Змея в траве, волк у двери

По-видимому, присутствие Какаши действует как своего рода маяк, притягивающий окружающих детей к Орочимару. В конце концов он спит с Какаши, зажатым между ним и Сакумо, у одного бока и ученицей Цунаде — у другого, в то время как Цунаде несет первую вахту. Орочимару понимает, что уже не возражает так сильно, как когда-то. Шизуне очень зрелая, несмотря на то, что ей едва исполнилось десять, и в ней есть некая безжалостность, которую Орочимару может оценить. А еще у нее есть довольно очаровательная склонность к ядам, и как только она узнала, что семья Орочимару печально известна ими, она прицепилась к нему и начала задавать вопросы. Он ответил, и не только потому, что Цунаде ударила бы его, если бы он отмахнулся от девочки. Не только потому, что Сакумо бросил бы на него обиженный, разочарованный взгляд за грубое поведение. Орочимару уже знаком с их реакцией на его далеко не звездные навыки межличностного общения, а Сакумо… помогает. Какаши помогал просто своим присутствием — очевидно, очень трудно найти Орочимару таким же ужасным, как обычно, когда Какаши заплетает его волосы в узлы и оставляет следы еды на его одежде. Люди в деревне теперь относятся к нему лучше, не так быстро отворачиваются и спешат пройти мимо. Это все еще не дом, не то место, где Орочимару предпочел бы быть, если бы у него был выбор. Он остается ради Сакумо, ради Какаши, ради Сарутоби, ради могил своих родителей. Ради долга, который вбивали ему в голову с тех пор, как он научился ходить. Но этого изменения достаточно, чтобы сделать его… безопасным, может быть. Что-то домашнее, если еще не дом. Теперь, возможно, у него будет шанс остаться и ради Цунаде. Сон не приходит, сейчас он даже невозможен, поэтому Орочимару со слабым вздохом вылезает из спального мешка и встает на ноги, стараясь не шуметь. Сакумо слабо ворочается, но больше не шевелится, и двое детей практически мертвы для мира, поэтому Орочимару пробирается мимо них и направляется туда, где его бывшая сокомандница сидит за кругом света от костра, прислонившись спиной к дереву. Цунаде выглядит усталой, насколько Орочимару может увидеть это даже в безлунную ночь. Усталой, измученной и такой невероятно, бесконечно грустной, что у него сводит живот, когда он устраивается рядом с ней. — Если хочешь, — говорит он почти шепотом, — ты можешь уйти прямо сейчас, и я заставлю Сакумо освободить тебя от пари. Цунаде смотрит на него, удивление, а затем сладкая нежность быстро сменяют друг друга на ее лице, и она протягивает руку, чтобы нежно коснуться его щеки. — Спасибо, Орочимару, — тихо говорит она. — Но… я думаю, что не могу позволить тебе сделать это. Это… то, что мне нужно, и то, что я никогда не сделаю сама. Не сделаю, если у меня будет выбор. Ему больно, больно глубоко внутри знать, что она не вернется без принуждения, не вернется в Коноху ради него, Джирайи или Сарутоби, но Орочимару может заставить себя быть понимающим, даже если на самом деле не совсем понимает. Он тоже знал Дана, любил его и одобрял то, как тот явно обожал Цунаде. Орочимару был там, когда команда вернулась в деревню, видел, как Цунаде развалилась на части с потерей человека, которого любила. Он был тем, за кого она цеплялась в ту первую ночь без Дана, перед кем она выплакивала сердце, но... Но Орочимару эгоистичен. Он не хочет понимать, почему она ушла от него, когда он сам пережил такую же потерю в детстве. Когда он был готов поддержать ее, даже если не был уверен, как. Если бы он мог вернуть мертвых к жизни, он бы сделал это. Ради Цунаде он нарушил бы законы перевоплощения, воскресил бы любого, кого смог, лишь бы она больше никогда не плакала. Какой бы ни была жертва, он бы ее принес, потому что не знает другого способа помочь. Но у него нет возможности выразить это словами, поэтому он этого не делает. Невозможно сказать, что он имеет в виду, и сделать это правильно, в форме, которая не оттолкнет Цунаде еще сильнее, поэтому он сохраняет