Змея в траве, волк у двери

Цунаде скучно. О, конечно, ей также больно. Печаль, усталость, одиночество и боль. Потеря Дана — это дыра, вырезанная в сердце, глубокая и зияющая, истекающая виной, безнадежностью и кровью. Цунаде никогда не поправится, сколько бы времени ни прошло, потому что это не то, что можно вылечить. Может быть, в конце концов это пройдет, и она сможет прожить день, не думая об этом постоянно, но это никогда не исчезнет полностью. Честно говоря, Цунаде не уверена, что она этого заслуживает. Если она не смогла помочь Дану, если не смогла спасти его... Но в течение двух десятилетий Цунаде была активным шиноби, и ни один шиноби никогда не скучал долго. Всегда есть миссии, или тренировки, или обязанности, или исследования, и никогда еще в своей жизни Цунаде не видела, чтобы время так бессмысленно тянулось. Сон, путешествия, азартные игры и пьянство — вот все, что может отвлечь ее сейчас, но этого недостаточно. С тихим вздохом Цунаде закручивает саке в своем очоко, хотя и не пьет его, как ей хочется. Шизуне ушла за припасами, а у Цунаде много качеств, но небрежное отношение к чужим жизням не входит в их число. Она хочет выпить, хочет топиться в алкоголе до тех пор, пока все, что она сможет чувствовать, это гул, разъедающий ее горе и чувство вины, но она путешествует не одна. Шизуне все еще ребенок, племянница Дана, которая зависит от нее во всем. Даже сейчас, в разгар своей ненависти к себе, Цунаде не собирается напиваться и оставлять девочку одну в незнакомой и, возможно, враждебной деревне. В конце концов, война закончилась не так уж давно, и хотя центральные районы Страны Огня остались невредимыми, границы сильно пострадали. Боль потери всегда присутствует, но прямо сейчас все, что Цунаде может чувствовать — это умопомрачительная, сокрушительная, подавляющая скука. Это немного похоже на предательство Дана, но Цунаде была шиноби с тех пор, как ей исполнилось шесть лет, и никогда раньше ей не приходилось терпеть больше недели или двух без дела. Одна из опасностей быть одновременно уважаемым и могущественным шиноби. Джирайя и Орочимару тоже никогда не давали простоя. Они никогда не хотели этого, так же как и Цунаде. И теперь у нее много свободного времени, в избытке и, казалось бы, бесконечный запас. Мысль об Орочимару приносит укол сожаления и что-то очень близкое к чувству вины, и Цунаде морщится, бросая на саке еще один задумчивый взгляд. Потому что она ушла, оставила Орочимару одного в месте, куда он никогда не вписывался, и куда он больше даже не пытается вписаться. Он один из ее лучших друзей, ее товарищ по команде, но после смерти Дана она даже не могла заставить себя смотреть на него. Неспособность спасти Дана не оставила в ней места ни для чего даже отдаленно похожего на утешение, чтобы дать его или принять. Орочимару тоже знал Дана, любил его и горевал о его потере. Если бы она осталась, если бы рассказала ему о своем решении, она бы заколебалась. Она бы попыталась утешить Орочимару, который все еще ненавидит смерть со страстью, очень похожей на страх. Он попытался бы утешить ее, по-своему, неловко. И Цунаде рассыпалась бы на куски, из которых, скорее всего, никогда бы не собралась вновь. Она не может сломаться. Кто-то должен позаботиться о Шизуне, которая для нее почти что семья. Кто-то должен нести вину за неудачу, за то, что она недостаточно хороша, независимо от того, сколько людей называют ее лучшей. Кто-то должен нести это проклятие невезения, от которого она никогда не сможет убежать. Кроме того, Орочимару вряд ли одинок, утешает она себя. У него есть Джирайя, который, вероятно, вернулся из Аме, как только эти трое сирот научились убегать и прятаться достаточно хорошо, чтобы выжить. В конце концов, у него есть обязанности и деревня, в которую он должен вернуться… все то, что оставила Цунаде. Она — друг Орочимару, но Джирайя — тот, кого он любит, а Цунаде достаточно опытна в таких эмоциях, чтобы понять их притяжение. Даже если Орочимару этого не хочет, он все