сказать, это «отвлекает»?       Он делает к ней всего два шага, вторгается в личное пространство, подходя настолько близко, что Гита может увидеть мелкие морщинки в уголках слегка прищуренных глаз, светлую щетину на подбородке и почувствовать запах его парфюма. Позже узнает, что это «Molecule 01 + Patchouli». Очень подходит для такого человека. Она практически уверена, если заглянуть в карман его пальто, то можно обнаружить спрятанный там блокнот в кожаном переплёте, куда он наверняка записывает свои мысли от руки, доверяя бумаге больше, чем современным цифровым устройствам.       — Моя работа — это структура, система, — твердит мужчина. — Цвета… Они мешают видеть суть. Я привык к чётким контурам серого. Там всё было понятно. А теперь я…       Странным образом он будоражит её, вызывает в ней трепет, когда она, напротив, должна злиться за подобное отношение, не задумываясь, что, быть может, излишне давит на него.       — Думаете, стали уязвимым? — Гита делится своим предположением, не разрывая их зрительный контакт и воздерживаясь от того, чтобы нервно не поправить волосы или прижать ладони к горящим щекам. — Неужели вас и правда так огорчает происходящее с нами?       Его челюсть крепко сжимается, под кожей заметно перекатываются желваки. Вот и профессиональная деформация на пару с местным темпераментом.       В ответ звучит резкое:       — Вам лучше вернуться. Здесь место преступления.       Он разворачивается и снова уходит, попросту сбегает от неё, не оглядываясь. Она провожает его взглядом, глядя на широкую, напряжённую спину, и понимает: в качестве второй половинки ей достался весьма сложный человек. В чём отчасти Гита убеждается, когда узнаёт о нём больше через знакомых своего дяди.       Мадс Лауритцен, оказывается, один из лучших детективов. О нём говорят как о человеке, который живёт исключительно работой и не терпит сантиментов. Его голова забита протоколами, расследованиями. Он не берёт взяток. Принципиальный и немногословный, говорит всегда по существу. Ещё может показаться эмоционально выгоревшим, оставаясь тем, кто привык полагаться только на логику и факты.       И всё-таки она намерена найти брешь в его обороне. Однажды решает дождаться Лауритцена возле участка, не забыв прихватить с собой кофе.       В первый раз, когда Гита протягивает ему стаканчик с красочным логотипом кофейни, он смотрит на него так, словно это взрывное устройство. От этого ей хочется рассмеяться. Или хорошенько встряхнуть его.       ​— А вы настойчивая, — вздыхает он, как только здание управления остаётся позади. — Весьма.       Усмехаясь, Гита подмигивает ему:       — Бьюсь об заклад, что на самом деле вам это нравится. Признайте, со мной мир становится понятнее.       Лауритцен колеблется. Тем не менее тянется к стаканчику. Их пальцы соприкасаются, и по её телу пробегают мурашки. Она наблюдает за тем, как расширяются его зрачки. Он испытывает то же волнение. Без сомнения. Хоть и вряд ли признается в этом. Ещё одна возможность убедиться, что связь между ними — не просто слова, это биологическая составляющая, которая притягивает их друг к другу вопреки всякой логике.       ​— Совсем нет, — сухо роняет он, отмахиваясь от её последних слов, после делает глоток и забавно морщится. — Слишком много сахара. И корица? Серьёзно?       ​— Это карамель. — Гита ухмыляется, с трудом сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. — Лично мне нравится. И я считаю, что она идеально подходит для того, чтобы сделать этот пасмурный день приятнее. Но в следующий раз будет меньше сахара, обещаю. ​      Лауритцен замирает. В следующий раз. Фраза повисает между ними, как негласный договор. Он не говорит «не приходи», не собирается в который раз сбежать, а сидит рядом на скамейке, пьёт этот сладкий, неправильный кофе, иногда созерцая, как ветер треплет её волосы, которые в тусклом свете дня отливают каштаном, и теряется в размышлениях. Может, всё-таки стоит дать себе и этим необычным отношениям шанс?       — Ладно, — наконец сдаётся Лауритцен, позволяя уголку его губ едва заметно дрогнуть. — Но… если в моём стакане снова окажется карамель, я выпишу вам штраф за нарушение общественного порядка.       Гита смеётся. ​      — Договорились, детектив. ​      Она неспешно поднимается и разворачивается, собираясь уйти. Чувствует, что он смотрит ей вслед, провожая пристальным взглядом.       ​И следующий раз наступает. А затем ещё один.       