спокойствие и просто кивает. Цунаде смотрит на него так, словно знает, о чем он думает, нежно и немного грустно, и наклоняется, чтобы мягко поцеловать его в лоб. Ее сильные пальцы крепко обхватывают его руку, и Орочимару наклоняется к ней. Она никогда не шарахалась от него, не думала о нем как-то иначе, кроме как о младшем брате, которого нужно в равной мере терпеть и защищать, и поэтому Орочимару показывает свое принятие ее эмоций, принимая ее жесты. Это всегда срабатывало раньше, и он надеется, что она все еще понимает, что это значит, что он не оттолкнет ее. — Прости, что не смогла остаться, — шепчет она ему в волосы. — Это было уже слишком. Я как проклятие, Орочи. Я пожелала им обоим удачи, и они оба умерли. А деревня — она была источником всех их мечтаний, всех их надежд. Я не могла оставаться там, не с таким количеством воспоминаний, таких свежих и болезненных. Не тогда, когда мне не удалось спасти их обоих. — Это я не смог спасти Наваки, — Орочимару удается выдавить это сквозь комок в горле. Он протягивает руку, чтобы коснуться тонкого шнурка на шее Цунаде, ожерелья, которое он сумел вернуть ей, когда миссия превратилась в смертельную ловушку. — Он был под моим командованием. Как командир отделения, я должен был- — Это не так, — Цунаде обрывает его, но ее голос по-прежнему нежен, по-прежнему добр. Ее пальцы смыкаются на его пальцах и удерживают их на месте. — Это была... это была не твоя вина. — Тогда и не твоя тоже, — настаивает Орочимару, потому что это простая логика. — Я присутствовал и нес ответственность. Если ты не считаешь ответственным меня, то не вини и себя. Это было бы- — Глупо? — но она улыбается, хотя глаза у нее мокрые. Орочимару слегка закатывает глаза. — Нелогично, — поправляет он. Цунаде немного смеется, и это победа, дорогая и добытая с трудом. — Ты и твоя логика, Орочи, — бормочет она, убирая прядь волос ему за ухо. — Ну ладно. Наваки… я могу… смириться с тем, что я ничего не могла сделать, чтобы спасти его. Если бы я настояла на решении вопроса с медиками, или если бы мое проклятие- Орочимару злобно шипит, прежде чем успевает остановиться, хотя это уже прогресс, уже шаг вперед. Потому что он в ярости от того, что Цунаде, которая всегда была такой сильной и уверенной, превратилась в суеверную и сломленную женщину. — Нет никакого проклятия, — настаивает он, отодвигаясь достаточно, чтобы встретить ее испуганный взгляд. — Есть совпадения, и есть жизнь шиноби, и есть смерть. Ты не проклята, Цунаде, разве что я тоже. Была ли смерть моих родителей моей виной, потому что я пожелал им удачи перед их миссией? Будешь ли ты считать меня ответственным за это? — Конечно, нет! — Тогда почему ты все время цепляешься за это? Почему ты не видишь, что это была война? Так много людей погибло, Цунаде, потому что именно это и происходит. Вот что значит быть шиноби. Если ты хочешь разрушить это проклятие, — он выплевывает это слово, испытывая отвращение к нему, к своей неспособности сказать это так, чтобы она могла понять, — тогда покончи с войнами. Стань Хокаге и избавь нас от необходимости снова сражаться. Ты умна, Цунаде, очень умна. Ты гений. Но даже ты не можешь управлять судьбой, что бы ты ни думала. Орочимару поднимается на ноги, пытаясь сдержать ярость, прежде чем разбудить остальных, и уклоняется от попытки Цунаде схватить его за руку. Он сейчас не в том настроении, чтобы общаться с другими людьми, он не останется и не рискнет сказать что-то, что может прогнать Цунаде навсегда, потому что он действительно любит ее. Она одна из немногих, кого он любит и может с абсолютной уверенностью сказать это. Но сейчас он не может заставить себя посмотреть на нее. Он крадется прочь от слабого света костра, в самую темную часть тени, и не позволяет себе оглянуться, пока не перестает слышать никаких признаков присутствия своих спутников. Только тогда он заставляет свои ноги остановиться и прислоняется к грубой коре старого дуба, чтобы попытаться восстановить