равно будет тянуться к Джирайе, и Цунаде слишком глубоко погрязла в своей собственной потере, чтобы быть в силах смотреть на это. Даже когда это совершенно безответное и одностороннее томление. Не важно, насколько жалко... Цунаде с резким звоном ставит саке на стол и закрывает лицо руками, проклиная себя. Она стала такой мелочной в своем горе, такой жестокой, маленькой и ужасной. Что бы сказал дед, если бы увидел ее сейчас? Что сказал бы Дан? Она ненавидит человека, в которого превратило ее горе, этого слепого, злобного, эгоистичного человека, который бежит от собственной невезучести, и так же боится утопить свои горести, как и встретиться с ними лицом к лицу. Что, если она нужна Шизуне? Что, если кто-то пострадает? (Шизуне она не нужна; это Цунаде нуждается в Шизуне.) (А что если кто-то действительно пострадает? Она боится крови и будет такой же бесполезной, какой была, когда умер Дан.) Саке выглядит все более и более привлекательным. Может быть, как только Шизуне заснет наверху- На табурет рядом с ней садится мужчина, высокий и широкоплечий, одетый в униформу джонина Конохи, с растрепанными серебристыми волосами, собранными в хвост. На долю секунды Цунаде кажется, что это Джирайя, что он пришел, чтобы умолять ее вернуться, но одного беглого взгляда достаточно, чтобы понять, что это не так. Во-первых, ниже ростом, хотя и не намного. Она вздыхает и снова берет чашку, рассеянно помешивая саке. — Хатаке, — признает она. — Ты далеко от дома. Аяме на самом деле позволяет тебе бегать без ошейника? Его жена была одной из ее одноклассниц в Академии, спокойной женщиной с бесконечной добротой и ярким юмором, скрытым под ее спокойствием. Цунаде всегда нравилась Аяме, даже если они никогда не были особенно близки. Сакумо реагирует не так, как она ожидала, не говорит, что «ты тоже далеко от дома» или что-то в этом роде. Вместо этого он опирается локтями на стойку бара и тихо, устало вздыхает, проводя рукой по растрепавшимся волосам. — Аяме умерла, — прямо говорит он, не глядя на нее. — Два года назад. Были осложнения с родами. Врачи не смогли ее спасти. Острый укол вины застает Цунаде врасплох. У нее перехватывает дыхание, и она думает: «Могла ли я спасти ее? Если бы я была там, осталась бы она в живых?» Едва осознавая это, отчаянно пытаясь заглушить бурлящую в животе боль, она осушает свою чашку и тут же наливает себе еще. — Ребенок? — спрашивает она через мгновение, и если ее голос охрип, она может винить в этом саке. Краем глаза она видит, как печаль соскальзывает с лица Сакумо, сменяясь нежным, радостным обожанием. — Какаши. Он очень сильный. Без сомнения, когда-нибудь он станет одним из величайших людей Конохи. Ну, хоть что-то. Цунаде проводит рукой по лицу, пытаясь убедить себя, что она чувствует только радость за рождение ребенка, а не чувство вины за то, что не смогла спасти его мать, или облегчение от того, что ребенок жив, даже когда его мать — нет. Молчание между ними тянется долго, и Цунаде почти полна подозрений, потому что она знает, что Аяме говорила о своем муже: никогда не замолкает, никогда не сидит тихо, когда может двигаться, пошутить или даже просто послушать, что говорит кто-то еще. Но здесь и сейчас он неподвижен и задумчив, и это кажется неправильным. Она вот-вот сорвется, скажет что-нибудь колкое, просто чтобы снова начать разговор, может быть, это даже поможет ей понять, почему из всех баров в Стране Огня Сакумо выбрал именно этот. Но прежде чем она успевает это сделать, Сакумо сдвигается, кладет руки на стойку и бросает на нее почти лукавый взгляд. Это… знакомое выражение, хотя она не может понять, откуда оно ей знакомо. (Орочимару, шепчет что-то в ней, но это не может быть правдой.) — Я слышал, — осторожно говорит он, — что ты азартный игрок. Хочешь пари? Цунаде моргает, открывает рот и снова закрывает. — Ставки? — слышит она свой голос и почти проклинает себя за это. Но… ей любопытно. Любопытно и скучно, а Хатаке Сакумо — самое интересное, что она видела за последний год. Но