Жизнь Слепца.

Три. Слепой как из призраков сотканный. Слышит в дыхании Сфинкса волнение вместе со злостью, чувствует по чужим голосам, что он, как и раньше, ниже других, по одежде – тоще. Слепому будто каждое ребро с силой вбили под кожу – торчат гвоздями. Всё острое, чужое. Почти враждебное. Курильщик боится, что на вожаке лица нет, иногда порывается это лицо найти, мыслями как пальцами его ощупать, отыскать пропажу за чёрными волосами и бледностью, но Слепой уходит, оглушенный этим любопытством, проветрить ум. Слепой сам себя временами ищет. Зрячей рукой проводит по животу и чувствует шершавость стены, к которой прижался спиной, – живот будто и не нашел. Пересчитывает пальцы, руку оглаживает – как родную, но не свою, – и весь затихает. Почти не дышит. Слушает. Думает о себе-шестилапом-волке, погружается глубже, пересчитывает конечности. Ищет себя несмело на дне свитеров, рубашек. В своём ли теле? «Почему ты ничего не чувствуешь?» – от Сфинкса отмахиваться нельзя, его раздражение крошит воздух на тысячи ежей (колючих, рычащих, где-то в глубине за этой злостью прячущих мягкий животик), но Слепой не понимает и сам. – «Почему не чувствуешь?» Два. Слепой помнит лучшее своё лето в жизни: старая машина Лося, неуверенный шаг за стенами Дома, мусор и хлам под цепкими тонкими пальцами. Миллион историй, ветки в лицо, над макушкой, внутри – потому что опять тихо и незаметно он ест чужое. Делает его своим. Знакомится, как умеет. Осваивается. Он из Дома с того часа почти и не выбирался. Прямо сейчас же вылезает в Наружность из дыры в заборе, среди ночи крадётся на пустыри, идёт аккуратно, на запах. Медовый запах, а пальцы цепляются за забор. Тут тоже съедает пару пыльных травинок. Он крадётся на четвереньках, хочет поскорее отсюда убраться, получше запомнить путь в сто сорок пять шагов, а дальше карабкается по дереву. Сейчас то самое, лучшее из врёмен. Слепой аккуратно собирает нежные в своей хрупкости цветы. Вишня, – их тоже Слепой различает на запах, – сохраняет в лепестках тепло жаркого дня, и ночь этому теплу совсем не помеха, оно щекочет Слепому пальцы. Смеется утренним ветром. В горсти умащивается на сонном, разморившемся, странно трепетном. И Слепой старается не сжимать ладонь сильнее нужного в нервном желании удержать это чувство, не дать ему убежать с ночным шепотом, от которого лепестки каждый раз ощутимо подрагивают. Один. Слепой слушает коридоры. Бродит по ним, выискивает, куда она могла подеваться. Унголиант умеет прятаться хорошо, а в спальне Бледный её не нашёл, столкнувшись только с холодом простыни и подушки. Когда отыскал – она сидела. Замерла, с крыльцом во внутренний двор почти готовая слиться. Разминулись? Удачно, что он успел раньше, чем это случилось. – Хорошо, что ты здесь, – её голос сейчас – спокойное гладкое полотно с тонкими, едва уловимыми стежками радости на нём. Капли росы на щиколотках. Слепой садится с ней на ступени рядом, слушает внимательно, старается различить в ней всё до последнего волоска. Всё в порядке. Когда же отмирает, то находит на ощупь её ладонь. Складывает лодочкой, пересыпает слегка смявшиеся цветы. – Это вишня, – говорит он Унголиант и отпускает, лишь бы с лепестками оставить её почти что одну, если не считать того, как Слепой наклоняет голову, отслеживая их знакомство. Как Паучиха каждый по очереди гладит, нюхает, ест. Размыкает губы, кладёт на язык, перетирает зубами, глотает одновременно довольно и грустно – скоро закончатся. – Очень вкусно, – говорит она и Слепой незаметно расслабляется. – Спасибо. Она касается его ладоней, и руки теперь не отдельно, руки вполне его. Впитывают её тепло, её нежность. Присваиваются Слепому, потому что Слепой не готов упускать эти касания из виду. Не готов потерять. – Потрогай мой живот, – просит юноша и задирает свою рубашку. Слепому интересно, найдёт ли Унголиант его, осталось ли там хоть что-то. Найдёт ли его Слепой, идя по её следам. – Я могу потрогать тебя всего, – она не смущается его слов. С первого раза находит его живот, подушечкой пальцев с готовностью обводит вокруг пупка. И Слепому это внезапно кажется откровением. – Потрогать тебя в ответ? Унголиант пахнет вишней, а ещё – собой. У неё на губах цветочная пыльца, а сами они искусаны, и на каждой ранке пальцы Слепого замирают. И на каждом её ответном касании – тоже. Они сидят на крыльце, гладят друг другу кожу. И Слепой обретает тело.