Змея в траве, волк у двери

Движение вперед ощущается как выздоровление, как исцеление от какой-то душевной болезни. Оно медленное, устойчивое, хотя часто ему кажется, что он прогрессирует урывками, скользя назад так же сильно, как когда-либо двигался вперед. Первый год — самый тяжелый. Джирайя смотрит на Цунаде так, будто она — буря, ярость и последний луч света в мире, давно превратившемся во тьму. Цунаде все еще оплакивает Дана и, вероятно, всегда будет оплакивать в какой-то части своего сердца, но такое уважение, как у Джирайи, трудно игнорировать. Как будто время, проведенное без нее, немного смягчило более неприятные привычки Джирайи, показало ему, что можно потерять, если он вновь не завоюет ее сердце, и ясно, что Цунаде ценит если не прекращение, то, по крайней мере, ослабление извращенных привычек Джирайи. Она смотрит на него, улыбается и качает головой. Джирайя улыбается в ответ, умудряясь никогда не выглядеть застенчивым, но смеясь над собой так же сильно, как и Цунаде, и даже с расстояния, которое он так тщательно поддерживает, Орочимару видит, что их сердца ближе, чем когда-либо прежде. Цунаде не будет избегать Орочимару, а это значит, что Джирайя тоже, больше нет, и Орочимару никак не сможет ускользнуть от них обоих, когда они решатся на что-то. Он позволяет себе отступить, позволяет им думать, что все прощено и забыто, хотя это далеко от истины. Орочимару хорошо умеет держать обиду, лелея маленькие кусочки злобы, чтобы подпитывать свою боль, и он цепляется за это чувство, за воспоминание о том, как Джирайя прошел мимо него, даже не взглянув, потому что в противном случае он скатился бы обратно в безнадежную, беспомощную любовь, которую он всегда питал к своему сокоманднику. Но Джирайя никогда не смотрел на мужчину дважды, даже на такого, как Орочимару, который легко может сойти за женщину, если нужно, и это всегда было пустой надеждой. Орочимару никогда не обманывал себя, думая иначе, хотя часто желал бы этого. Однако всякий раз, когда боль давит на него, он находит убежище, порт в буре этих нежелательных эмоций. Сакумо всегда ждет, дверь не заперта и дом гостеприимен, всегда готов оказать свою молчаливую — или не очень молчаливую — поддержку, даже если Орочимару никогда не сможет заставить себя попросить об этом. Для него есть стул, стопка текстов о малоизвестных дзюцу, потерянных во время Клановых Войн, чашка чая и широкая, яркая улыбка, которая приветствует его, как только он переступит порог. Какаши смотрит на него, никогда не отворачивается, приветствует змей Орочимару так же, как он приветствует самого Орочимару, и это… хорошо. Незнакомо, даже спустя более двух лет, но сейчас Орочимару находится в такой точке, когда он не может себе представить, как обойтись без этого. (Иногда его пугает эта новая уверенность. Потому что он знает риски, знает цену. Он помнит, как Цунаде уходила из Конохи, помнит тихое «Я останусь с детьми» Джирайи в далекой Аме и помнит, как он сам ломался каждый раз. Слегка, неуловимо, но трещины уходили вглубь, какими бы невидимыми они ни казались. Если Сакумо решит оставить его, Орочимару опасается, что больше не останется даже кусочков его самого, чтобы соединить их вместе. Все, чем он является, превратится в пыль на ветру, а смерть души — это то, что, несмотря на все его знания, Орочимару не в состоянии обойти.)