поскольку она не идиотка, она быстро добавляет: — И я не соглашусь, не узнав заранее, на что спорим. Сакумо ухмыляется, все следы горя исчезли, и она не может представить, как он это сделал. Не может себе представить, какие силы у него должны быть, чтобы спрятать это и действовать независимо. Но он ухмыляется, и в этом видно только хорошее настроение, яркое и неудержимое. — Если ты выиграешь, — говорит он с оттенком озорства, которое ложится на его лицо с гораздо большей легкостью, чем печаль, — я верну все твои карточные долги до конца года. А если выиграю я, мне нужна услуга. Только одна. Она настороженно смотрит на него, но, несмотря на то, что у нее всегда были хорошие инстинкты в отношении людей, она не может найти в нем ни следа злобы. В нем есть искренность, теплота и глубокая убежденность, а под всем этим — непреклонное стремление, но ничего такого, что заставило бы ее уклониться или усомниться в его словах. Будь он другим мужчиной, она бы сразу отказалась, потому что знает, как выглядит и что хочет от нее большинство мужчин, независимо от ее репутации. Но соблазн, что все ее долги будут выплачены, очень силен, и если Сакумо все-таки победит и решит попытаться заманить ее в постель, Цунаде проломит ему череп кулаком и пойдет своей дорогой. — А пари? — подсказывает она. Еще одна улыбка, на этот раз полная острых зубов, которые делают его больше похожим на его призыв. — Один простой вопрос. Там, в деревне, мы вращались в одних и тех же кругах, так что это даже не должно быть трудно. Назови шиноби, который возьмет под опеку моего сына, если со мной что-нибудь случится. Цунаде моргает, затем поднимает бровь, глядя на него, но теперь он выглядит совершенно серьезным, темные глаза пристально смотрят на нее. Он прав в том, что они знают одних и тех же людей, потому что джонинская элита немногочисленна, но помимо этого Цунаде дружила — хотя и довольно отдаленно — с Аяме и выслушала не одну возмущенную тираду о том, что Сакумо застрял на тренировках со своим лучшим другом и пропустил свидание. Кажется, что это слишком большая ставка на такой простой вопрос, и Цунаде не совсем понимает, в чем смысл — Сакумо сердится на нее за то, что она ушла, за то, что ее не было рядом, чтобы спасти Аяме? Это что, проверка, насколько хорошо она знает его семью? Но… Но ее долги накапливались уже много лет, и свобода передвигаться, чтобы кредиторы не дышали ей в затылок, была бы более чем желанной. — Хорошо, — соглашается она, откидываясь назад и скрещивая руки на груди. — Я отвечу на твой вопрос. Если ты выиграешь, то получишь свою услугу. Я выиграю — ты позаботишься обо всем. Сакумо серьезно кивает и протягивает руку. — Мое слово шиноби, — подтверждает он, и, возможно, для некоторых людей это не будет много значить, слово наемника и убийцы, но Цунаде знает, насколько благороден Сакумо, и без колебаний пожимает ему руку. — И мое тоже, — говорит она. — Ты уверен, что хочешь спросить именно об этом? Это вызывает у него еще одну улыбку. — Определенно, — весело соглашается он, махнув бармену, чтобы тот принес еще бутылку саке. — Ты уверена, что хочешь ответить? Если ты боишься, Цунаде-химе... Цунаде усмехается. — Майто Дай, — обрывает она его, потому что ей никогда не нравилось, когда люди подвергали сомнению ее храбрость. И, если подумать, именно так Джирайя и Орочимару всегда заставляли ее соглашаться с их безрассудными планами, когда она была ребенком. И подростком. И девушкой. Может быть, в этом есть какая-то закономерность. — Это Майто Дай. Ты бы оставил своего ребенка с ним. Нет никаких сомнений, честно. Сакумо дружелюбен, но предпочитает оставаться с семьей, а не искать друзей. Единственный, с кем он был по-настоящему близок, кроме Аяме, был Дай. Цунаде знает, что он уважает Хокаге, любит несколько Хьюг, выпивает с парой Инузук и Учих, но… это просто приятельство, а человеку, ориентированному на семью, как Сакумо, нужно гораздо больше, чтобы оставить с кем-то своего единственного ребенка. Долгое мгновение лицо