Змея в траве, волк у двери

Небо темнеет по мере приближения к Аме, мрачные, тяжелые тучи сгущаются каждый раз, когда Орочимару смотрит вверх. Начинается дождь, прерывистые брызги, которые не помогают ослабить напряжение Орочимару. Оно ползет вверх по спине, напрягая мышцы, заставляя дергаться при малейших звуках, и он даже не может понять почему. Их миссия до сих пор была тихой, без происшествий, и призывы Орочимару не сообщают ни о чем, кроме маленьких животных, шевелящихся впереди них. Сидя, скрестив ноги, у скудного тепла костра, Орочимару смотрит на колеблющееся пламя и пытается выровнять дыхание. Он напряжен, как струна кото, и для этого нет никаких причин. Возможно, это потому, что его последняя миссия в Аме закончилась крахом его мира, но Орочимару не хочет думать, что его так легко напугать. Как бы то ни было, это не похоже на необоснованную нервозность. Он чувствует, что за ним следят, как будто кто-то смотрит и смотрит с тех пор, как они покинули Коноху, хотя он никого не чувствует. Он трогает острый кончик сережки, теребит клык между пальцами и думает. Данзо в последнее время был тихим, что нервирует, особенно когда на горизонте назревает война. О, он сидел на собраниях, давал Сарутоби страшные предупреждения и делал тонко завуалированные замечания о том, что сила Конохи уже не та, что раньше, но Орочимару не может вспомнить, когда в последний раз он действительно видел этого человека, гуляющего по деревне. Возможно, это ничего не значит — Данзо, в конце концов, старик, и вряд ли можно ожидать, что он останется активным во всех отношениях, — но Орочимару… подозрителен. Данзо — ястреб войны. Перед лицом напряженных отношений с Ивой и Суной Орочимару ожидал, что он будет более активен, чем когда-либо, подпитывая разговоры о войне и заставляя каждого шиноби тренироваться изо всех сил. Орочимару заметил его отсутствие и отметил его. Он многое видит, даже — возможно, особенно — когда люди этого не хотят. Он тоже не так легко забывает. Даже сейчас он помнит предложение Данзо присоединиться к его особому отряду, к Корню, и за последние несколько месяцев он отслеживал количество АНБУ в деревне и обнаружил, что около двух дюжин не хватает. Это не крупномасштабная миссия по приказу Хокаге — Орочимару осторожно проверил Сарутоби, стараясь не упоминать о своих подозрениях, хотя глаза его учителя стали настороженно задумчивыми, когда он спросил — и поэтому единственным выводом Орочимару может быть то, что Данзо предпринимает самостоятельные действия. Сарутоби уже давно закрывает глаза на Данзо и его поступки, потому что считает, что они всегда идут на благо деревни, но Орочимару далеко не так доверчив. Он думает о жадных глазах Данзо у могилы его родителей и прижимает большой палец к прохладному изгибу капли лунного камня. Он не ребенок с гиперактивным воображением. Он шиноби, ему почти тридцать лет, он уже участвовал в одной войне и всю жизнь пытался разгадать мотивы людей. Возможно, есть другое объяснение, возможно, он просто уцепился за Данзо как за виновника из-за прошлого опыта с этим человеком, но- — Тяжелые мысли, прелесть, — произносит теплый голос, и Орочимару вздрагивает, когда Сакумо садится рядом. Их колени соприкасаются, когда Сакумо вытягивает ноги перед собой, практически сунув ступни в огонь, и Орочимару чувствует, как у него перехватывает дыхание. Он заставляет себя не реагировать иначе, однако, перестраивает свое лицо в вежливое любопытство и выгибает бровь, глядя на своего друга. Прочитав вопрос в его взгляде, Сакумо усмехается. Он касается подбородком руки Орочимару. — Ты играешь с серьгами только тогда, когда что-то напряженно обдумываешь. Могу я чем-нибудь помочь? Пойманный, Орочимару отпускает лунный камень, слегка огорченный. Он и не подозревал, что его задумчивость так очевидна. — Просто… размышляю, — говорит он, потому что знает: если он скажет что-нибудь еще, Сакумо ощетинится, глаза потемнеют от сдерживаемого гнева, который делает его таким страшным. Он крупный