Будь самой яркой звездой, жаль до неба мне не достать

— Слушай, а почему у тебя Лань Хуань записан в телефоне, как «Староста»? Вы же даже не с одного курса. И он вообще не староста. — Ты рылся в моем телефоне? — Цзян Чэн оторвался от тетради и зыркнул сердито в сторону брата. — Ой, да там пароль — моя дата рождения, не самая надежная защита, — отмахнулся Вэй Ин. — Я искал телефон Вэнь Цин, увидел в избранном «Староста», и подумал на нее, а там Лань Хуань ответил. Цзян Чэн потер переносицу, не представляя, как объяснить брату его беспардонность. — Считай, что это кличка такая. Декабрь. Наблюдать за тем, как Лань Хуань со своим парнем с милой улыбочкой держатся за руки, прогуливаясь возле здания университета, становилось все невыносимее. Цзян Чэн не мог объяснить, почему вообще наблюдает за ними, если его это так задевает. Но факт остается фактом — ему удается везде находить сладкую парочку, куда бы он ни шел. Парень даже почувствовал себя маньяком-преследователем, хотя стоило забеспокоиться еще тогда, когда он выяснил расписание походов Лань Хуаня в библиотеку. У них вроде бы все отлично. Рядом с Цзинь Гуанъяо Староста выглядит расслабленным и веселым, а ему очень идет улыбка. Наверное, это неплохо, если Цзян Чэн не смог рассказать о своих чувствах. Так всем будет лучше. Он даже не успел размечтаться, мысль о том, что он «недотягивает» жила в нем постоянно, потому ничего нового Цзян Чэн для себя не открыл. И все равно внутри неприятно посасывало. Ревность? Тоска? Отчего-то так больно. — А-Чэн… Даже обеспокоенный взгляд сестры выглядел нежным. Цзян Чэн не мог позволить себе волновать ее, но также чувствовал невероятную потребность в поддержке. У него впервые разбито сердце, и он совсем не знает, как собрать его обратно. — А-цзе… Я такой глупый… Он не смог выдавить из себя что-то еще, зато почувствовал, как щипят глаза. Особенно когда руки Яньли, точно большие крылья, обняли его, закрывая от всего мира и позволяя дать волю чувствам на своем плече. Цзян Чэну очень стыдно за это, но ни в одном другом месте на всей планете он не мог бы открыться. — Тебе нужно с кем-то поговорить о своих переживаниях, А-Чэн. Если не со мной или А-Ином, то с кем-то еще. Не держи в себе это, пожалуйста. Это разрушает тебя, а я не могу смотреть, как ты страдаешь. Чувство вины укололо больше, чем собственное самобичевание. *** — Ничего себе… Так сопливо. Цзян Чэн чувствовал себя странно, наблюдая за тем, как группа читает текст его песни. Он ждал подколов от Вэй Ина, но брат лишь толкнул Не Хуайсана, когда тот тихо хихикнул. — Концерт двадцать пятого, ты предлагаешь за три недели написать музыку, выучить песню, еще и сам исполнять будешь? — Цзысюань посмотрел недоверчиво, цокнул языком. На самом деле, что бы про Павлина братья ни шушукали, он был самым ответственным среди них всех. И Цзян Чэн понимал, что сложнее всего будет добиться его одобрения. Потому что было слишком наглым принести песню на новогодний университетский концерт в начале декабря, имея при себе лишь слабенький текст, никудышного вокалиста и голый энтузиазм. — У меня есть набросок мелодии… — юноша подтянул гитару и наиграл немного, но его остановили. — Вот только баллады мы не исполняли. Слушай, нет. Либо впрягаемся в эту песню, пишем нормальную музыку и интенсивно готовимся, либо откладываем ее до следующего года. — Да ну, Цзысюань, не так плоха песня-то, — заворчал Вэй Ин с видом того еще эксперта, даже лицо сделал крайне важным. — Просто немного поднажмем. Больше репетировать там. Вокалом позаниматься, да, А-Чэн? — Я нашел преподавателя по вокалу. Не ожидаю чуда за три недели, но постараюсь, — Цзян Чэн хотел сделать самое безразличное лицо, будто бы он совсем в этом всем не заинтересован, и все равно увидел, как брат на миг вскинул брови. — Ну ладно. Тогда я подумаю над музыкой. С тебя вокал, готовься, что я тоже на тебе ездить буду. — А давно ты фанат романтических песенок? — прошептал Хуайсан, наклонившись к уху Вэй Ина. — С тех пор как их пишет мой брат, — Вэй Ин показал язык и ущипнул друга за бок, чуть не повалив подлокотник дивана. На котором они сидели. Когда Цзинь Цзысюань через пару дней показал свой вариант аранжировки, Цзян Чэн смял