Сакумо остается бесстрастным, застывшим. Он не двигается, и Цунаде чувствует, как в ней бурлит победа, смешанная с недоверием. Она... — Ошибаешься, — мягко говорит Сакумо, и губы его кривятся в слабой довольной улыбке, хотя в глазах таится что-то вроде смирения. — Ошибаешься. Опекуном Какаши будет- — Ты — дохлая псина, — шипит из-за плеча Цунаде знакомый голос, резкий, окрашенный жаждой крови. Удивительно, но улыбка Сакумо только сияет ярче. — Ты бросил меня в этой дерьмовой гостинице, чтобы пойти и выпить в другом баре? И ты оставил нам хлеб с карри. Я уже говорил тебе, дворняга... — тихий, резкий вздох, а затем звук, подозрительно похожий на рычание — на волчье рычание — когда новоприбывший, по-видимому, замечает ее. — Хатаке. Сакумо смеется, глубоко и искренне, и встает со стула. — Орочимару, — говорит он с таким восторгом, какого Цунаде никогда не слышала по отношению к ее сокоманднику. Он проходит мимо нее, протягивая руку, и Цунаде поворачивается, чтобы посмотреть, потому что она не поверит, пока не увидит собственными глазами. Но это происходит на самом деле. Орочимару стоит позади нее, ребенок (сын Сакумо, судя по нелепой серебристой копне) сидит у него на бедре и цепляется за волосы. Даже Цунаде никогда не разрешалось прикасаться к его волосам, но он, кажется, даже не замечает этого. Орочимару мгновение смотрит на Сакумо с выражением где-то между раздраженным и долготерпеливым, а затем бормочет тихое проклятие и закатывает глаза. — Убери это выражение с лица, — раздраженно говорит он. — Эти глаза на меня не действуют. Прекрати! Цунаде не видит лица Сакумо, но слышит недовольную нотку в его голосе, когда он подходит ближе к Орочимару и обнимает его за плечи сильной рукой. — Может, вернемся к той части, где ты называл меня по имени, прелесть моя? — он практически скулит. — Думаю, это мне больше нравилось. (С внезапным озарением Цунаде понимает, что ей не нужно беспокоиться о том, что Сакумо попытается затащить ее в постель. Нет, если он и Орочимару… Ладно. Она не знает, радоваться ей этой мысли или ужасаться, потому что это Орочимару, и он с таким же успехом может быть ее братом.) Одного взгляда, которым Орочимару одаривает своего партнера, было бы достаточно, чтобы выпотрошить кого другого. Сакумо же просто смеется и закидывает руку ему на плечо, притягивая его в быстрое полуобъятие, за которое любого другого могли бы подвергнуть вивисекции. Но Сакумо выживает без единой царапины, наклонившись и взъерошив растрепанные серебристые волосы сына. — Привет, детеныш, — весело говорит он. — Хочешь познакомиться кое с кем потрясающим? Мальчик смотрит на отца, потом на Орочимару, который смотрит на него с некоторым сомнением. Через несколько мгновений малыш снова переводит взгляд на Сакумо, затем протягивает руки и крепко обхватывает шею Орочимару. — Мой Оро, — настаивает он со всей торжественностью брачного обета. — Больше ничей. Мой. Слегка ошеломленная Цунаде задается вопросом, можно ли впасть в диабетическую кому только оттого, что она стала свидетелем чего-то столь нелепо милого. И это, вероятно, единственный раз, когда она добавляла слово «милый» к чему-либо касающегося ее сокомандника. Но в этом случае просто нет другого слова, которое хотя бы отдаленно подходило. Становится только хуже, когда Орочимару просто вздыхает, наклоняется, чтобы поднять мальчика чуть выше, и немного опускает голову, чтобы быть ближе к его уровню глаз. Конечно, потому что не дай ками Орочимару когда-либо будет относиться к ребенку так, как все всегда относились к нему, когда он был малышом, и Цунаде знает, что он это ненавидел. — Детеныш, — твердо говорит он. — Что мы говорили насчет того, чтобы делиться? Цунаде прижимает руку к глазам. Либо так, либо начать истерически хохотать, потому что каким-то образом за те несколько лет, что ее не было, Орочимару взял и стал домашним. Или, думает она вдруг, бросая оценивающий и несколько подозрительный взгляд на Сакумо, он нашел кого-то, ради кого стоит стать домашним. Это