мужчина, даже если не такой широкоплечий, как Джирайя, и его ярость подобна бушующему течению, скрытому глубоко под безмятежной поверхностью реки. Однажды Орочимару уже видел, как он бросился на Данзо в его защиту, но Данзо — опасный человек. Слишком много толчков от кого-то столь могущественного и любимого людьми, как Сакумо, и он надавит в ответ. Однако выжидательное выражение на лице Сакумо говорит ему, что так легко он не отделается. Орочимару закатывает глаза и решает, что может сказать кое-что, если это заставит его отступить. Кроме того, Сакумо — командир его отряда, пока они не доберутся до границы, где Орочимару отделится и отправится выполнять свою собственную миссию. — Кажется, за нами… следят, — говорит он, тщательно подбирая слова. — Ты их почувствовал? Взгляд Сакумо обостряется, и, хотя он по-прежнему расслаблен и ленив, Орочимару внезапно вспоминает о неподвижности змеи перед тем, как она ударит. — Не могу сказать, что заметил, — говорит он, и тон его легок, но слова достаточно тихи, чтобы услышал кто-то еще. Его нечитаемый взгляд на мгновение задерживается на лице Орочимару, а затем он улыбается. — Конечно, ты лучше меня умеешь различать хвосты, — без колебаний соглашается он, и это все еще кажется шоком для Орочимару после столь долгого соперничества с Джирайей, несмотря на то, что он любил его. Сакумо свободен в своих похвалах, в своем нескончаемом восхищении, и каждый раз Орочимару кажется, что из-за этого у него исчезает земля из-под ног. Орочимару делает глубокий вдох, слегка расправляет плечи и старается не наклоняться к теплу Сакумо. Сакумо… смотрел на него, совсем недавно. Украденные моменты, маленькие кусочки задумчивого внимания, затянувшееся чувство медленно возникающего решения. Орочимару не знает, что это значит, но ему интересно. — Я не чувствовал ничего конкретного, — признается он, складывая руки на коленях и переплетая пальцы. — И даже Киехиме не может найти никаких следов наблюдателей, если они там есть. Возможно, у меня просто паранойя. Сакумо выглядит задумчивым, даже когда он протягивает руку, чтобы мягко схватить запястья Орочимару и поднять их на свое бедро. — Если ты говоришь, что чувствуешь что-то, то я в этом не сомневаюсь, — рассеянно говорит он, а затем хмурится, переплетая пальцы с пальцами Орочимару. — Черт возьми, прелесть, у тебя руки как лед. Ты захватил перчатки? Почему бы тебе не подвинуться поближе к огню? Орочимару закатывает глаза, но даже не пытается вырвать руки из хватки Сакумо. Хатаке невероятно теплый против прохлады ночного воздуха, и Орочимару готов признать, что он… немного замерз. Хотя Сакумо, как всегда, преувеличивает, потому что он даже не пытается скрыть тот факт, что он на самом деле гигантская наседка, запихнутая в тело волка. — Но ведь еще даже не зима, — возражает он. — Я не думал, что они мне понадобятся. И я физически не могу приблизиться к огню, не усевшись в него, так что ты извини меня, если я останусь здесь, дворняга. Сакумо только смеется. — Тебе нужно поработать над своими ласковыми именами, Орочимару. Ну же, если ты прелесть, то разве я не могу быть хотя бы красавчиком? Орочимару открывает рот, чтобы ответить язвительно, но теряет дыхание в недостойном визге, когда Сакумо использует хватку на его руках, чтобы затащить его к себе на колени. Он разворачивается, подняв локоть и надеясь поставить этому олуху синяк под глазом, но Сакумо ловко уворачивается, затем обхватывает руками туловище Орочимару, прижав его руки к бокам, и опускает подбородок на костлявое плечо. — Ну вот, — весело говорит он. — Теперь тебе не будет холодно. Орочимару шипит на него в чистом раздражении, извиваясь в объятиях Сакумо, но не в силах вырваться. Он чувствует, как другие шиноби, сопровождающие их, смотрят в их сторону, затем качают головами и продолжают укладывать свои спальные мешки, явно списывая это на выходки Сакумо. Они все его друзья и, очевидно, привыкли к его приступам безумия. Теперь, спустя более чем полдесятилетия, Орочимару