пачку сигарет. Он такое не вытянет. Это выше, чем он собирался, и определенно громче. — Я бы вытянул, — пожал плечами Павлин, чем выбесил страшно. — Хочешь, я спою? — Нет, я спою, — Цзян Чэн понял, что его берут на слабо, особенно когда его сигареты полетели в урну. — Ну, значит, это тебе не пригодится. И на всех репетициях присутствовать. Когда у тебя там вокал? Когда Цзян Чэн подбирал слова для своей песни, он и понятия не имел, что придется так готовиться к ее исполнению. В конце концов, он надеялся просто спеть ее под легкое бреньканье гитары, но кто б ему еще позволил. Яньли была права. Ему нужно было с кем-то поговорить и не держать чувства в себе, вот только Цзян Чэн не из тех, кто будет жаловаться или изливать душу кому-то, обременяя его своими проблемами. Потому-то юноша придумал радикальное решение: рассказать со сцены о том, что его мучает. Пускай Не Хуайсан и назвал текст излишне романтическим, сам Цзян Чэн думал, что просто рассказал, как есть. Что роется в его мыслях и что он сам ощущает, без красивых слов и прикрас. И если ради этого ему приходилось два раза в неделю заниматься вокалом индивидуально, учить сложную гитарную партию, упражняться еще и с требовательным Цзысюанем, упрямство которого сталкивалось с упрямством самого Чэна, вызывая бурю в студии, то так тому и быть. Павлин предлагал ему отказаться раз пять, наверное. Но в песне совсем не будет смысла, если ее споет кто-то другой, даже такой хороший вокалист, как Цзинь Цзысюань. Играть и петь оказалось сложно, Цзян Чэн не успевал следить за гитарой, из-за чего его партию пришлось убрать полностью. В итоге Павлин решил, что у них будет одна партия на двоих, но гитару Чэна убавят, чтобы она просто добавляла мощи фоном. Если он собьется, слышно не будет. Небо, да в него совсем не верят? *** Они должны были закрыть вечер своей песней. Судя по предыдущим выступлениям, особо никто не парился насчет настройки оборудования для университетского концерта, но если для певиц это не было критично, то для номера группы с четырьмя инструментами и микрофонами могло бы стать проблемой. Так что Цзысюань пытался договориться с парнем за пультом, чтобы немного покопаться, насколько было возможно в перерывах. Вэй Ин с Не Хуайсаном особо не переживали, разве что за Цзян Чэна, который мелькнул за кулисами лишь раз, после чего буквально испарился, а найти его удалось на улице за полчаса до выхода. Он не курил все те три недели, что занимался вокалом, и сейчас не рискнул, боясь испортить голос. Но очень хотелось. Мандраж. Руки трясутся. Читает про себя текст песни, боясь забыть хоть строчку. Сжимает букет лилий, которые сбегал купить перед самым выступлением. Вэй Ин сует в руки чай и ничего не спрашивает. Он вообще на удивление тихий сегодня, крутит свои палочки и задумчиво смотрит в сторону сцены. Помогает заплести косички и убрать волосы в пучок, нацепить тяжелую кожаную куртку. Брат как-то особенно заботлив, и это греет. Даже всего раз отвлекся на то, чтобы поговорить со своим парнем, попросив Лань Ванцзи подойти за кулисы после их выступления. К тому моменту, как их объявили, Цзян Чэн сумел вообразить любой исход событий, включая тот, в котором он падает со сцены, потеряв сознание. Но теперь, настраивая микрофон под свой рост, может, наконец, выдохнуть. Букет лилий ложится на сцену перед ним. Пальцы сжимают стойку микрофона, так можно скрыть волнение. Глаза закрыты, он считает до десяти, пока парни за его спиной занимают свои места. Тишина затягивается и звенит в ушах тихими перешептываниями зрителей. — Посвящает-тся, — во рту пересохло и пришлось кашлянуть в сторону, но таки произнес, исправившись, негромко и торопливо. — Посвящается одному Старосте. Вэй Ин замер, чуть не выронив палочки. Он поднял глаза на брата и в его взгляде мелькнуло понимание. Вот же тихушник! Цзян Чэн был сам не свой. Выступать перед толпой оказалось сложно, голос подрагивал, и он никак не мог собраться, даже когда уже начал песню. Не Хуайсан поглядывал то на Цзян Чэна, то на Цзинь Цзысюаня, напряженно и испуганно, будто бы ожидал чего-то. Перед Павлином стоял микрофон, но Цзян Чэн просил его не вступать. Хочет обойтись без бэк-вокала. Только его собственный