не значит, что она имеет право вмешиваться в личную жизнь Орочимару или вообще какую-либо часть его жизни, не после того, как она ушла. Просто… Цунаде знает, как неловко и немного трудно Орочимару рядом с другими людьми, знает, что он часто упускает тонкие подсказки и намеки, когда дело доходит до взаимодействия, и они с Джирайей всегда были его буферами. А без них... что, если Сакумо был слишком напорист, а Орочимару просто… не смог сказать «нет»? Орочимару хорош в убийстве, хорош в том, чтобы быть шиноби. Он просто не очень хорошо умеет быть человеком. При всех своих недостатках, а может быть, как раз из-за них, Цунаде всегда была в высшей степени, невыносимо человечна. (Ей нравится думать, что они уравновешивают друг друга, а не разрывают друг друга на части.) Наконец, Орочимару оторвался от разговора с малышом и, встретив взгляд Цунаде, приподнял бровь, что не смогло скрыть его легкой досады. Это то же самое, что и смущение для любого другого, и Цунаде не может сдержать ухмылку, когда встает со стула и делает шаг вперед. — Цунаде, — признает он, делая свой собственный шаг и тут же снова замирая. С кем-то еще Цунаде списала бы это на нерешительность или на то, что Орочимару не уверен, будет ли она рада его приближению. Но поскольку она действительно знает его, потому что видела во всех возможных состояниях, а затем и в некоторых еще, Цунаде распознает это движение, и ее глаза сужаются. Она бросается вперед и хватает его за локоть, сжимая пальцы так сильно, что он вздрагивает. — Орочимару, — отвечает она с убийственной нежностью. — Кто здесь знает, что ты ранен? Ухмылка Сакумо исчезает, словно стертая с грифельной доски, хватка на плече Орочимару заметно усиливается, и даже маленький мальчик — Какаши, напоминает она себе — наклоняет голову назад под неловким углом, чтобы моргнуть, глядя на нее. — Цуна-да? — с любопытством спрашивает он, все еще держась за шею Орочимару, и Цунаде не может не впечатлиться. Она знает, что детям довольно трудно запоминать имена, если у них нет прямой ассоциации, и Орочимару сказал ее имя при мальчике только один раз. Хотя, конечно, это довольно хорошо объясняет, почему Орочимару позволяет цепляться за себя. Он всегда питал слабость к гениям. Поскольку она — зло и никогда, никогда никому не позволит забыть об этом, Цунаде переводит взгляд своих сверкающих глаз с товарища по команде, чтобы улыбнуться ребенку, прижавшемуся к нему. — Привет, Какаши-тян, — мягко говорит она. — Меня зовут Цунаде. Я позабочусь о твоем новом каа-сане. Он ранен, и я сделаю ему лучше. Орочимару издает звук, подозрительно похожий на фырканье, и Сакумо задыхается. Цунаде едва удается удержаться, чтобы не закатить глаза. Неужели они думают, что ведут себя хитро? Какаши смотрит на нее широко раскрытыми серьезными глазами, и его хватка на Змеином Саннине только усиливается. — Ранен? — повторяет он и оглядывается на Орочимару. — Оро ранен? Цуна-да лечит, — он бросает еще один быстрый взгляд на человека, который его держит, и добавляет голосом, который опасно дрожит: — Пожайста? Черт, немного ошеломленно думает Цунаде. Это очень милый ребенок. Возможно, внимание Орочимару зависит не только от его интеллекта. — Не волнуйся, детеныш, — вмешивается Сакумо, прежде чем Цунаде удается собрать свои мозговые клетки воедино. Его рука все еще крепко и неподвижно лежит на плече Орочимару. — Цунаде-химе вылечит его, обещаю. Так как, кажется, он забыл упомянуть… — Это вылетело у меня из головы, — огрызается Орочимару. — Честно говоря, Сакумо, учитывая обстоятельства, я считаю, что- По-видимому, это неправильные слова. Серые глаза Сакумо становятся жесткими, губы слегка оттягиваются, чтобы обнажить зубы в том, что определенно не является улыбкой. — Верно, — мрачно соглашается он. — Полагаю, мне следует утешиться тем, что ты не настолько привык к покушениям на убийство и саботажу миссий, чтобы просто списать это со счетов- — Что? — спрашивает Цунаде, теперь уже полностью встревоженная. Саботаж миссий? Это