тоже должен был бы к этому привыкнуть, но все еще не привык. Иногда он не думает, что когда-нибудь привыкнет, потому что Сакумо отличается от большинства людей. — Я задушу тебя во сне, Хатаке, — шипит он, наконец сдаваясь и позволяя своей борьбе утихнуть. Он, конечно, никогда в этом не признается, но Сакумо прав. Орочимару трудно регулировать температуру своего тела, а холод делает его вялым. С печным теплом тела Сакумо за спиной он, наконец, может почувствовать, как слабая дрожь, которую он отказывался признавать, исчезает, жизнь возвращается в конечности, которые ощущались мертвыми, чего он даже не осознавал. На самом деле, он должен просто отказаться от достоинства любого рода, когда Сакумо рядом. Возможно, в конечном счете так будет лучше для него. Теплое дыхание щекочет его шею, когда Сакумо ерзает, устраиваясь поудобнее и наклоняя голову так, что его щека упирается в плечо Орочимару. Слабая щетина цепляется за волосы Орочимару, и он не позволяет себе вздрогнуть. — Не задушишь, — отрицает Сакумо, веселый, но в то же время абсолютно уверенный. — Да? — Орочимару выгибает бровь, хотя Сакумо этого не видит. — Такая вера в мою добрую натуру, Сакумо. Уверяю тебя, все сходятся на том, что во мне нет ничего подобного. Это приносит ему мягкое фырканье, ощущающееся теплом на его коже. — Ммм, но люди глупы, — замечает Сакумо, и его руки сжимаются вокруг талии Орочимару, когда он снова поворачивается, зарываясь лицом в длинные волосы Орочимару и вытягивая прядь из ленты. Она скользит вперед, когда Орочимару сдвигается, наполовину закрывая лицо Сакумо, но Орочимару все еще видит краем глаза упрямо сжатые губы. — У них никогда не было времени узнать тебя получше, иначе они поняли бы, насколько ты невероятен. Такое ощущение, что его сердце перевернулось на бок, но продолжает биться, словно через него прошел электрический разряд, но без всякой боли. Сакумо, конечно, и раньше говорил такие вещи, но не... так, как сейчас. Не с такого близкого расстояния, когда его руки на коже Орочимару, его рот всего в нескольких сантиметрах от горла Орочимару. Орочимару знает, что это просто обмен теплом, дружеский жест, но… Но глаза Сакумо, когда он поворачивает голову, темные и полные невероятной теплоты, и Орочимару может быть плох в отношениях с людьми, но он хорош с Сакумо. Там что-то ждет, прямо вне их поля зрения, и Орочимару задается вопросом, хватит ли у него смелости сделать этот последний шаг навстречу этому. Если он этого не сделает, то, возможно, сделает Сакумо, и у Орочимару перехватывает дыхание, когда все многочисленные последствия этой мысли поражают его. Доверие, думает он, и в этом нет ничего нового, во всяком случае, в том, что касается Сакумо. Но никогда еще это не казалось таким… вопиющим. Любовь, думает он, и впервые с тех пор, как умерли его родители, это совсем не больно. — Ты дурак, — говорит Орочимару грубым голосом и не может понять, кого из них он имеет в виду. Глаза Сакумо прищуриваются, а улыбка становится невероятно ласковой и знакомой. — Может быть, — соглашается он. — Но тогда я очень, очень удачливый дурак. Это, думает Орочимару, относится к ним обоим. Он осторожно поднимает руку и кладет ее на живот Сакумо. Просто прикосновение, не ласка, не попытка взять за руки или что-то в этом роде, но это больше, чем Орочимару когда-либо предлагал кому-либо, кроме Какаши, который всего лишь ребенок, и поэтому это другое. Это больше, чем он когда-либо думал предложить кому-либо, прежде чем Сакумо вошел в его жизнь. Это вызывает у него смешок, мягкий и теплый, в знак благодарности, и этого достаточно. Орочимару позволяет мгновению продержаться бесконечное количество ударов сердца, прежде чем он толкает Сакумо локтем в живот, бьет его по голове и снова соскальзывает с его колен. В конце концов, он предпочитает сохранить хоть немного достоинства, даже если Сакумо никогда не позволяет ему многого. Поскольку он, несомненно, дурак (по крайней мере, такой же, как и сам Орочимару), Сакумо просто смеется.