***

Второй год проходит легче, хотя Орочимару до конца не уверен, ослабевает ли его боль или он просто привык к ней. Цунаде и Джирайя все еще кружат друг вокруг друга, все еще прощупывают почву, но теперь Орочимару может смотреть на них, не чувствуя, что должен вздрогнуть. Он может идти с ними и чувствовать лишь слабое желание убежать, или выполнять задания вместе с ними, а не только смотреть Джирайе в спину со скрытой, обиженной тоской, как он всегда делал. Это… даже хорошо — снова быть равноправной частью триады, как шатающийся табурет, который наконец-то встал на все ножки. Но даже в этом случае он держит дистанцию, не позволяет увлечь себя волной ностальгии, будучи частью Легендарной Тройки. Однажды он уже обжегся, и Орочимару думает, что имеет полное право все еще уклоняться при первом намеке на огонь. Осенью Сакумо отправляется в длительную миссию на юг и возвращается загорелый и ухмыляющийся, полный историй, которыми готов поделиться. Он также приносит маленькую синюю лакированную шкатулку, такую гладкую, что дерево кажется самым лучшим шелком, и когда Орочимару встречает его у ворот с четырехлетним Какаши, Сакумо сразу же вкладывает ее ему в ладонь. — Я подумал, что пришло время для перемен, прелесть, — говорит он, подмигивая, а затем подхватывает Какаши и кружит его с приветственным криком. Какаши, давным-давно променявший любознательную веселость своих младенческих лет на недовольную стойкость, терпит это с долготерпеливым видом пленника, привыкшего к полной потере достоинства, хотя Орочимару знает (и никогда не скажет), что тот проводил время, пока отец был на миссии, хандря и угрюмо бродя по тихому дому. Орочимару некоторое время наблюдает за ними, чувствуя, что мир вокруг него как-то перестраивается, а затем переключает внимание на коробочку. Она легко открывается, показывая пару сережек — серебро и лунные камни с клыками цвета слоновой кости, свисающими под каждым овальным камнем. Они изящны и прекрасны, немного больше и тяжелее, чем серьги-томоэ, которые он все еще носит, и смысл не мог быть яснее, даже если бы Сакумо на самом деле одел его в волчьи шкуры и символы Хатаке. Ты — часть клана Хатаке. Теперь ты наш, говорят они, и Орочимару раньше не думал, что должен чувствовать Сакумо, наблюдая, как Орочимару делит свое время между старыми друзьями и новыми, но это хороший признак того, что этот человек не так самоотвержен, как кажется. Странно, но что-то в Орочимару успокаивает мысль о том, что Сакумо может быть таким же жадным и таким же собственником, как и он сам. Не говоря ни слова, он снимает сережки-томоэ, засовывает их в карман, заменяет их на серьги с лунным камнем и проводит пальцами по острому концу волчьего зуба. Они тяжелые, но вес хороший. То, что он так ясно ощутил разницу с предыдущими, успокоило. Когда он поднимает голову, Сакумо и Какаши наблюдают за ним с забавно одинаковым выражением лица. Здесь есть нотка удовлетворения, грань самодовольства, легкая веселость, обычная у отца, но необычная теперь для сына, и Орочимару приподнимает бровь, глядя на них обоих, отпуская руку от гладкого зуба. Они еще мгновение смотрят на него, потом переглядываются. Какаши решительно кивает. Сакумо ухмыляется. В их молчаливом обмене взглядами мог быть целый разговор, если бы Орочимару смог его прочесть. — Они идеально подходят для тебя, прелесть, — весело говорит Сакумо, перекидывая Какаши через плечо, как мешок риса. Мальчик протестующе вскрикивает, заставляя отца ухмыляться еще шире, а Орочимару закатывает глаза, глядя на выражение его лица. Он делает шаг вперед и спасает Какаши, больше для того, чтобы уберечь себя от обиды, которая последует за этим, чем для того, чтобы пощадить достоинство мальчика, и позволяет ему соскользнуть на землю. Как только он успокаивается, Какаши шмыгает носом, вцепляется пальцами в оби Орочимару и игнорирует своего отца по-настоящему эффектным образом, который Орочимару находит пугающе знакомым. В конце концов, именно так он и ведет себя, когда Джирайя раздражает его сверх всякой меры. Возможно, Какаши проводил с ним слишком много времени в последние месяцы. Сакумо, как всегда добродушный, просто смеется, подходя к Орочимару с другой стороны и обнимая его за плечи. — По-моему, сейчас на мне больше дорожной пыли, чем кожи, — весело говорит он. — Пойдем домой. Я хочу принять душ, а потом съесть то, что не паек. В данный момент я настолько отчаянно нуждаюсь в перемене, что, вероятно, съел бы чью-нибудь горячую сандалию, и я уверен, что вы двое могли бы обойтись без такого позора. Орочимару старательно не упоминает кастрюлю с карри, которая ждет на плите. — Я думаю, мы можем обойтись без сандалии, — мягко говорит он, позволяя Сакумо тащить себя в направлении дома, который каким-то образом стал «домом». — До тех пор, пока ты готов есть там, где тебя никто не видит, я не возражаю. Согласен, детеныш? Какаши будет протестовать против прозвища, если его использует отец. Орочимару же он позволяет это, лишь слегка закатив глаза. — Почему бы и нет, — соглашается он с такой же вежливостью, слегка наклоняя голову, чтобы нижняя половина лица была скрыта шарфом. Это стало чем-то вроде привычки в последнее время, и Орочимару делает мысленную заметку, чтобы предложить вместо этого маску — меньше риска, что враг наступит на конец и задушит его. Сакумо протестует против их нарочитого безразличия с каким-то оскорбленным испугом, скорее преувеличенным, чем настоящим, и его просто игнорируют.