означает, что это происходит из Конохи. Кто-то из Конохи активно пытается убить Орочимару, ее друга. Сакумо поднимает глаза и встречается с ней взглядом, и в течение одного удара сердца Цунаде видит, как сильно он заботится о ее колючем гениальном сокоманднике. Видит, как далеко он зайдет и как глубоко готов пасть, как много он готов отдать, чтобы Орочимару был в безопасности. Это заставляет ее немного задыхаться, потому что она знает, как сильно он и Аяме любили друг друга — так же сильно, как она любила Дана, она думает, что может с уверенностью сказать это, и... И Сакумо вновь открыл нечто подобное в Орочимару. Он двигается вперед, даже если казалось, что он никогда не сможет, и он нашел кого-то, кого любит с таким же пылом. У него есть сын и Орочимару, и дом в Конохе, и только на один дикий, отчаянный момент Цунаде задается вопросом, может быть, может быть- — Та услуга, — тихо говорит Сакумо. — Я хочу, чтобы ты вернулась в Коноху и оставалась там, пока не мы не разберемся с человеком, стоящим за этим. Я могу защищать Орочимару большую часть времени, но этого недостаточно. Никогда не бывает достаточно. Он не говорит «пожалуйста» или что-нибудь в этом роде. Он не просит, не пытается торговаться или напоминать ей о проигранном пари. Просто… смотрит на нее, долго и прямо, с сердцем в глазах. Это ни в коем случае не обвинение, но даже так, собственная вина Цунаде подает голос. Ты бросила его, и это случилось. Ты сбежала, не думая о том, как он справится. Тебя не было там, чтобы спасти Аяме. — Я проклята, — умудряется выдавить она, единственный аргумент, который она может хотя бы смутно вспомнить. — Я не могу- Сакумо улыбается ей, легко, но очень тепло. — Я понял, — говорит он с невозможным оптимизмом, — что невезение и тяготы легче всего переносятся, если их разделить с друзьями. И я очень, очень уверен, что мы оба будем более чем счастливы помочь тебе нести это проклятие, Цунаде. Орочимару ничего не говорит, но он смотрит на нее так, как всегда смотрел на Джирайю, когда они были моложе, что-то среднее между осторожностью и надеждой. У Цунаде много качеств, но жестокость — не одна из них. И она не из тех, кто может пренебречь такой явной опасностью для одного из своих лучших друзей. С мягким раздражением она трет лицо руками, а затем резко кивает Сакумо. — Ты выиграл наше пари, — твердо говорит она. — Я у тебя в долгу, и если ты хочешь, я сдержу свое слово. Орочимару, тащи свою бледную задницу в мою комнату и дай мне взглянуть на твою ногу. Не спорь. — Задница! — вмешивается Какаши, радуясь возможности внести свой вклад в разговор, и Орочимару шипит на всех троих одновременно и шагает к лестнице, малыш все еще бодро сидит на его бедре.

***

Путешествовать с Цунаде и Сакумо… странно. Орочимару привык передвигаться с отрядом или даже с Цунаде и Джирайей. Привык двигаться быстро и бесшумно, наблюдать за окружением, оставаться на дистанции и прикрывать периметр. Он никогда не уходил с ними на значительное расстояние, которое не было бы миссией, которое не требовало внимания, заботы и осторожности даже в пределах их собственных границ. Но теперь у Цунаде есть ученица, а Орочимару несет Какаши, и это… другое. Нет периметра, за которым нужно наблюдать, и всякий раз, когда Орочимару пытается уйти назад или вперед — потому что он любит Цунаде, он действительно любит ее, но есть предел тому, сколько запугиваний он может вытерпеть, прежде чем ударить кого-то, возможно, самого себя, — Сакумо остается у него за плечом с видом веселого забвения, которое означает, что он точно знает, что делает и что пытается сделать Орочимару. Как всегда, взгляды Орочимару просто соскальзывают с него, как вода с промасленного холста. Это бесит. (Но в то же время Орочимару подозревает, что он не изменил бы этого, даже если бы мог. Сакумо имеет тенденцию прорастать в человека — даже не как гриб, а скорее как особенно прилипчивый вид мха.) Однако, несмотря на младших спутников, они хорошо проводят время, и они уже на полпути