***

— Не волнуйся, малыш, Минато тебя полюбит! — весело говорит седой олух, хлопая Какаши по плечу. Какаши шатается от силы удара, затем находит опору и обращает свой самый острый взгляд на бывшего сокомандника Орочимару. — Я не волнуюсь, — говорит он со всей насмешливостью, которую заслуживает это замечание. — Я просто не понимаю, почему меня приставили к джонину, который даже не может остаться невредимым. Джирайя закатывает глаза. Он, вероятно, думает, что это тонко, но Какаши привык к Орочимару, который с таким же успехом мог бы быть олицетворением раздражения, особенно когда Сакумо рядом. — С тобой не заключен договор, паршивец, так что расслабься. Минато просто нужен кто-то, знакомый с библиотекой, чтобы найти для него материалы, и, судя по тому, что Орочимару сказал о тебе, это не будет проблемой. Кроме того, этот ублюдок попросил меня приглядывать за тобой, а это облегчает задачу. Какаши не чувствует абсолютно никаких угрызений совести за то, что резко поворачивается и изо всех сил пинает Джирайю в голень. Раздается вопль боли, и Джирайя отскакивает назад, спотыкается о ножку стула и врезается в стену с сотрясающим землю глухим стуком. Он соскальзывает вниз, хватается за ногу и смотрит на Какаши широко раскрытыми, обиженными, глубоко оскорбленными глазами, но Какаши не дрогнет. Он упирает руки в бока и шипит: — В следующий раз, когда ты назовешь моего Оро ублюдком, я нацелюсь на что-то чуть выше и гораздо более ценное для тебя, понял? — Но... но... он же ублюдок! — протестует Джирайя, затем дергается, чтобы прикрыть пах, когда Какаши угрожающе поднимает ногу. Хорошо. Какаши готов признать, что это в основном правда, когда речь идет о других людях, но все же. — Не надо. Звать. Его. Так. — Ты угрожаешь моему товарищу? Мягкий, сухой голос заставляет Какаши поднять глаза и осмотреться, чтобы обнаружить, что у них есть зритель. Внимательные карие глаза окидывают взглядом сцену — Джирайя на земле сжимает свое фамильное достояние, а тощий шестилетний ребенок нависает над ним — и затем сужаются. Цунаде смотрит на него еще мгновение, потом снова смотрит на Какаши и выгибает бровь. — Да, — вежливо подтверждает Какаши. Может быть, если она обидится на его действия, она утащит его, чтобы наказать, и вместо того, чтобы помогать этому идиоту, привязанному к кровати джонину, он сможет сделать что-то более интересное. Например, отскребать сковородки. Цунаде фыркает, протягивает руку и нежно ерошит его волосы. — Хороший мальчик. Если тебе нужно преимущество, он слаб против акробатики — один ками знает почему, после того, как он столько лет был в команде с Орочимару, но это еще одно доказательство того, что он безнадежен. Какаши запоминает эту информацию для дальнейшего использования, даже когда Джирайя кричит с оскорбленным достоинством и машет руками на блондинку. — Чт... Цунаде! Ты должна быть на моей стороне! Ее ответная улыбка одновременно самая сладкая и самая угрожающая из тех, что когда-либо видел Какаши, и он определенно впечатлен. — О, Джирайя, что произвело на тебя такое впечатление? — затем она снова обращает свое внимание на Какаши. — Я так понимаю, это тебя они взяли в няньки к Намикадзе? — когда он кивает, она вздыхает. — Я как раз шла проверить, как он. Пойдем, я отведу тебя туда. Бросив последний взгляд на Жабьего Сеннина, Какаши следует за ней по коридорам больницы и вверх по лестнице. Ему приходится торопиться, чтобы не отставать