***

Через три года после возвращения Цунаде Какаши поступает в академию вместе с остальными его ровесниками и выпускается в течение года, на самой вершине своего класса. Он гений, шепчутся люди, лучший из своего поколения, и Орочимару слышит их, и выражение его лица становится напряженным. Сакумо одинаково наблюдает за ним и Какаши, видит, как его сын в первую очередь смотрит на Орочимару, всегда оценивает, как воспринимать вещи по реакции саннина, и это согревает его до костей. Вероятно, Орочимару не должен быть чьим-то мерилом, когда дело доходит до социальных взаимодействий, но сейчас он лучше, с Цунаде за спиной и Сакумо за плечом. (То, как он и другие саннины поменялись позициями, тот факт, что даже с его старыми сокомандниками рядом Орочимару в первую очередь тяготеет к новой семье, вызывает улыбку на лице Сакумо каждый раз, когда он думает об этом. Цунаде и Джирайя по-прежнему неотвратимая часть как настоящего, так и прошлого, но при всем том Сакумо — это тот, кого Орочимару сейчас ищет. Он по-прежнему тренируется с другими саннинами, по-прежнему ходит рядом с ними по ночам, чтобы другим двоим не приходилось называть свои прогулки свиданиями, но гораздо больше времени он проводит с Сакумо и Какаши, независимо от того, что они делают.) Независимо от того, насколько легче Орочимару сейчас ходить по деревне, выражение, которое у него появляется всякий раз, когда кто-то шепчет гений, вероятно, является причиной того, что Какаши насмехается над такими словами. Он обидчивый, высокомерный ребенок, отчужденный и темпераментный, но в глубине души Сакумо все еще видит в нем нежность. Она там, тонкая и сдержанная для отца и Орочимару, но все равно присутствует, сколькими бы насмешливыми словами он ни обменялся с вечно веселым Гаем. Никто не знает, что делать с крошечным, раздражительным гением, вечно пренебрегающим всеми, кто не так силен, как двое мужчин, которые его вырастили, и в течение первых нескольких месяцев Какаши курсирует между инструкторами джонинами, в чьих командах не хватает одного человека. Это катастрофа для всех, потому что другие дети часто вдвое старше Какаши и имеют половину его навыков, и даже наставники запуганы им. После того, как третий подходит к Хокаге, отчаянно прося о переназначении Какаши, Сакумо сдается неизбежному и упоминает об этом Орочимару за обедом. — Я просто... я не знаю, что делать, — признается он, проводя рукой по волосам и борясь с желанием потянуть за них. Если он начнет, то, скорее всего, не остановится, пока его голова не станет гладкой, как у монаха. — Он не принимает от меня никаких советов, и я едва ли могу повлиять на то, как другие дети будут относиться к нему, в чем и заключается большая часть проблемы. Они напуганы, поэтому набрасываются, и Какаши утирает им нос, как шиноби. Но от этого становится только хуже, и это не прекратится, пока что-то не изменится. Орочимару задумчиво помешивает свой оякодон, выражение лица задумчивое. — Я часто думал, что было бы, если бы меня в детстве определили в другую команду, — говорит он через мгновение, поднимая глаза и ловя взгляд Сакумо. Внешне он не выглядит обеспокоенным, но Сакумо видит искренность в его глазах. — Или даже к другому джонину-сенсею. И… вероятно, что я бы разочаровался в том, что был так ограничен, и… Он не заканчивает, но Сакумо знает его достаточно хорошо, чтобы понять эту мысль. Орочимару ушел бы, бросил бы деревню и тех, кто его удерживал, и даже если бы он колебался, он все равно ушел бы в конце концов. Цунаде, Джирайя и Сарутоби были теми, кто связал его, дал ему узы, которые он не хотел разрывать. У Какаши никого нет, кроме них двоих. Вздохнув, Сакумо наклоняется вперед, скрещивает руки на столе и устало кладет на них подбородок. В последнее время он выполнял задания одно за другим, учитывая растущую напряженность в отношениях с Суной и Ивой, и это нисколько не помогает его стрессу. Однако, когда он снова поднимает глаза, Орочимару внимательно наблюдает за ним, взгляд золотых глаз остер. — Ты устал, — говорит он, безразлично смотря на еду и откладывая палочки. — Наверное, тебе лучше поспать. Четыре года назад Орочимару никогда бы даже не намекнул на заботу о его здоровье, и тот факт, что он делает это сейчас с такой легкостью, заставляет Сакумо улыбнуться ему. — Я в порядке, — возражает он, снова выпрямляясь в кресле. — Я просто… хотел бы, чтобы у меня было решение. — А может, и есть, — предполагает Орочимару, и Сакумо моргает, не веря своим ушам. Увидев выражение его лица, Орочимару слегка закатывает глаза и встает, наполняя чайник и ставя его на