Гита не сдаётся, находит предлоги — с целью увидеться с ним. Приносит ему не только горячий напиток, а и домашнее печенье, рассказывает о своих прогулках по городу, описывая оттенки заката так, будто это величайшее открытие. Она прикасается к нему при любой возможности, невзначай, осторожно. И каждый раз замечает, что его плечи чуть опускаются, дыхание становится спокойным. Ей доставляет удовольствие видеть, как она влияет на него, желая стать для него проводником в новом мире.       ​Гита учится читать его. Со временем понимает, что за грубостью детектива скрывается не злость, а усталость человека, который немало повидал. Его будни состоят из задержаний, допросов, отчётов и статистики. Прежде в ней не было места чему-то личному. Неудивительно, что он сопротивляется изменениям, заставляющим его покинуть зону комфорта.       Девушка полна решимости показать ему, что настоящая жизнь — это про «здесь и сейчас». Что она соткана из приятных мгновений, мелочей, которые замечаешь, лишь когда перестаёшь сверяться с часами и постоянно спешить куда-то. Поэтому в один из выходных зовёт его на совместную прогулку в парк Орстед. В ожидании Лауритцена она любуется осенью, насыщается красками, рассматривая деревья, тронутые багрянцем.       Вскоре неподалёку мелькает знакомый силуэт. Выглядит Лауритцен, как всегда, собранным и хмурым, а сегодня ещё и особенно измотанным. Лицо бледное, под глазами залегли тени.       — Тяжёлая неделя? — с неподдельным интересом спрашивает Гита. ​      Он не отвечает, лишь задумчиво присматривается к ней. После чего, к её удивлению, так же молча берёт девушку за руку. Его ладонь горячая, крепкая и большая по сравнению с её, что пробуждает в ней приятное ощущение безопасности и уюта. Лауритцен не спеша ведёт её дальше по дорожке. Ему хочется отдохнуть от разговоров, свободно дыша.       По пути им встречается мостик, украшенный коваными узорами. Вдоль дорожек застыли античные статуи и памятники, создавая контраст холодного мрамора и бронзы с мягкостью опавшей листвы. Они останавливаются у озера, зеркальную поверхность которого неторопливо рассекают лебеди.       Она поворачивается к нему и тянется к его лицу. Оно преображается, больше не выглядит угрюмым. Ей кажется очень милым то, как этот сдержанный детектив смущается, а на его коже проступает румянец. Лауритцен позволяет себе обхватить пальцами её запястье, прильнуть щекой к ладони и прикрыть глаза. Этот его жест значит для неё столь много, что у Гиты перехватывает дыхание. Она даже шелохнуться боится, чтобы момент не испортить.       Он опять неотрывно смотрит на неё — на девушку, которая без предупреждения ворвалась в его жизнь и раскрасила её в сотни оттенков хаоса. Но стоит им просто дотронуться, обмениваясь теплом, как всё вокруг тотчас обретает смысл, налаживается. Удивительный эффект родственных душ… Мир не просто красочный и чересчур яркий, он становится гармоничным. Избыточная насыщенность смягчается, превращаясь в глубокую, приятную взору картинку.       Гита видит в его глазах борьбу противоречий. Знакомое «не подпускать слишком близко» и непривычное для него стремление удержать её рядом.       Томительное ожидание. ​И всё же… Второе побеждает. Его эмоции берут верх над разумом. ​      Лауритцен притягивает её к себе за шею, целует порывисто, но чувственно. В этом поцелуе проявляются отголоски его протеста и то огромное облегчение, которое он испытывает, наконец решив перестать сопротивляться и принять неизбежное. Она впитывает вкус кофе и вожделения на его губах, прислушиваясь к ритмичному биению сердца под рукой. Её внимание, мысли — всецело поглощены им.       Они отстраняются, чтобы глотнуть воздуха, охваченные лихорадкой желания. Лауритцен протяжно выдыхает, упираясь в её лоб своим, и не спешит выпускать девушку из рук.       ​— Я всё ещё терпеть не могу этот цветной бардак, — ворчит он, но в голосе его теперь слышен намёк на улыбку.       Гита издаёт тихий смешок, ныряет под пальто мужчины и проводит ладонями по спине. Она осознаёт, что находится там, где больше всего на свете ей хочется быть. В его объятиях. И пускай поначалу они скованные, неумелые, впрочем, постепенно он расслабляется, утыкаясь носом в её волосы. Что ощущается таким правильным. Даже еле уловимая дрожь в его теле. Поскольку это — тот самый момент, указывающий на то, что лёд начинает таять.       — Привыкнешь, — убеждает она, прижимаясь к нему крепче.       Хотя Гита понимает, что без трудностей не обойтись. Его закрытость, её попытки освоиться в чужой стране, их общая адаптация к новой реальности. Обоим предстоит свыкнуться, многое узнать, изучая друг друга.       