от ее широких шагов, но он ценит, что она не пытается замедлить шаг в качестве одолжения ему — он скорее поспешит, чем заставит людей угождать ему, и Цунаде ясно понимает это, если косой взгляд, который он получает, имеет какое-то значение. — Я так понимаю, твой отец и Орочимару в отъезде? — спрашивает Цунаде, открывая пару распашных дверей и придерживая их, чтобы Какаши мог нырнуть внутрь. Она сверяется с блокнотом, зажатым под мышкой, затем поворачивает налево, направляясь по другому слишком белому коридору. — Да, — подтверждает Какаши. — То-сан и Оро выполняют разные задания, но они не могут сказать мне, где именно. Цунаде задумчиво что-то мурлычет. — Что ж, будем надеяться, что твой отец сумеет уберечь Орочимару от неприятностей, даже если это будет очень важно. Если тебе что-нибудь понадобится, пока их нет, Какаши, я буду более чем счастлива помочь. Шизуне всегда пригодится партнер по тренировкам. Требуется усилие, чтобы не поморщиться. Какаши уже несколько раз спарринговал с Шизуне, и ее яды делают тренировки намного сложнее, чем он привык. Добавьте к этому некоторое безжалостное безрассудство, странно похожее на Орочимару, и Какаши был бы более чем счастлив пропустить любые тренировки с участием ученицы Принцессы Слизней. Гай, который, очевидно, идиот, бодро настаивает, что большая часть этого — ревность, вытекающая из того, что Орочимару очень любит эту девушку. Он абсолютно не прав, потому что Какаши не ревнует. — Спасибо, Цунаде-сама, — покорно говорит он, потому что она в первую очередь друг Орочимару, и он будет груб с Джирайей, который иногда вызывает странную меланхолию в Змеином Сеннине, но он не собирается вести себя так же с Цунаде, которая регулярно заставляет его улыбаться. Цунаде бросает на него удивленный взгляд, как будто знает, о чем он думает, а затем толкает одну из дверей, ведущих в холл. Она влетает в комнату, и Какаши плетется за ней, невольно испытывая некоторое любопытство. Он много слышал о Намикадзе Минато от своего отца и от Орочимару, а также от остальных жителей деревни, и знает, что джонин — такой же гений, как он и Орочимару, которого считают лучшим из своего поколения. Какаши боялся этой встречи, в основном потому, что предполагал, что с ним будут обращаться либо как с ребенком, либо как с оружием, и не хотел иметь дело ни с тем, ни с другим, но- Он резко останавливается, ошеломленно моргая из-за открывшейся перед ним сцены, и тщательно пересматривает свое мнение. — Цунаде-сама! — пищит мужчина в постели, покраснев и пытаясь натянуть одеяло до подбородка, что с треском проваливается, благодаря рыжеволосой женщине, сидящей на нем. На мужчине нет рубашки, брюки расстегнуты, а на женщине только повязка на груди и трусики. Нет абсолютно никаких сомнений в том, что они делают, и Какаши слегка прищуривается, хлопая ладонью по глазам. Это гораздо, гораздо хуже, чем в тот раз, когда он нашел Орочимару, спящем на плече отца, а его отец играл с волосами Орочимару, и на его лице была самая глупая, самая идиотская улыбка, которую Какаши когда-либо видел в своей жизни. Тем не менее, Цунаде просто весело говорит: — Кушина-тян. Вижу, тебе наконец-то надоело смотреть на краснеющего девственника Минато. Рыжая смеется. — Оба-сан, ты можешь вернуться через час? Я как раз собиралась снять с него штаны, и мне потребовались недели, чтобы зайти так далеко. Намикадзе Минато, Желтая Вспышка Конохи и широко хваленый