плиту, чтобы нагреть. — Какаши — генин, но он слишком искусен, чтобы оставаться им долго. Как только он станет чунином, ему не понадобится джонин-сенсей, и он сможет выполнять простые задания. Возможно, это самое лучшее решение — мы ждем экзаменов на чунина и оттуда соответственно корректируем наши планы. Он может сдать его, или он может найти команду, с которой сможет работать до этого. В любом случае, мы должны дать ему время. Наши, мы — Орочимару включает себя в их стаю, даже не думая об этом сейчас, и Сакумо лучезарно улыбается ему, не в силах сдержаться. Легкий наклон головы Орочимару показывает блеск серебра, вспышку лунно-белого камня, когда его серьги ловят свет. Он всегда носит их с тех пор, как Сакумо сунул их ему в руки у ворот, и это самое близкое, что Сакумо может сказать о своих намерениях, не подавая формально документов, чтобы сделать его Хатаке. Не то чтобы ему это было нужно — у Орочимару есть свой клан, свое наследие, и Сакумо никогда бы не подумал отнять его у него. Но… доказательство — это хорошо. Ему нравится, как неофициальные символы его клана выглядят на Орочимару, и этого достаточно, чтобы он был доволен, независимо от того, как далеко Орочимару рискует со своими товарищами по команде. — Я думаю, это лучшая идея, которую мы можем придумать, — соглашается он после паузы, когда Орочимару с любопытством поднимает бровь, и он понимает, что молчание слишком затянулось. — Я просто… хотел бы, чтобы это не было так неприятно для окружающих. Чайник свистит, и Орочимару разливает зеленый чай в две чашки. Это резкий, горький, но успокаивающий запах, и Сакумо с благодарностью принимает чашку, которую ему протягивает Орочимару. Он снова занимает свое место, выражение его лица все еще задумчивое, а затем тихо говорит: — Он боготворит тебя. Сакумо снова моргает, застигнутый врасплох, и это вызывает у его спутника слабую, почти лукавую улыбку. Орочимару делает глоток чая, позволяет словам задержаться еще на мгновение, а затем добавляет: — Он хочет быть похожим на тебя, как шиноби и человек. Я думаю, что в настоящее время он так раздражен своими командами, потому что стремится идти тем же путем, что и ты, и быстро подняться по служебной лестнице. Они не позволяют ему, поэтому он видит, что они сдерживают его и мешают его мечте. Это… шокирующе слышать, потому что Какаши сейчас по умолчанию настроен «насмешливо», и даже его отец не избавлен от его острого языка — влияние Аяме, признает Сакумо с некоторой долей горько-сладкой нежности и сожаления. Его жена была тихой и спокойной до тех пор, пока не начинала злиться, и тогда она превращалась в ужасающего дьявола, который мог сбить с ног мужчин в три раза больше нее всего лишь несколькими язвительными словами. — Не смотри так удивленно, — Орочимару снова наблюдает за ним, но на этот раз в его золотистых глазах ясно читается веселье. — В конце концов, ты его отец. Разве не все маленькие мальчики хотят быть похожими на своих отцов? — А ты? — спрашивает Сакумо, охваченный любопытством. Он ничего не знает о семье Орочимару, кроме смерти родителей и нескольких фактов, которыми он располагает о клане в целом. Наступает пауза, осторожная и обдуманная. Орочимару изучает свой чай, проводя пальцами по слабому узору на глазури чашки, а затем медленно наклоняет голову. — Я… полагаю, что да, — признает он и слабо улыбается. — Мой отец не обладал большими резервами чакры, но он был разрушителен на поле боя. Он мог взять три совершенно разных дзюцу и скрутить их вместе в нечто новое, и я всегда восхищался этим. Это было… вдохновляюще. Но, в конце концов, я гораздо больше похож на свою мать. Сакумо видел ее фотографии у Орочимару и признает, что они действительно очень похожи. И внешне тоже, и он не может не усмехнуться при этой мысли, хотя и знает, что Орочимару, скорее всего, воспримет это как комплимент, а не как оскорбление. — Думаю, они оба гордились бы тобой, — говорит он, и взгляд Орочимару выглядит… странно. Не то благодарность, не то раздражение. Там есть немного удивления, что-то вроде вспышки понимания, а потом... Орочимару смеется. Очень тихо, едва слышно, но это, несомненно, смех. Он поднимается на ноги, наклоняясь над столом, и его длинные волосы падают вперед, как тяжелый шелковый занавес вокруг них, когда сухие губы на короткое мгновение касаются лба Сакумо. — Спасибо, — бормочет он, уже отстраняясь, но Сакумо… ошеломлен. Он никогда не получал такого жеста от Орочимару, даже в мыслях не представлял. Он смотрит на него, а тот смотрит на него сверху вниз с чем-то свирепым в его странных глазах, что-то