равновесие. Он не должен был кричать на нее. Независимо от того, насколько плохо он относится к людям, он может признать это. Цунаде скорбит, даже спустя три года после смерти Дана. Может быть, так будет всегда. Но это не повод раздражаться, кричать. Орочимару никогда не кричит, но это... Это заброшенность. Это женщина, которая всегда была его якорем, его совестью, женщина, чьи слова и наставления были его моделью взаимодействия с людьми с тех пор, как они встретились, и принятие того, что она бросила его. Она ушла, хотя Джирайя тоже ушел, а у Сарутоби больше не было на них времени, и… И тогда Сакумо нашел его. Сакумо вытащил его из тени, в которой он погряз с тех пор, как она ушла, и поставил лицом к свету. Заставлял его смотреть в лицо собственным недостаткам, а затем двигаться дальше. Сакумо, который не возражает, когда Орочимару отвлекается на свои исследования, но приходит, чтобы вытащить его из лаборатории и заставить поесть. Кто улыбается при виде его, кто доверяет ему Какаши, своего сына, последнего оставшегося в живых члена своего клана. Кто тычет, подталкивает, дразнит и толкает его дальше того, что ему удобно, подталкивает его быть чем-то большим. Если бы Цунаде не ушла, Орочимару, возможно, никогда бы не встретил Сакумо, и он достаточно самосознателен, чтобы понять, что он был бы… менее благодарен за это. Вполне… возможно, что он должен извиниться перед Цунаде. (Познакомился бы он тогда с Сакумо? И даже если бы он это сделал, он, конечно же, не планировал бы действовать так, как он теперь знает, что должен.) И... Сдвиг в воздухе, ощущение неправильности — малейший намек на жажду крови тщательно скрыт, и Орочимару отскакивает от укрытия дерева, машинально выхватывая Кусанаги. Кунай лязгает о плоскую поверхность клинка, вращаясь в тени в то же самое время, как земля дрожит под ним, и Орочимару вскакивает и выворачивается из цепких рук, поднимающихся из земли. В ветвях над ним еще один нападающий, сюрикен уже летит вниз, и Орочимару крутится, чтобы блокировать, даже когда он вводит чакру в свою татуировку призыва. Одно скользящее прикосновение к земле, прежде чем он бросается на шиноби, появляющегося из земли, и низкое, яростное шипение говорит ему, что это сработало. Киехиме проносится мимо него, черная чешуя почти невидима в темноте, и Орочимару плавно меняет направление, прыгая в ветви и шипя ветровое дзюцу. Два человека кричат в унисон, один разорван воздушными лезвиями, а другой под воздействием яда Киехиме, но нет времени злорадствовать. Орочимару прыгает вниз, уклоняясь от вспышки огня, которая почти опаляет кончики его волос, и отбивает меч, который пытается снести ему голову. Сам мечник умирает быстро, теряя свою собственную голову под невероятно острым краем Кусанаги, и Орочимару легко приземляется и разворачивается, ища последние сигнатуры чакр, которые он может- Боль, острая и внезапная, заставляет его вскрикнуть, когда чокуто вонзается в него сзади. Это заставляет его пошатнуться, даже когда звук чешуи, скользящей по опавшей листве, сигнализирует о приближении Киехиме. Мужчина ругается, уворачиваясь, и Орочимару пытается последовать за ним, но голова у него кружится больше, чем следовало бы от одной только потери крови. Яд, думает он, а потом — что это гендзюцу, и не может сказать, что именно. Но он шиноби, и был им сколько себя помнит. Он сражался в войнах, где земля задыхалась от запаха горящей плоти, в битвах, где сам воздух был ядом. Через кровопотерю, истощение и реки крови, а это всего лишь телесная рана и ничего больше. Он стискивает зубы, превращает пошатывание в извилистый выпад и оставляет человека, который ранил его, на милость Киехиме, а сам нападает на последнего оставшегося шиноби. Незнакомец ругается, отступая, но Орочимару достаточно больно, чтобы быть безрассудным, и он следует за ним, нанося удар низко и быстро. Еще одно проклятие, и человек пробует огненное дзюцу, которое освещает ночь. Он хорош в них, слишком