гений во всем, что касается дел шиноби, издает сдавленный, булькающий, задыхающийся звук, как умирающая кошка. Какаши рассеянно задается вопросом, избавит ли его сломанная нога от того, что явно будет полумесяцем чистой пытки, потому что он никогда не сможет смотреть на Минато и не видеть этого. — Конечно, — Какаши рискует поднять взгляд, и Цунаде на грани смеха, в ее глазах горит лукавый веселый огонек. — Я как раз собиралась представить Минато генину, который будет помогать ему в течение следующих двух недель. — Она игнорирует жалкий, жалобный, оскорбленный звук, который издает Минато, и продолжает: — Но я уверена, что Какаши уже должен поесть, поэтому я вернусь сюда, когда мы закончим. Не торопитесь. Ухмылка Кушины одновременно лисья и плутоватая. — Не волнуйся, я успею. Минато, прекрати! Просто лежи спокойно. Это твоя собственная вина, что ты даже не можешь взять меня за руку, пока я не начну. — Но... но... почему я снизу? И я собирался подарить тебе розы до того, как... до того, как мы... — жалобно причитает Минато как раз перед тем, как Цунаде выталкивает Какаши в коридор, запирает дверь изнутри и закрывает ее. Цунаде качает головой, глядя на дверь взглядом, в котором смешались нежность и раздражение, а затем поворачивает свою улыбку к Какаши. — Идем, малыш. Давай оставим их в покое. Кушина была сыта по горло застенчивостью Минато в течение нескольких месяцев, я просто удивлена, что это не произошло несколько недель назад. Какаши морщится, клянясь себе, что никогда, никогда не войдет в комнату, занятую Минато, не постучав. Причем очень громко.

***

Леса Страны Огня редеют по мере того, как они приближаются к границе Аме, и к тому времени, когда они добираются до места встречи, от них остается лишь горстка чахлых, полузатопленных рощ. Это обнажение высоких, зазубренных скал, которые образуют достаточно укрытия, чтобы вместить Орочимару, Сакумо и трех джонинов, сопровождающих их. Река в нескольких метрах к западу обеспечивает достаточно звука, чтобы прикрыть негромкий разговор, и Орочимару пользуется этим, раскладывая свои карты в относительной сухости нависающего камня. — Вы знаете свой путь? — спрашивает он, и заместитель Сакумо, Хагане с колючими черными волосами, наклоняет голову. — Аванпост Суны здесь, — говорит он, постукивая пальцем по карте. Ничего не помечено на тот случай, если карты украдут или захватят того, кто их носит, но все они достаточно хорошо помнят инструктаж. — Будем надеяться, что за неделю мы успеем вернуться. Два дня туда, два дня обратно, день, чтобы спланировать и завершить проникновение, и буфер на всякий случай. Орочимару кивает, потому что их миссия намного опаснее. По сравнению с этим он всего лишь дипломатический курьер. — Мы будем ждать тебя, прелесть, — мягко говорит Сакумо, сжимая его плечо. — Тебе не стоит беспокоиться о нас. Ты один остался без прикрытия. Он слегка закатывает глаза, хотя выражение лица теряется в тени, и фыркает. — Кроме того, я вряд ли столкнусь с серьезными угрозами, — замечает он. — Вам нужно будет получить записи о передвижениях войск Суны так, чтобы вас не заметили. Сакумо просто смеется, как он всегда смеется, когда Орочимару проявляет свое вполне оправданное беспокойство. — И все это за один рабочий день, — весело отвечает он и встает. Орочимару следует за ним, наклоняя голову и передавая карту стройной женщине Камизуки. Она салютует в ответ, затем выскальзывает обратно под