Как в тот раз…       Когда она впервые переступает порог его дома. Квартира Лауритцена именно такая, какой её представляла Гита. В стиле минимализма, но современная, функциональная, наполненная тишиной и его запахом. Здесь нет случайных вещей. Каждый предмет находится на своём месте.       Когда за окном уже зима и ледяной дождь барабанит по окнам, а янтарный свет, исходящий от лампы, заполняет небольшую гостиную, где они удобно располагаются на диване, беседуя на разные темы и слушая винил из его коллекции.       Когда выпитое ранее вино ударяет в голову, и осмелевший Мадс усаживает её к себе на колени, скользит решительно руками по талии ниже и сжимает ягодицы, разрушая барьер, который сам же и выстроил между ними.       Страсть разгорается мгновенно.       Сердце Гиты пускается вскачь, оглушает сильными ударами. Она расстёгивает пуговицы на его рубашке, принимается блуждать губами по грудной клетке и подбирается пальцами к горлу, которое легонько сдавливает, отмечая, как размеренное дыхание мужчины сбивается с ритма. Ей хочется видеть его, чувствовать безо всяких преград. Хочется впитать его через поры или самой раствориться в нём целиком.       Он подаётся вперёд. За чем следует не тот осторожный поцелуй, что был раньше, а жадное исследование. Его язык скользит по губам, сталкивается с её языком, и Гита упивается тем, как внутри растекается возбуждение.       — Ты меняешь меня, — выдыхает Мадс ей в шею и оставляет влажные следы поцелуев на чувствительной коже, пробуя её на вкус. — Я не знал, что способен чувствовать подобное. Как будто я всю жизнь спал, а ты стала моим пробуждением.       Гита приподнимает подбородок, давая ему больше пространства, путается в волосах Мадса и откликается на малейшие движения. Ведь каждое прикосновение в мире родственных душ — это химическая реакция, доказательство того, что они принадлежат друг другу. Внизу её живота тугим узлом закручивается предвкушение. Из-за того, что его расширенные зрачки почти поглощают радужку, которая, как она теперь знает, цвета северного моря в шторм. Взгляд мужчины тяжёлый и потемневший от желания. От него у неё дух захватывает.       А от волнения её голос срывается на шёпот:       — Мадс…       Он снимает с неё свитер, и его руки, привыкшие жёстко обращаться с оружием, действуют с предельной аккуратностью. Ведёт ими вниз, к её локтям и предплечьям, потом возвращается назад, ласково очерчивает плечи, стягивая бретельки бюстгальтера и тем самым вызывая в ней сладкую дрожь. Мадс изучает линии её ключиц, мягкие изгибы грудей и тёмные ареолы сосков, которые ему не терпится лизнуть языком, заставить их затвердеть, дабы после втянуть в рот, наслаждаясь дрожью девушки, на которую собирается заявить свои права. Или это он уже давно находится полностью в её власти?       Воздух в комнате вдруг становится густым. Ни к чему спешить. Их заводит эта игра, что позволяет им исследовать границы дозволенного, понемногу раскрываясь друг другу.       Мадс опускает её на диван, нависая сверху. Его ладонь ложится ей на живот, медленно поднимаясь выше и мягко сминая грудь. К ней он наконец-то припадает ртом, кончиком языка выводит влажные узоры, чем посылает ток по её коже. После чего пальцы проскальзывают под бельё Гиты, находят её влажной, готовой. Веки которой сами по себе смыкаются.       Его жаркое дыхание щекочет её губы, когда он вполголоса просит:       — Открой глаза.       И она выполняет его просьбу с нотками требования.       Их взгляды встречаются. В этой связи всё. Их прошлое, одиночество и общее будущее.       Плавно, с нежностью он проводит по её складкам пальцами. Они входят неглубоко, надавливают, вызывая волны удовольствия и заставляя её плавиться под ним. Гита выгибается, наслаждается трением сосков о его грудь, что лишь добавляет остроты ощущениям. Тело само просит большего. Она дышит часто, с надрывом, непроизвольно раскачивается на руке, которая своими движениями с ума её сводит.       — Мадс… Пожалуйста… — всхлипывает Гита, впиваясь в него ногтями.       Он ускоряет темп, большим пальцем дразнит клитор, пока другие два глубже погружаются в её лоно. Мадс не просто ласкает её, а делит с ней этот момент, смакуя каждую секунду, словно стремится испить эту прелюдию до дна, точно хмельной напиток.       — Да… Вот так, — шепчет он, то наблюдая за её реакциями, то целуя с неутолимой жаждой.       