обширное и безымянное, и — вот как это ощущается? Неужели именно так Орочимару всегда смотрел на Джирайю? Или все по-другому, и Сакумо просто дурачит себя, обманывается, потому что… Потому что он сам этого хочет. Но это действительно то, чего он хочет? Прежде чем он успевает спросить себя об этом, прежде чем он может хоть что-то понять из запутанной мешанины эмоций, сковывающих его грудь, Орочимару отступает, поворачивая голову на звук открывающейся двери, раздается раздраженный голос: — Я вернулся. — Детеныш, — приветствует его Орочимару, и тот в ответ на прозвище закатывает темно-серые глаза. — Значит, ты закончил тренировку? — Юхи-сенсей отпустил нас пораньше, — отвечает Какаши, совершенно не впечатленный. Он не говорит, что, по-моему, он собирался встретиться с Хокаге, но, судя по выражению его лица — его части после того, как он стал постоянно носить маску, — это явно предположение. Возможно, и не ошибочное, учитывая последние несколько недель. Только потому, что Сакумо наблюдает за ним, ему удается поймать косой взгляд, который бросает на него Какаши, полсекунды оценивая реакцию отца, прежде чем возвращается к разговору с Орочимару. Но Сакумо все же улавливает это, и он усмехается про себя в ответ, поднимаясь со стула и взъерошивая волосы Какаши. — Ну, может быть, это даст другим ребятам время догнать тебя, — философски замечает он. — Как насчет того, чтобы мы сами немного потренировались сегодня днем, раз уж ты свободен? Давно этого не делали, не так ли? Единственное, что можно заметить, — это краткое расширение глаз Какаши, но предложение все равно получает резкий, почти восторженный кивок; это самая положительная реакция, которую Сакумо видел у него за последнее время, и это печалит его. Но печаль отступает при мысли о дне, проведенном исключительно с сыном, потому что это действительно было давно. — Тогда увидимся сегодня вечером. У меня есть несколько экспериментов, которые требуют моего внимания, — говорит Орочимару, делая шаг назад и отводя взгляд. Это отступление, и, судя по упрямому выражению, мелькающему на лице Какаши, он не более склонен позволить это, чем Сакумо. Видя, что сын с ним согласен, Сакумо ныряет мимо мальчика и обнимает его за талию, подтягивая к себе. — Ты действительно думаешь, что мы позволим тебе уйти так легко, прелесть? — бодро спрашивает он и получает удовлетворение, когда Какаши как бы невзначай засовывает пальцы в оби Орочимару и добавляет свой собственный вес. — О нет. Ты пойдешь с нами. Тренировка для всей семьи. Орочимару раздраженно шипит на них, но не сопротивляется, когда его снова усаживают в кресло. — Я натравлю Ойоцу на вас обоих, — угрожает он, но у Сакумо было достаточно времени, чтобы привыкнуть к его призыву, и он знает, что Ойоцу — самая мягкая из тех, кого обычно призывает Орочимару. Вряд ли это вообще угроза. — Я думаю, что Фую могла бы ее сдержать, — весело возражает Сакумо, усмехаясь при мысли о том, что его самый старый призыв столкнется с белой змеей Орочимару. Волчица ростом с лошадь, такая же холодная и кусачая, как и зима, чье имя она носит, но призыв Орочимару такое же наследие его родителей, как и у Сакумо, и он любит их всех. — Подожди здесь. Я только возьму свое снаряжение, а потом мы пойдем. Мягко фыркнув, Орочимару игнорирует его, переключая внимание на Какаши. — Ты уже поел? — спрашивает он, и тон раздраженный, но выражение лица при этом — едва скрытое недовольное веселье. Какаши мгновение изучает его прищуренными глазами, затем наклоняет голову, явно читая капитуляцию, которую Орочимару никогда не озвучит в открытую. — Куренай принесла нам еду, — он слегка морщит нос. — Ну, что-то похожее. Если вкусы девушки чем-то похожи на вкусы старшего Юхи, Сакумо не сомневается, что это была интересная еда. Он ел с этим человеком на заданиях и может вспомнить отчетливую любовь к осьминогам и васаби и обильное количество спиртного. Сакумо усмехается, направляясь к стойке, где он держит большую часть своего оборудования. Ситуация все еще напряженная, все еще неопределенная. Между народами растет напряженность, между маленькими странами и деревнями вспыхивают пограничные стычки. Есть еще моменты, которые кричат о саботаже миссий Орочимару, хотя и намного меньше, чем раньше. Сакумо просто смотрел на своего лучшего друга и думал, что он прекрасен, и это слово имело более глубокий смысл, чем когда-либо прежде. Но этот единственный день был мирным, единственный момент, разделенный только тремя людьми во всем мире, и Сакумо достаточно знает о мимолетной природе таких вещей, чтобы ценить его всем своим сердцем.