хорош, чтобы это могло быть чем-то иным, кроме сродства, и это указывает на уроженца Страны Огня. Данзо, с яростью думает Орочимару, вспоминая отеческую руку на своем плече перед могилой его настоящего отца — вспоминая ненависть, гнев, внезапный прилив понимания, когда тот сказал, что «мы заботимся о своих, Орочимару. Если ты согласишься, мы найдем этого предателя и уничтожим его». Что еще, кто еще это может быть, учитывая все имеющиеся у него улики? Данзо — шиноби Конохи, но к какому еще ответу мог прийти Орочимару? И эти шиноби теперь приближаются к их лагерю. При этой мысли у Орочимару кровь стынет в жилах, потому что, несмотря на то, что они выставили охрану, они не ожидали нападения. Не тогда, когда здесь два Саннина и Белый Клык Конохи. Но что, если бы эти люди наткнулись на спящий лагерь и застали их врасплох? Они бы их убили? Убили Сакумо, чтобы привести Орочимару прямо к Данзо? Убили Какаши, ребенка, который едва может ходить, не говоря уже о том, чтобы защищаться? Рычания чистой ярости, вырвавшегося из его горла, достаточно, чтобы испугать даже Орочимару, но он не позволяет себе этого. Враг спотыкается, отступает назад, когда огонь угасает, и Орочимару бросается прямо сквозь оставшееся пламя, игнорируя резкую боль обожженной кожи, когда он толкает Кусанаги вперед. Человек уворачивается, но прямой выпад — ложный, и, когда человек уклоняется от него, Орочимару поворачивается, его рука превращается в клинок и ударяет его по затылку с такой силой, что он надолго теряет сознание. Вспышка чакры сигнализирует о шуншине где-то поблизости, и Орочимару крутится, поднимая клинок, чтобы перехватить любую атаку. Но от этого движения его голова кружится еще сильнее, он отшатывается назад, пытаясь встать на ноги, и ловит единственный размытый проблеск серебристых волос и широко раскрытых серых глаз, прежде чем все вокруг становится черным.

***

Руки Цунаде дрожат, лицо бледное. Она заколебалась при виде такого количества крови, заколебалась и чуть не осела на землю, но потом Орочимару упал, задыхаясь. Тогда она двинулась, поспешила к нему, ее руки уже светились зеленым, и Сакумо уважает ее за это. Даже восхищается ею, потому что, судя по тому, что сказал Орочимару, ее страх крови был фобией, изнурительной и тяжелой, и она преодолела ее ради Орочимару. Она спасла его, и Сакумо никогда не перестанет быть благодарным за это. Руки Сакумо слегка дрожат, когда он прижимает к себе Какаши, маленького мальчика с широко раскрытыми глазами и молчаливого. Он крепко обнимает сына, зарывается носом в непослушные серебристые волосы, потому что сейчас не может прикоснуться к Орочимару. Он не может позволить Какаши подойти к нему, хотя ребенок и умолял его, потому что Цунаде все еще работает, а Шизуне рядом. Ожоги опасны, даже сильнее, чем колотая рана, а яд опаснее всего, и хотя Орочимару сейчас стабилен, он не был десять минут назад. Лицо Цунаде застыло в суровых, упрямых линиях, непоколебимое и неподвижное, и она все еще не отрывает взгляда от своего пациента. Она что-то бормочет себе под нос, не переставая сыпать ругательствами и мольбами в равной мере. Тело Орочимару исцеляется, но медленно, и лучшее, что может сделать Цунаде — это помочь ему. У них нет оборудования для чего-то более сложного, и нет никакого способа безопасно переместить Орочимару. Единственным, кто знал, что они собираются уйти, был Хокаге. Хокаге и АНБУ, которые были в комнате, когда Орочимару сообщил о своем намерении найти Цунаде. Свободная рука Сакумо сжимается в кулак, и больше всего на свете ему хочется раздавить лицо Шимуры Данзо в лепешку. Он даже не будет тратить на это техники шиноби. Хорошая старомодная драка — практически единственное, что может подсластить его настроение прямо сейчас. Цунаде с коротким вздохом садится на пятки, вытирая лоб тыльной стороной ладони и оставляя на нем короткую полоску крови. Она все еще смотрит на своего бывшего товарища по команде, тяжело и мрачно, но уже не так, как