дождь, двое других джонинов плетутся за ней. — Ты будешь осторожен? — говорит Сакумо, не сводя серьезных глаз со стоящего в проеме Орочимару. — Мне не нравится, что ты уходишь один, но учитывая, что ты знаешь Аме лучше всех нас пятерых- — Ты думаешь, я Джирайя? — Орочимару усмехается, но не может собраться с духом, чтобы произнести эти слова. — Конечно, буду. Мое чувство самосохранения по-прежнему совершенно цело, спасибо. Это вызывает у Сакумо смешок, и рука на плече Орочимару смягчается, обвивается вокруг него, а не сжимает. Это нежное прикосновение, чуть более чем дружелюбное, и Орочимару бросает на него взгляд, а затем снова поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Сакумо. На мгновение они застывают на месте, вес невысказанного между ними, но Орочимару не может найти нужных слов. Тем не менее, нет сокрушительного ощущения давления, как это было, когда Джирайя объявил, что остается в Аме. И Орочимару знает без тени сомнения, что ничто не заставит Сакумо остаться здесь, не тогда, когда Коноха действительно его дом, с узами, которые тянут его обратно, независимо от того, как далеко он уйдет. Он выдыхает, хотя и не осознавал, что задерживает дыхание, и с приливом храбрости, которого не ожидал, поднимает свою руку в ответ. Его пальцы охватывают более широкие пальцы Сакумо, проскальзывают в промежутки между ними и наклоняются вниз, чтобы коснуться его ладони, и Сакумо улыбается. Он слегка сжимает пальцы Орочимару. — Возвращайся целым и невредимым, Орочимару, — тихо говорит он. — Когда вернемся в деревню, поговорим. И вот первый шаг. А может, это просто еще один шаг, и первый был сделан, когда Сакумо встал, закрывая его от удара. Орочимару предпочел бы думать об этом как о последнем. Это… просто еще одна часть того, что у них уже есть, и даже если это не то, что он думает, он примет все. Что угодно, лишь бы сохранить тепло в дымчато-серых глазах Сакумо. — Тогда и поговорим, — соглашается он и заставляет себя сделать шаг назад. — Береги себя, Сакумо. Как всегда, использование его настоящего имени заставляет Сакумо усмехнуться, и он наклоняется вперед, поднимая руки, чтобы обнять Орочимару, может быть, слишком крепко — он практически поднимает его в воздух. Орочимару получает лицо, полное взъерошенных серебряных волос, теплое дыхание, которое пахнет землей и осенью, боль в ребрах, которая эхом отзывается в груди. Затем Сакумо уходит, выскальзывает обратно под дождь и созывает вокруг себя свою команду. Положив руку на холодный камень, Орочимару наблюдает за ним, пока четверо шиноби не исчезают из его поля зрения, а затем обращает свое внимание на окружающую обстановку. Ощущение, что на него смотрят, все еще безошибочно узнаваемо. Орочимару наклоняет голову, оценивая дрожь осознания, ползущую по позвоночнику. Джирайя всегда называл его параноидальным ублюдком, но это не раз спасало им жизнь. Он не позволит себе отмахнуться от этого чувства как от гиперактивного воображения, особенно учитывая то, как большинство его одиночных миссий превращаются в смесь из невезения и смертельной опасности. Но, по крайней мере, в одиночных миссиях Орочимару некого защищать, не за кого отчитываться. Он хитрый ублюдок, змей, способный ускользнуть из любой ловушки, и его наблюдателям давно пора это усвоить. Сделав вдох, он складывает пальцы в печать и вызывает свою чакру. С клубом дыма рядом с ним появляются две идентичные копии, и они втроем