***

Прошло четыре года, и Орочимару понял, что влюбляется в своего лучшего друга. (Думаю, они оба гордились бы тобой, — говорит Сакумо. Они бы гордились тем, кем я стал благодаря тебе, — думает Орочимару.) (Он никогда не говорит ему об этом, никогда не показывает этого, и у него была практика в таких вещах, не так ли? Но Сакумо уже однажды сказал, что он просто не любит мужчин в этом смысле, и это облегчает боль неизбежного отказа, поскольку он слышал это раньше, когда его сердце не было так вовлечено. Кроме того, это не то, что было с Джирайей. Сакумо присутствует, стоит рядом с ним, несмотря ни на что, и даже самые плохие стороны характера Орочимару не могут убедить его сдвинуться. Он укоренен в деревне, привязан к ней несколькими осязаемыми способами, и его глаза никогда не смотрят на горизонт в поисках следующего приключения. Он не влюблен в первого друга Орочимару — более того, все еще предан своей покойной жене — и это увлечение… безопасно. Просто, потому что в данном случае эмоции Орочимару не связаны с соперничеством и напряжением быть гениальным вундеркиндом и шиноби, который им не был. Они друзья, и это все, если не сказать больше. Сакумо — его основа, его опора, но в их отношениях нет подводных течений, которые могли бы так легко перейти в обиду и ненависть. Это легко переносить, настолько легко, что это больше похоже на состояние бытия, чем на страдание, и по большей части Орочимару может выбросить это из головы, что и делает.) Люди шепчутся о войне на горизонте, о том, что Ива накапливает ресурсы, а Суна обучает больше шиноби, чем когда-либо прежде, и всякий раз, когда Орочимару видит Хокаге — лицо Сарутоби морщинистое и осунувшееся, прошедшие годы на нем видны, как никогда раньше. Есть еще миссии, демонстрация силы, которую Коноха могла бы и не устраивать, потому что это первая деревня шиноби и все еще самая сильная, но джонины и чунины выходят толпами, принося как можно больше денег, даже когда задания тихо перетасовываются, пока только самым высокопоставленным джонинам не разрешают пересекать границы Страны Огня. Цунаде и Джирайя с каждым днем становятся все мрачнее, хотя Джирайя хорошо это скрывает, и Орочимару внимательно, настороженно наблюдает за ними, ожидая, как лягут карты. Он уже пережил одну войну и хорошо помнит ее ужас, то, как она измотала их всех до изнеможения и еще сильнее. Он наполовину ожидает, что его товарищи по команде снова покинут деревню, хотя, возможно, это немилосердная мысль, и проводит с ними то время, которое не занято отчаянными тренировками с Какаши и Сакумо. Хотя их и не трогает растущее напряжение, они более невосприимчивы к нему — Какаши, потому что при всей своей доблести он все еще ребенок, и Сакумо, потому что он всегда весел даже перед лицом войны. Так и есть, немного причудливо думает Орочимару, усаживаясь под деревом, скрестив ноги, словно идя по тонкому стеклу. Один неверный шаг непоправимо разрушит его и отправит весь мир по спирали в хаос. Поговаривали о том, чтобы выпускать студентов Академии пораньше. Ускоренное обучение, и Орочимару не уверен, одобряет ли он это. Его команда закончила школу рано из-за мастерства, и, несмотря на то, что он часто насмехался над способностями Джирайи, они не были несущественными. Давить на других детей так сильно, бросать их в ситуацию, к которой они не готовы — это попахивает убийством, и Орочимару не может думать о таком, не представляя Какаши, его безжизненное и искалеченное тело в каком-то далеком поле. Он не очень хороший человек, даже с влиянием Сакумо и сдерживающим присутствием Цунаде. Жадный и эгоистичный, склонный терять из виду человечность. Но, несмотря на все это, Орочимару знает, что он верен до тех пор, пока у него есть для этого основания. И Сакумо, и Какаши дали ему очень много причин за эти годы. Поэтому он предан им, Сарутоби, который всегда смотрел на него как на еще одного сына, Конохе, где он теперь может ходить по улицам без жестокого шепота, преследующего его. Он предан. Он выступает против обучения детей исключительно для войны и игнорирует то, как Сарутоби смотрит на него с удивлением, как холодный взгляд Данзо останавливается на нем с чем-то очень близким к отвращению. «Стройте фундамент», — убеждает он Сарутоби, и в ответ вспыхивает задумчивый взгляд мудрых карих глаз. Коноха — не самая большая деревня, но она и сейчас самая сильная. У них больше джонинов, чем у большинства, больше вундеркиндов, гениев и шиноби, известных во всех Странах, о которых говорят с благоговением. Белый Клык, Саннины, кланы — все они могущественны, все внушают страх. Коноха является домом для двух из трех великих додзюцу, а оставшееся — давно потеряно во времени. У них есть