в начале. Сакумо считает это хорошим знаком. — Ты сказал, что хочешь, чтобы я осталась, пока не разберутся с тем, кто нацелился на Орочимару, — говорит она, не поднимая головы. Прищурившись, Сакумо думает, не собирается ли она отказаться от их пари. Не сдается ли, готовясь бежать. — Верно, — отвечает он ровным голосом, хотя все его мышцы напряжены. Именно тогда Цунаде поднимает голову, и когда она встречает его взгляд, ее глаза горят, сверкая чем-то таким, чего Сакумо никогда не видел в ней раньше. Сожаление, думает он, решимость, облегчение, ярость, желание защитить — все это скручено вместе в лезвие раскаленной добела решимости. — Это означает, что вы уже знаете, кто это делает, но пока ничего не можете доказать. Кто это? Сомневаясь, сказать ей или нет, Сакумо снова переводит взгляд на неподвижную бледную фигуру, лежащую между ними. — У нас нет доказательств, — соглашается он. — Но прежде чем мы ушли, Данзо подошел к Орочимару и предложил раскрыть предателя, если Орочимару присоединится к его Корню. Это… — Слишком удобно, — заканчивает Цунаде, кривя губы. Она вздыхает и кладет руку на плечо Шизуне. — Поспи немного, ладно? Сегодня ты оказала мне блестящую помощь. Шизуне просыпается достаточно, чтобы слегка благодарно улыбнуться, но только чуть-чуть. Она, шатаясь, добирается до своей постели, забирается под одеяло и через несколько мгновений засыпает. Какаши тоже клюет носом, хотя ему явно этого не хотелось, и Сакумо крепче сжимает мальчика, старательно модулируя голос: — И Орочимару был… в плохом состоянии, после того как они встретились. Я видел его много раз, но никогда раньше он таким не был. Плотно свернувшись у колена Сакумо, черный призыв Орочимару, добрых четыре метров длиной и такая же злобная, как и ее хозяин, наконец поднимает голову. Сакумо встречался с ней раньше, во время работы и в одном памятном случае, когда Орочимару вызвали на срочную миссию, пока тот присматривал за Какаши, и Сакумо вернулся домой, чтобы найти огромную черную змею, свернувшуюся в кроватке его сына. Она тихая, но наблюдательная, полностью преданная Орочимару, и когда она шепчет: «Место для костей», Сакумо обращает внимание. — Извини? — спрашивает он, потому что, как и его волки, она формулирует вещи в терминах, которые понимает ее собственный вид. Устрашающе голубые глаза, невероятно яркий цвет, который не должен быть найден нигде в природе, смотрят на него, совершенно не впечатленные его непониманием. — Место для костей, — повторяет она, и в ее шепчущем голосе слышится что-то острое. — Там, где вы кладете кости тех, кто пал. Мужчина подошел к Орочимару-сама. Цунаде издает звук, похожий на рык. — Если это правда... если этот ублюдок подождал, пока Орочимару отправится на могилы своих родителей, чтобы поговорить с ним... — она сжимает руку, и Сакумо живо вспоминает рассказы о физической силе Саннина Цунаде. Он морщится. Не то чтобы он симпатизировал Данзо, но… сопутствующий ущерб, вероятно, будет впечатляющим. — Я оставил одного из них в живых, — раздается тихий, но ровный голос, и Сакумо резко опускает взгляд, чтобы увидеть золотые глаза, смотрящие на него, затуманенные болью и анестезией, но все еще проницательные. — Вы нашли его? Сакумо сглатывает, протягивает руку, чтобы взять ладонь Орочимару и осторожно обхватить тонкие бледные пальцы. — Я нашел, — уверяет он, выдавая свою лучшую улыбку. Она бледная и слабая, но он надеется, Орочимару слишком не в себе, чтобы заметить. — Он связан и находится под четырьмя различными печатями, чтобы не потерял сознание. Я уверен, что Хокаге будет более чем счастлив передать его в отдел дознания, когда мы вернемся. Орочимару издает неопределенный звук согласия, его глаза уже снова закрываются. — По-моему, он из Страны Огня, — бормочет он. — Сродство с огнем. Наименее распространено в других странах, и он был обучен стилям катона. Слишком… хорош в их использовании. Сакумо с трудом удерживается, чтобы не закатить глаза. Конечно, Орочимару