назад в деревню, когда Цунаде ловит свою нерешительную ученицу и объявляет привал на ночь. — О, слава богу, — фыркает Сакумо, падая в траву и растягиваясь на спине. — Я думал, ты как Прелесть и заставишь нас бежать всю ночь. — На других миссиях, — продолжает Орочимару в целях самозащиты, видя, как глаза Цунаде тут же сужаются. Он бросает еще один уничтожающий взгляд на Сакумо. — Несмотря на то, что ты, кажется, думаешь, я в состоянии оценить свои собственные травмы и не усугублять их. Цунаде фыркает, усаживая ученицу на широкий древесный ствол. Девочка — племянница Дана, помнит Орочимару — благодарно улыбается ей, расстегивая сандалии, чтобы потереть ноги. Цунаде садится слева от нее, прямо напротив Орочимару, и задумчиво изучает своего бывшего сокомандника. Задумчивая Цунаде никогда не бывает хорошим знаком. Орочимару занят тем, что расстегивает перевязь Какаши, стараясь не разбудить мальчика, и игнорирует любой ужасно неловкий вопрос, который она придумывает. И действительно, не проходит и десяти секунд, как она тянет: — Прелесть? Я слышала, что многие называют Орочимару по-разному, но так — впервые. Не хочешь рассказать, как это произошло? Орочимару морщится. Конечно, это будет первое, о чем она спросит. Как и следовало ожидать, Сакумо просто смеется, глубоко и свободно, и полностью игнорирует почти отчаянный взгляд Орочимару. Он приподнимается на локтях, улыбается Цунаде и беспечно говорит: — Это было на нашей второй совместной миссии, всего через несколько недель после того, как Орочимару спас мне жизнь в первый раз. Судя по выражению лица Цунаде, от этой истории тоже никуда не деться. — Сакумо... — предупреждает Орочимару в тщетной попытке остановить этот опасный, словно оползень, разговор. Честно говоря, он уже должен был бы знать, что лучше не пытаться, но надежда вечна и все такое. Однако, с легкостью годичной практики и всей инерцией того самого оползня, Сакумо просто продолжает. — Это было задание по убийству, торговец из Страны Молний остановился на горячих источниках на востоке, и Хокаге выбрал нас. Предполагалось, что это будет выглядеть как естественная смерть, поэтому нам пришлось проникнуть внутрь. — Он делает паузу, чтобы ухмыльнуться Орочимару с каким-то нечестивым весельем, которое является его настройкой по умолчанию. К ужасу Орочимару, он обнаруживает, что уже не возражает против этого так сильно, как раньше. — Но как только мы добрались туда, мы узнали, что парень был в номере для новобрачных, поэтому, если мы хотели оказаться рядом с ним, мы должны были занять другой номер для новобрачных. И они поставили печати, чтобы предотвратить хенге, так что эта идея была исключена. Теперь Цунаде так близка к тому, чтобы рассмеяться, что Орочимару не совсем понимает, почему она вообще пытается сдержать смех. Явно не ради его достоинства. — Вы подбросили монетку? — дерзко спрашивает она, ясно вспоминая предложение Орочимару, когда они были чунинами и им нужно было быть командой из двух девочек и мальчика. Конечно, и Цунаде, и Джирайя очень быстро отвергли его идею, и Орочимару более или менее смирился с этим. Джирайя… точно не имеет телосложения, которое может быть скрыто или даже стать смутно женственным под традиционным кимоно. Сакумо улыбается в ответ. — Нет, до этого не дошло. Я подумал, что нам следует нанять кого-нибудь из города, но прежде чем я успел это сделать, Орочимару исчез и появился через два часа, выглядя так, будто его нашли при дворе дайме. Я просто назвал его так, как видел. Прелесть. — Ты всегда очень хорошо мог сойти за женщину, — почти с тоской соглашается Цунаде, глядя на Орочимару так, словно прикидывает, какое платье на него надеть. Орочимару думает, что он вполне оправданно выбирает дальнюю сторону лагеря, чтобы сесть, и смотрит на нее ровным взглядом. — Как тебе известно, — сухо говорит он, — я уже потерял счет тому, сколько раз ты наряжала меня, когда мы были детьми. Цунаде лучезарно улыбается ему, и эта хорошо скрытая искра лукавства, наконец, возвращается