Жизнь Слепца.

У Слепого в сейфе четыре чашки, а достаёт он всегда одну. Пьёт кофе чаще, чем питается, а закусывает отравляющим лёгкие дымом. Он никогда не берёт одну и ту же посуду подряд, чтобы не приедалась, хотя вся она одинаковая: белая, в голубенький цветочек, которую он давно уже взял себе из Дома. Он выбирает чашку, не глядя, по старой, въевшейся в костную ткань привычке, ощупывая поверхность подушечками живых пальцев. Он знает, чем они отличаются. Из той, что с осколиной, он пьёт по субботам. Тут, на Изнанке, у него яркие изумрудные глаза, в них застревает всё, на что он посмотрит, а между пальцами рук плетутся урчащие лозы. В Доме же эти пальцы были чисты, зрячая ладонь бегала по поверхностям, принюхивалась, волочила за собой кисть, локоть, плечо, всё тело, чтобы потом вернуться с новостями и быть в благодарность оглаженной. Слепой выменял у своего безумного соседа суслика, потому что стая не может состоять из одного. Глядя на себя в зеркало, он демонстрирует своему отражению равнодушную маску, каждое утро заново заводя пружину непроницаемости, за что зеркальный он становится ещё настороженнее. Он затягивает чёрные волосы в хвост, ездит на мотоцикле за кофе и сигаретами, каждый раз захватывая пакет молока, который потом, за ненадобностью, выхлёбывает едва не залпом на пару с прожорливым грызуном. Слепой слышит за каждой дверью своего дома Лес, у него грибы растут вокруг крыльца, и белки роняют свои орехи на чердаке. Он охотится на шести лапах за оленями и бурундуками, заметая следы хвостом. Его не бывает дома по несколько дней, он пытается словить тишину, отображающуюся в лужах и пропитать ею шерсть. Перенять спокойствие Леса, срастись с ним и лечь в объятия живых деревьев, засыпая в норах меж их корней. Слепой не видит снов и бродить ему больше негде, ведь все, во чьи сны он заглядывал, далеко. Все они верили и боялись, что он утащит их за собой силой, запрёт в подвале и будет подкармливать Изнанкой, пока они не забудут, что бывает иначе. Парень трёт костяшки зрячей руки, вспоминает, как разбил их, прощаясь с другом, а рука обиженно шипит на него в ответ, едва не бросая: «Уж лучше бы и правда запер». Она вовремя сдерживается, разговаривать-то и не умея. Но Слепой не удивился бы, если и так. Суслик смотрит на него укоризненно и Слепой задаётся вопросом, какой прок от этих глаз, если только всё вокруг смотрит на тебя осуждающе. С початком кукурузы для приставучего животного, он вытаскивает удлинитель на крыльцо и подключает кофеварку. Имеет ли право он здесь называться Слепым? Бледнолицому всё равно, некому его осудить, и позвать по имени тоже некому. Он всё ещё меряет туманы мышиными спинками и клочками ваты, он никогда не включает свет, он всегда ощупывает прежде, чем заглянуть. У него на крыльце висит дюжина светоотражающих стёклышек, и когда они хорошо себя ведут, он смотрит на их беззаботный танец. В такие моменты у него внутри всё спокойно. Он знает, что сам сделал этот выбор.