заметил бы такое, сражаясь в темноте, будучи в меньшинстве, отравленный и истекающий кровью из колотой раны, которая только чудом не повредила жизненно важные органы. Судя по тому, как она качает головой, Цунаде чувствует то же самое. — Спи, — приказывает она ему, нежно прикрывая ладонью глаза. — Мы всего в нескольких часах от деревни. Даже если ты отдохнешь до утра, мы успеем вернуться. — Патруль, — бормочет Орочимару, даже когда его дыхание выравнивается во сне. Когда Цунаде поднимает руку, его лицо спокойно, хотя все еще слегка искажено болью. Цунаде долго смотрит на него, потом нежно вздыхает и снова качает головой. — У нас не хватает людей для патруля, — говорит она. — Параноидальный ублюдок. Но это слово что-то зажгло, и Сакумо моргает, понимая, что он имеет в виду. — Не мы, — поправляет он с мягким смешком. — Он имеет в виду, что сюда направляется патруль. Он помогал составлять расписание, и, если я правильно помню, они должны прийти к нам вскоре после рассвета. Я думаю, что моя прелесть даже нравится лидеру, если это та, о ком я думаю. Цунаде бросает на него оценивающий взгляд, который он не может понять, но просто кивает, вместо того чтобы высказать все, что у нее на уме. — Хорошо, — только и говорит она. — Я не хочу, чтобы Орочимару ходил больше, чем это абсолютно необходимо, и если мне придется привязать его к носилкам, чтобы убедиться в этом, я с радостью это сделаю. — Она протягивает руку, нежно убирая с лица Орочимару спутанные от крови волосы, и тихо вздыхает. — Ты такой ублюдок, — бормочет она так тихо, что Сакумо слышит ее только потому, что его слух лучше обычного. — Я просто прекрасно тонула в жалости к себе, но потом тебе нужно было прийти и все перевернуть. Я даже больше не могу ссылаться на свой страх крови, когда ищу причины быть трусихой. Единственный вариант, который ты мне оставил, — это столкнуться лицом к лицу со всем, чего я стыжусь, со всем, что меня пугает. Это личная мысль, поэтому Сакумо не отвечает, но… он хочет. Ему хочется встряхнуть ее, спросить, почему она не вернулась раньше, даже когда Орочимару так явно в ней нуждался. Но это не его дело, не ему говорить, как бы ни хотелось ее за это отругать. Она вернется, она уже спасла Орочимару, и этого достаточно. Это гораздо больше, чем просто достаточно. — Оро, — внезапно говорит Какаши, снова протягивая руку, и на этот раз он вырывается из рук Сакумо, прежде чем его отец успевает перехватить его получше. Три поразительно уверенных шага приводят малыша прямо к Орочимару, и Какаши падает, чтобы сесть на изгиб локтя, созданный хваткой Сакумо на вытянутой руке Змеиного Саннина. Какаши делает паузу, серьезно глядя на Орочимару, а затем он сжимает руки в кулаки в длинных волосах Орочимару и сворачивается калачиком прямо рядом с ним, явно не желая, чтобы его трогали. Сакумо смотрит на Цунаде, а Цунаде смотрит на него, и оба они борются с улыбками. Усмехнувшись, Сакумо протягивает руку, чтобы погладить волосы Какаши, затем Орочимару, и откидывается назад. — Тебе тоже надо поспать, — любезно сообщает он Цунаде. — Ты потратила много сил на исцеление за короткое время. Я покараулю. На мгновение кажется, что Цунаде готова возразить, но зевок застает ее врасплох, и в конце концов она просто кивает в знак благодарности. — Разбуди меня, если что-то изменится, — велит она, затем неуклюже поднимается на ноги и направляется к своей постели, потягиваясь на ходу. — Да, госпожа, — хихикает Сакумо, но она, кажется, не слышит его, уже устраиваясь рядом со своей ученицей. Он переводит взгляд на Орочимару, думая о сцене, на которую они наткнулись всего несколько часов назад. Кровь и огонь, трупы, сделанные ударами меча, или воздушными клинками, или ядом огромной змеи, и Орочимару, стоящий посреди всего этого, залитый кровью, как своей, так и чужой, злобный холод на его лице и кожа на щеках, плечах и руках, обожженная и покрытая волдырями. Сакумо никогда не забывал, что такое Орочимару — шиноби до