джинчурики Кьюби, сильная куноичи сама по себе, и Намикадзе Минато, которого уже называют одним из лучших, несмотря на его юный возраст. Да, Орочимару опасается войны, но он ее не боится. Нужно что-то очень сильное, чтобы поколебать основы Конохи. Слабый хруст расшатанных камней под гэта заставляет его оторваться от созерцания горизонта, и он поднимает бровь, когда Джирайя подходит к нему с рассеянно-угрюмым выражением лица. Он с тяжелым вздохом падает на землю рядом с Орочимару, прислонившись спиной к дереву. Их плечи соприкасаются, потому что у Джирайи нет чувства личного пространства, и когда-то Орочимару ненавидел бы этот контакт так же сильно, как любил его. Сейчас, однако, это не вызывает в нем ничего, кроме смутной привязанности. Наблюдая четыре года, как Джирайя любит Цунаде, видя, что для него есть нечто большее, чем просто существовать в качестве ненужного третьего, Орочимару двинулся дальше. Это… горько-сладко, возможно, потому что он любил Джирайю с детства, потому что для него все еще нет надежды на эту новую любовь, но, несмотря на это, Орочимару… комфортно в этой новой жизни. Он достаточно жаден, чтобы хотеть, чтобы его любовь была взаимной, но он также достаточно логичен и практичен, чтобы знать, что так и есть, но не так, как он хотел бы. Джирайя и Сакумо оба любят его, и поскольку шиноби привыкают обходиться тем, что у них есть, Орочимару доволен тем, что имеет. Между ними воцаряется долгая уютная тишина, какой не было бы три года назад, которая, как думал Орочимару, уже никогда не будет между ними после того, как Джирайя решил остаться в Аме. Их плечи прижаты друг к другу, и Орочимару поворачивает лицо к теплу солнца, закрыв глаза, чтобы насладиться им. А потом Джирайя говорит: — У тебя сегодня задание, не так ли? Орочимару приоткрывает один глаз, не совсем желая расставаться со своим ленивым моментом, хотя Джирайя выглядит серьезным. — Да, — признает он, хотя это должно быть совершенно секретно и известно только Хокаге. В конце концов, у него был только один секрет от Джирайи, и поблизости нет никого, кто мог бы подслушать. — В Аме. Есть сообщения о восстании против Ханзо, и сенсей ищет союзников, которые могли бы согласиться остановить Суну, если войска попытаются пересечь там границу. Джирайя устало качает головой. — Народ Аме возненавидит это, — бормочет он, потирая лицо. — Они только-только начали налаживать отношения после последней войны, и уже назревает новая… — До войны дело еще не дошло, и, возможно, не дойдет, — логично замечает Орочимару. — Возможно, что-то изменится раньше, чем это произойдет. Наступает еще один долгий момент молчания, и когда он бросает любопытный взгляд на своего спутника, Джирайя наблюдает за ним с легкой, слабой улыбкой на лице. Орочимару приподнимает бровь, и его напарник качает головой, все еще улыбаясь. — Ты другой, Орочи, — говорит он, но его голос звучит тепло. — Ты… Раньше ты хотел войны, потому что это была бы возможность сражаться. Но я слышал, что ты говорил сенсею на той последней встрече, о детях и создании фундамента для будущего, а не о том, чтобы строить быстро и чтобы оно рухнуло на нас. Это... это не то, что ты сказал бы раньше. Это совершенно верно. Он велел Джирайе убить сирот из Аме, в конце концов, предложил это легко и беззаботно, потому что это было логичным решением. Теперь он думает о Какаши всякий раз, когда кто-то говорит «дети», и это скорее затуманивает его суждение. Возможно, в хорошем смысле, если судить по реакции окружающих. Орочимару внезапно задается вопросом, потому что не может ничего с собой поделать, было ли его предложение одной из причин, по которой Джирайя просто не оставил детей. Был ли этот жест вызовом холодному сердцу его товарища по команде? Попытка показать, что не все шиноби Конохи похожи на Орочимару? Он не спрашивает, потому что это единственный вопрос, с которым он может жить, не зная ответа. — Все меняются, — уклончиво отвечает он. Пауза, а затем он тихо вздыхает, потому что он один из тех, кто отдает должное, и в данном случае оно полностью полагается одному человеку. — Сакумо — поистине непреодолимая сила, а я… не тот недвижимый объект, каким когда-то считал себя. Джирайя смеется над этим, беззаботно и свободно. — Я ревновал к нему, — легко признается он, обнимая Орочимару за плечи и прижимаясь к его виску своим. Поскольку Орочимару всегда был хорошим другом, он терпит это, закатывая глаза, что заставляет Джирайю фыркнуть. — Ревновал, — многозначительно повторяет он, как будто Орочимару теряет нить разговора, — потому что я вернулся, а вы с ним так сблизились. Это было похоже на то, что ты заменил меня, и многое из того, почему я избегал тебя, проистекало из этого. Я