голос. Он хотел сам. И сам же херит песню, потому что. Потому что он слабак. Он уже видел Лань Хуаня в толпе, видел держащего его под руку Гуанъяо. Видел, и из-за этого не мог никак петь в голос, наверняка из толпы звучит ужасно и неразборчиво, хорошо, что Цзян Чэн занят другим. Цзысюань сдерживал закат глаз, едва касаясь струн и не извлекая полный звук, в угоду вокалу, которого НЕ СЛЫШНО. Парень за пультом явно не будет париться и выводить микрофон громче, он вообще в телефоне залипает. Больше, чем сам Цзян Чэн, нервничал только Вэй Ин. Он тихо касался тарелок, чтобы поддерживать фон, пытаясь придумать хоть какой-то выход из ситуации. И если Цзысюань переживал за то, что это, возможно, худшее их выступление, то Вэй Ин переживал за Цзян Чэна, которому не удается сделать то, что ему так хотелось. Донести. Он ударил по барабанам сильнее. Каждая следующая связка была громче предыдущей, несколько секунд было слышно вообще только барабанную партию, пока Хуайсан, который на нее ориентировался, не занервничал, из-за чего бас зазвучал четче. Они подстегнули Павлина, который не мог допустить того, чтобы бас был громче соло. Вся группа единогласно перестала подстраиваться под вокал. «Ну же», — Вэй Ин впился в спину Цзян Чэна, буравя его настойчивым взглядом, ударяя по барабанам еще сильнее, провоцируя его стараться больше. — «Ну же, А-Чэн!» Цзян Чэн слышал музыку громче собственного голоса, раздражался, пытался выдавить из себя еще, хватал воздух чаще, взял ноту выше, чтобы буквально перекрикивать музыку, из-за чего конец куплета, возможно, звучал надрывнее, даже рычаще. А потом он распелся и вступил в припев так, как они репетировали. *вот тут мы включаем музыку, без нее все не то* Цзысюань выдохнул, когда Цзян Чэн вспомнил, что у него тоже есть гитара. Звук стал насыщеннее, глубже, и хотя Вэй Ин все еще подбадривал его особенно сильными ударами, Цзян Чэн уже расслабился и выдавал те ноты, которые даже не надеялся взять. Сбивался с игры, но на то его гитара тише. Вэй Ин был страшно горд. Он чуть губу не прокусил от напряжения. Цзян Чэн больше не смотрел в толпу, его взгляд был направлен куда-то поверх голов, а мысли были не здесь. Музыка заполняла его, все те чувства, что он вложил в текст, пронзали его ноющей болью. Мысли о том, как выдавить тот или иной звук, прошли. Он отпускал. Цзян Чэн не воспринимал это как признание, скорее исповедь перед безликой толпой или одной-единственной парой нежных карих глаз. Лань Хуань удивительный. Его образ не выходит из головы. Юноша никогда бы не рискнул вступить в конкуренцию за его сердце, потому что заранее знал исход. Ему просто хочется иметь возможность наблюдать за этим чудесным человеком со стороны и знать, что он счастлив, даже если Цзян Чэн в этом не участвует. Лишь бы не оттолкнул в отвращении и позволил ему этот маленький грех. Он просто пел. Ревел, как раненый зверь. Снова забыл про гитару и вцепился в стойку. Взвыл рычащим криком, из-за чего Хуайсан даже сбился со своей партии, чуть не выронив медиатор, не ожидая такого. Цзян Чэн даже на репетиции не выдавал звука чище. Вэй Ин лупил по барабанам на пределе возможностей, потому что кожей чувствовал, что от него это тоже зависит, он выкладывался, роняя пот, и сдерживая накатившие слезы. Цзинь Цзысюань исполнял в одиночку партию, рассчитанную на двоих, больше не сдерживаясь. Они позволили ему высказаться. Цзян Чэн отшатнулся от микрофона, чувствуя, как тело вспомнило обо всем испытанном стрессе. В ушах звенит, собственное дыхание кажется тяжелым. Он пересекается взглядом с Цзысюанем и тут же уходит за кулисы, не слушая аплодисментов и скандирования строчек припева. Не слышит и визга девчонок, гадающих, какой же именно старосте досталось такое внимание от музыкантов. Никто из них не узнает, что его Староста даже не староста. Нужно вернуться и поблагодарить зрителей, как учил его Павлин. Нужно вернуться и помочь убрать инструменты со сцены. Нужно вернуться и забрать хотя бы букет чертовых белых лилий. Но страх того, что он может мельком заметить реакцию Лань Хуаня, сковывает его точно колючей проволокой. Цзян Чэн закрывает лицо руками и делает глубокий вдох, отчего-то совсем не чувствуя себя освобожденным.