в ее глаза. Прошло… очень много времени с тех пор, как Орочимару видел это, и теперь что-то в его груди успокаивается, хотя бы немного. Может быть, Цунаде действительно оправится от смерти Дана. — Во всем виновата твоя мать, — лукаво парирует она. — Если бы она тогда не попросила меня научить тебя вести себя как куноичи… Несмотря ни на что, Орочимару не может сдержать улыбку при воспоминании. — Клан моей матери всегда очень настаивал на том, чтобы мы не ограничивались одной ролью шиноби из-за такой мелочи, как пол, — объясняет он Сакумо, который с любопытством наблюдает за ним. — Особенно учитывая, что мы можем сойти за представителей обоих полов с меньшим трудом, чем большинство. Сакумо задумчиво гудит, приподнимаясь и садясь на траву, скрестив ноги. — Как змеи, — подсказывает он. — Обычно между полами у них не так много различий. Или, по крайней мере, не так много, как у других видов. Они ведь животные твоего клана, верно? Как мои волки. Так много людей в Конохе, шиноби или гражданских, кажется, забыли, что значит принадлежать клану. С некоторыми, как с Хьюгами, Орочимару может это понять, может выделить причину их настороженности к нему. Но другие, такие как Инузука, сбивают его с толку, потому что они так же тесно связаны со своим клановым животным, как и он со своим. Считается, что они происходят от предка, тесно связанного с определенным вызовом, задолго до эпохи клановых войн, не говоря уже о деревнях шиноби, и Орочимару поддерживает эту теорию, хотя доказательства трудно найти. Но люди забывают, что сколько бы поколений ни прошло, черты остаются. У Орочимару всегда была близость к его змеям, которая выходит за рамки связи призыва и призывателя. Манда узнаёт его — и что бы там ни говорил Сакумо, змей никогда по-настоящему не пытался съесть Орочимару, иначе его наверняка не было бы в мире живых. Он повинуется Орочимару, потому что они похожи, потому что между ними есть сходство, которого нет с другими, и никто больше, кажется, не видит этого. Для Инузук, с их дикостью и свирепостью, делается исключение. Мало кто когда-либо делал исключение для Орочимару. Но Сакумо видит. Сакумо знает. Сакумо понимает. — Да, — соглашается Орочимару, как только снова обретает голос, и если он звучит немного хрипло, что ж. Конечно, это можно списать на усталость. — Как и с твоими волками. Клан Хатаке построен на негендерной структуре стаи, не так ли? Главой может быть как мужчина, так и женщина. Сакумо хмыкает в знак согласия, улыбаясь сыну, который все еще спит на руках у Орочимару. — Верно, — подтверждает он, протягивая руку, чтобы убрать несколько серебристых прядей с лица мальчика. — Обычно это супружеская пара, и они решают между собой, кто будет лидером. Это работает на нас. Или, ну, это работало, когда на самом деле был клан. Орочимару чувствует себя… неловко, видя тьму в этих обычно теплых серых глазах. Почти не думая, он протягивает руку и сжимает пальцы на запястье Сакумо, когда тот отстраняется, и сжимает достаточно крепко, чтобы Сакумо взглянул на него с легким удивлением. — Клан все еще существует, — настаивает Орочимару, и хотя он старается говорить ровно, он не думает, что это получается у него так хорошо, как он хочет. — У меня все еще есть клан. Пока мы живы, наши семьи живут в нашей крови, и этого достаточно. Долгое мгновение Сакумо просто смотрит на него с удивлением. Но затем, медленно, его улыбка появляется и распространяется, пока, наконец, не превращается в широкую и яркую. Он поворачивает руку в хватке Орочимару, отстраняясь ровно настолько, чтобы переплести их пальцы и нежно сжать. — Спасибо, прелесть, — тепло говорит он, и в его глазах остается только блеск. У Орочимару перехватывает дыхание где-то глубоко в горле, и он... Сакумо понимает его, и это утешает. И точно так же Орочимару понимает Сакумо, может предложить то же утешение несколькими простыми словами. Может вернуть улыбку Сакумо так, как он никогда не мог ни для кого раньше, и это- Немного нервирует. Но… это хорошо.