самого сердца, расчетливый и любящий кровопролитие и сверх того искусный в убийстве, но… Иногда трудно об этом вспомнить, когда он ругает Какаши за то, что тот жует его волосы, или смотрит на Сакумо с огоньком в этих странных золотых глазах. В такие моменты Сакумо смотрит на него и удивляется, как кто-то в здравом уме может бояться этого красивого, рассеянного, отчаянно преданного человека. И тогда он казался ему нарисованным кровью, стоящим над телами своих врагов, как какой-то забытый бог гнева, и так легко понять почему. Люди боятся того, чего не могут понять, а Орочимару — это все, что человеческий разум не хочет постигать. Он — тьма внутри них всех, призрак того, чем они могли бы стать, если бы ни один тихий голос не шептал «Стоп» в глубине их мыслей. Он — зверь, управляемый чересчур человеческим мозгом, и оттого более жестокий. Он — злоба и насилие с предусмотрительностью и ледяным лезвием у горла, и они уклоняются от него. Любой бы так поступил. В течение многих лет это была единственная сторона Орочимару, которую им разрешалось видеть, независимо от того, что он показывал своим сокомандникам и своему учителю. Потребовались Сакумо и Какаши, чтобы сделать это более очевидным, чтобы выявить эти скрытые грани, и он никогда, никогда не пожалеет об этом. Орочимару — его лучший друг, его якорь, и Сакумо понимает достаточно, чтобы знать, что он является тем же для Орочимару. Он боялся, что ситуация изменится с возвращением Цунаде, но теперь он начинает понимать, что этого не произойдет. Цунаде сломана так, что только она сама может себе помочь, и пока она этого не сделает, она не сможет стать той силой, которая нужна Орочимару. Но Сакумо может. Он был этой силой в течение последнего года, и он вряд ли позволит этому измениться сейчас. Это так же необходимо, как дыхание, чтобы он был нужен, и Орочимару нуждается в нем. Какаши нуждается в нем. И этого достаточно, чтобы он оставался сильным. Он больше не будет колебаться, не с такими ясными мыслями.

***

Звук тихих голосов и ощущение движения поднимают Орочимару из глубин сна, и он открывает глаза, чтобы увидеть зеленые ветви над ним, пятна голубого неба и утреннее солнце, просвечивающее сквозь них. Он лежит на грубых носилках, его несут два шиноби, которых он знает по заданиям, а рядом с ним идет маленькая женщина с длинными каштановыми волосами, бледно-фиолетовые глаза каждые несколько секунд осматривают окрестности. — Тайчо, — вежливо говорит она. — Как вы себя чувствуете? Мне позвать Цунаде-сама? — Хьюга, — отвечает он и снова закрывает глаза, оценивая свое тело. Слабая боль в левом боку и странное отсутствие чувств в правом, что говорит о боли, которая только и ждет, чтобы ожить. — Я в порядке. Нападавшие? Хьюга Химавари смотрит на него сверху вниз, и он не может понять выражение ее лица. — Мы забрали тела, и оставшийся в живых заключен под стражу. По результатам проведенного краткого расследования все они, кажется, несут одну и ту же печать на своих языках, для молчания, я полагаю. Это может помешать нашему расследованию. Это заставляет Орочимару моргнуть, а затем выгнуть бровь. Это, вероятно, имеет меньший эффект, чем обычно, когда он едва может поднять голову. — Расследование? — эхом отзывается он, слегка озадаченный. Хьюга вздергивает подбородок. Она старше его на несколько лет, член главной ветви семьи и довольно хорошо владеет клановым додзюцу, но он мало что о ней знает. — Конечно, — подтверждает она, как будто это оскорбительно — думать о чем-то другом. — Простите, тайчо, но я уже трижды видела, как вас чуть не убили при подозрительных обстоятельствах. На этот раз я думаю, что лучше всего обратиться непосредственно к Хокаге с этими проблемами, так как обращение в отдел внутренних расследований ничего не дало. Орочимару и не подозревал, что она зашла так далеко. Он… не уверен, как правильно реагировать в этой ситуации, и просто кивает: — Благодарю вас. Она вздергивает подбородок в знак