оставил тебя одного, а потом ушла и Цунаде, и я знаю как ты относишься к Конохе. Это было... Чувство вины, я думаю? И большая часть того, что я был мудаком, тоже. Ему… приятно слышать объяснение, и Орочимару достаточно знаком со своим сокомандником, чтобы знать, что это самое близкое к извинению, что он, вероятно, получит. Он наклоняет голову, молчаливо принимая то, что осталось невысказанным, и улыбка, которая появляется на лице Джирайи, на три части состоит из облегчения и на одну — из благодарности. Он подтягивает Орочимару немного ближе, крепко сжимая, а затем отпускает его, чтобы порыться в оружейной сумке. — Эй, я тебе кое-что принес! — весело говорит он. — Цунаде попросила немного саке, так как я уже был в Стране Риса, поэтому я решил, что куплю сувениры для тебя и сенсея, пока буду там. Орочимару слегка ужасается, потому что у него был опыт с тем, что Джирайя считает подходящим подарком. Но прежде чем он успевает уйти, на его руку ложится рука, прижимая что-то мягкое к его пальцам, и Орочимару осторожно берет эту вещь и опускает взгляд, чтобы изучить ее. Это лента, которую девушки часто вплетают в волосы, гладко-мягкая и глубокого, спокойного оттенка серебра. Орочимару пропускает ее сквозь пальцы, проверяя на прочность. Он не совсем успокоился, потому что Джирайя однажды подарил ему на день рождения полный комплект шелковых бондажей, и он вопросительно поднимает бровь, глядя на своего товарища по команде. Джирайя, видимо, вспомнив не слишком благодарную реакцию Орочимару на прошлые подарки, закатывает глаза в ответ. — Ты завязывал волосы сзади во время тренировок, когда мы были детьми, — фыркает он, обиженно скрестив руки на груди. — Я подумал, что тебе может понравиться возможность попробовать что-то новое, и… — Он замолкает, затем протягивает руку и с выражением легкого, забавного сожаления постукивает пальцем по серьгам Орочимару с лунным камнем. — Цвет совпадает с этим, не так ли? Орочимару не очень хорошо ладит с людьми, но в одно мгновение он понимает, что это. Джирайя предлагает свое согласие, показывая свое одобрение единственным известным ему способом. Простой, тонкий жест, потому что он прекрасно понимает, что Орочимару не изменит свою жизнь, даже если Джирайя не одобрит его, но это все равно принятие, и Орочимару даже не знал, что хочет этого. Но он хочет. Он делает глубокий вдох, затем протягивает руку и скользит лентой под волосы, убирая пряди с лица в низкий свободный хвост и тщательно завязывая его. Джирайя все еще наблюдает за ним, и в его глазах тепло, лицо ясное. Это не та теплота, которую так долго искал и желал Орочимару, но это нежность, удовлетворенность и сложная дружба, построенная годами. Сейчас им почти тридцать, и все эти годы, кроме семи, они провели вместе; такую близость трудно разрушить, какие бы эмоции они ни скрывали друг от друга. — Выглядит неплохо, ублюдок, — хрипло говорит Джирайя, потому что у него, как всегда, аллергия на сантименты. Он хлопает Орочимару по плечу, затем встает и смотрит вдаль. — Если ты...случайно наткнешься на этих троих сопляков в Аме, — говорит он, и хотя он пытается быть непринужденным, у него это не очень выходит, — ты дашь мне знать, как они? Изменить мир — дело не из легких. Я волнуюсь. Орочимару наклоняет голову, и хотя Джирайя отводит от него взгляд, напряжение в его плечах ослабевает. Он не говорит «спасибо», а Орочимару никак иначе не отвечает на просьбу, потому что именно так они и поступают. — Наша команда уезжает на закате. Мы с Сакумо оба уйдем, — говорит он и замолкает. Он осторожно добавляет: — Какаши — умный ребенок. Слишком яркий для многих генинских команд. Если есть проблемы… Улыбка Джирайи легка. Эта просьба тоже остается без ответа, если не считать небрежного пожатия плечами. — Минато сейчас на больничном, — говорит он. — Сломал руку. Мне нужно посмотреть, даст ли ему Хокаге что-то, на чем он сможет сосредоточиться, кроме мечтаний о Кушине-тян. Подручный, чтобы найти ему все эти пыльные свитки, в которые он любит закапываться, может быть, как раз то, что нужно. Это звучит как достаточно хорошее решение для Орочимару, который тихо фыркает при мысли о хмуром Какаши размером с пинту, наполовину погребенного под заплесневелыми старыми свитками. Он встает, проверяя положение солнца, и, прежде чем повернуться, чтобы уйти, смахивает с одежды несколько листьев. — Удачи, Орочи, — говорит Джирайя, тихо, но искренне, и Орочимару слабо улыбается про себя. Это самый осмысленный разговор, который у них когда-либо был, возможно, вероятно, самый долгий с момента возвращения Джирайи, и он чувствует себя… легче от этого. — И тебе того же, Джирайя, — отвечает он, и его сердце совсем не болит, когда он уходит.