Напряжение внутри достигает критической точки. Она ритмично сжимается вокруг его пальцев. Мадс ловит губами её стоны, прихватывает зубами мочку уха и уверенно подводит к самому краю. Окружающее пространство начинает расплываться, почти исчезает, оставляя только пульсацию, жар и запах мужчины, который Гита с жадностью вдыхает. Теряя остатки рассудка, она легонько кусает его за плечо, чтобы не закричать.       Растрёпанная, с румяным лицом — Гита кажется ему прекрасной в своём экстазе.       — Ты… — произносит он, однако слова застревают в горле. — Теперь я понимаю, зачем нам нужны цвета.       Мадс чуть отодвигается и замечает, как на её алых, припухших от его настойчивости губах расцветает слабая, притом искренняя улыбка. Пока по телу разливается густое, медовое тепло.       Гита томно дополняет сказанное им:       — Для того, чтобы мы могли видеть друг друга по-настоящему.       Она гладит его по щеке, лениво скользит ладошками по груди, куда упирается, чтобы с мягкостью, но настойчиво оттолкнуть его, призывая снова сесть и откинуться на спинку дивана. В его глазах — тёмный, нечитаемый омут. Он ничего не говорит, только приподнимает бровь, словно бросая ей вызов.       И Гита ведётся на провокацию, говоря лишь:       — Теперь моя очередь.       Довести до исступления.       Увидеть, как рушатся твои стены одна за другой.       Она опускается на колени прямо на ковре у дивана, устраиваясь между его широко расставленных ног. Тянется до пряжки ремня, за которым следует пуговица и молния на брюках. С нарастающим нетерпением её рука проникает под боксеры, освобождая член, твёрдый и горячий. Мадс вздрагивает и резко выдыхает, стоит ей обхватить его, провести по длине, изучая рельеф вен, и обвести очертания налитой кровью головки, растирая смазку, что выступает на кончике.       До неё доносится рваный вздох:       — Гита… Чёрт…       Он запрокидывает голову, его челюсти плотно сжаты, как и руки в кулаки до побелевших костяшек. Адамово яблоко судорожно двигается вверх-вниз. Всё ещё борется с собой. За контроль, за право оставаться наблюдателем, даже находясь в эпицентре бури.       Чертовски сексуальный.       Ощущение власти над ним кружит голову. Гита и сама испытывает чистую, пьянящую потребность подтолкнуть его к грани, давая понять, что ей он может довериться, отпустить тормоза.       Она захватывает его ртом, то проталкивая глубже, то лаская языком уздечку. Мадс начинает двигать бёдрами ей навстречу. Инстинкт, что он не в силах подавить. Гита поглядывает на него снизу вверх. Возбуждение по новой накатывает на неё от его вида. Лоб покрыт мелкой испариной, губы приоткрыты, а на лице выражение, в котором смешиваются наслаждение и агония.       — Быстрее, — вырывается у него практически с мольбой.       Гита не даёт ему ни секунды передышки, изводит его, чередуя быстрые, почти грубые движения рук с мягкими, обволакивающими ласками губ. Она создаёт ритм, который невозможно игнорировать, подчиняет себе его мысли, пульс, ощущая, как требовательные пальцы зарываются в её волосы, направляют.       Дыхание мужчины на мгновение обрывается, а после превращается в протяжный, гортанный стон, когда он содрогается и заполняет её рот резкими толчками семени. Она не отстраняется, принимает всё, продолжая ласкать его, пока последний импульс не затихает.       Грудная клетка Мадса вздымается тяжело, прерывисто, а рука бессильно соскальзывает с её затылка на плечо. Гита стирает с губ следы его разрядки и улыбается. Не время смущаться. Хотя щёки всё равно пылают.       Вновь она оказывается у него на коленях. Он прячет лицо в изгибе её шеи, обжигает кожу жаром от выдоха и сжимает бёдра Гиты так, что завтра она наверняка обнаружит там отметины. Но её это не беспокоит. Ей нравится смотреть на то, как этот мужчина теряет самообладание от одних лишь её касаний.       — Упрямая, — сказано шёпотом, на ухо. — Добилась своего.       Стоит ей отстраниться, и в затуманенных глазах Мадса она видит подтверждение, что он принадлежит ей. Отчего её сердце начинает биться чаще, а улыбка выглядит поистине счастливой.       Гита обнимает его, прижимаясь щекой к виску. Она не в состоянии совладать с дрожью, когда Мадс проводит ладонью между её лопаток, другой же рукой крепко обвивает талию.       — Мы вместе научимся любить. — Гита прикрывает отяжелевшие веки и принимается кончиками пальцев ласково выводить невидимые линии на его коже. — Вот увидишь, у нас всё получится.       Это звучит как обещание: они больше не будут одиноки. Красную нить, что соединяет их, уже не разорвать.