признательности, бормочет: «Мы подходим к воротам», когда патруль останавливается и легко прыгает вперед, чтобы встретить охранников ворот. — У нее хорошая голова на плечах, — весело говорит Сакумо, садясь на прежнее место. Какаши спит в своей перевязи, мокрое пятно образуется на рубашке Сакумо под его ртом. Орочимару просто благодарен, что на этот раз не на его волосы пускают слюни. Он издает тихий согласный звук, затем наклоняет голову, чтобы увидеть Цунаде, идущую рядом с Шизуне и тихо разговаривающую со своей ученицей. Она не замечает его взгляда, и Орочимару отворачивается, прежде чем она почувствует его взгляд и налетит на него, как наседка, которой она притворяется. Он устал, хотя это лучший признак того, что он ранен достаточно сильно, чтобы почти исчерпать свою чакру, и сон уже снова затягивает его. — В больницу? — спрашивает он, с трудом выговаривая слова. — Нет, — мягко отвечает Сакумо, и мозолистые пальцы скользят по его волосам. — Цунаде говорит, что все, что тебе сейчас нужно, это отдохнуть и восстановить свои резервы. А зная тебя, ты лучше отдохнешь где-нибудь в удобном месте. Я могу отвезти тебя домой, если ты этого хочешь. — Колебание, осторожное и опасливое, а затем Сакумо добавляет с тенью своего обычного веселья: — Я уверен, Какаши с удовольствием поиграет для тебя в няньку, прелесть. Орочимару думает о своем тихом, одиноком доме, о книгах матери и оружии отца, все еще висящих на стенах, и не может вынести этой мысли. Не сейчас. Ещё нет. Как только он открывает рот, чтобы сказать это, крик обрывает его: — Цунаде! Он заставляет себя открыть глаза как раз вовремя, чтобы увидеть большую фигуру, которая пролетает мимо его носилок, прямо к тому месту, где стоит Цунаде. В нескольких шагах от нее Джирайя замедляет шаг, затем останавливается, и с этого угла Орочимару может увидеть, что он смотрит на нее, выражение его лица — это что-то между тоской, печалью и облегчением. У него перехватывает дыхание, потому что, сколько бы времени ни прошло, он всегда, всегда хотел, чтобы Джирайя смотрел на него, и все же... И все же, снова и снова, как и сейчас, Джирайя проходит мимо него. Раньше Цунаде относилась к обожанию Джирайи как к чему-то, что нужно вытерпеть, или как к чему-то, что можно игнорировать. Но сейчас, когда она оглядывается на него, Орочимару видит в ее глазах осознание, признание и понимание. Она улыбается, бледная и со слезами на глазах, и делает шаг вперед. — Джирайя, — отвечает она, а потом уже тише: — Я скучала по тебе, большой идиот. Джирайя улыбается в ответ, настолько влюбленный, что это больно, как еще одна колотая рана, и делает последний шаг, заключая Цунаде в объятия. Она обнимает его в ответ, прижимается лицом к его плечу и закрывает глаза... Они прекрасны вместе. Так было всегда. Тяжело дышать, думает Орочимару, поднимаясь с носилок. Или, может быть, это рана в боку, ожоги тянутся по коже, как клейма. Агония на мгновение лишает его зрения, голова кружится, но он все равно пытается подняться. Он не может оставаться здесь, не может смотреть, как гибнут все мечты, которые, как он уже и так знал, были безнадежны. Он любит их обоих, он любит, и он знает, что они гораздо лучше подходят друг другу, чем Джирайя для него, но... Но Орочимару — эгоистичное создание, и это никогда не изменится. Чья-то рука ловит его за локоть, удерживает в вертикальном положении, и этой небольшой поддержки достаточно, чтобы рассеять туман в его глазах. Он поднимает глаза и встречает твердый серый взгляд, полный сочувствия и горя, и вместо того, чтобы спорить, Сакумо просто осторожно обнимает его за талию и поддерживает. — Твой дом, — говорит ему Орочимару сквозь наждачную бумагу, забивающую горло. — Если предложение останется в силе. Я бы- «Оценил это», — хочет сказать он, но тихий шепот достигает его ушей, слова, разделенные двумя старыми друзьями, и фраза умирает, не родившись у него во рту. — Конечно, — бормочет Сакумо, и мгновение спустя их уносит вихрь листьев.