выпрыгивают из темной скалы. Клоны направляются на восток и север, но Орочимару берет запад, направляясь к реке. Его двойники пройдут как можно дальше, прежде чем рассеются, держась в тени и двигаясь быстро. Однако довольно хорошо известно, что Орочимару презирает холод и ненавидит сырость. Скорее всего, его наблюдатели сразу же отметут его как клона. И это того стоит, хотя то, что он собирается сделать, заставляет Орочимару поморщиться. Он сбрасывает верхний слой кимоно на берег реки, подтягивается и ныряет. Вода — это ледяной удар, который почти останавливает его легкие, но Орочимару не позволяет себе спасовать. Стиснув зубы, он отталкивается от скользкого дна и поворачивает в стремительное течение, позволяя ему нести себя на запад. «Вот, что я делаю для тебя, Сарутоби-сенсей», — думает он, уже чувствуя, как в легких нарастает боль от задержки дыхания. Все его снаряжение упаковано в водонепроницаемые футляры, и свиток, который он несет от Хокаге к лидеру Акацуки, также надежно уложен. Нет никаких причин, по которым он не может следовать вдоль реки прямо к самой Амегакуре, где, как он слышал, Акацуки устроили себе базу в скалах и пещерах за деревней. Прямо под носом у Ханзо, и в этом есть что-то определенно удовлетворяющее. Орочимару не любит человека, который победил его, Цунаде и Джирайю, даже если это принесло им их титул. Неудача — это то, что ему нелегко принять, и тот факт, что эти Акацуки выступают против режима Ханзо, является еще одной причиной искать союза с ними. Решив, что находится достаточно далеко от любых бдительных глаз, Орочимару позволяет себе ненадолго всплыть на поверхность, делая глубокий глоток воздуха, который кажется практически благоухающим по сравнению с водой вокруг него. Но слишком рано рисковать, чтобы вынырнуть, и со звуком отвращения Орочимару погружается обратно в поток, направляясь к Скрытой деревне Аме.

***

Его первое осознание того, что что-то изменилось, приходит с внезапным потемнением воды вокруг него, плотные земляные берега сменяются твердым камнем, когда течение сужается и углубляется. Орочимару делает паузу, упираясь в зазубренный край камня, и размышляет о том, стоит ли всплыть на поверхность и оглядеться. Он был под водой уже почти полдня, втягивая воздух вокруг себя, чтобы вдохнуть, что является самым неортодоксальным использованием ветряного дзюцу, которое он когда-либо пробовал. Тем не менее, это удерживало его от необходимости раскрывать себя каждые три минуты, что может принести ему только пользу, если он доберется до места назначения незамеченным. Какая-то фигура движется над поверхностью, к ней присоединяется другая, а затем и третья, очевидно, заметив его. Орочимару смиряется с обнаружением, отталкивается от камня и позволяет себе подняться. Как раз перед тем, как он достигает поверхности, в воду опускается рука, без оружия, с открытой ладонью в явном предложении. Орочимару колеблется, но берет ее, почти онемевшими пальцами обхватывая запястье незнакомца. Незнакомец тянет, и Орочимару со вздохом покидает воду, позволяя вытащить себя на гладкий камень у края реки. Он тут же начинает дрожать в почти болезненном тепле воздуха, обхватывая себя руками и пытаясь вернуть жизнь в свои конечности. — Все шиноби Конохи безумны, — произносит ровный голос, и через полсекунды на плечи Орочимару падает толстый тяжелый плащ. Он благодарно наклоняет голову, крепче прижимая его к себе, и смотрит на своих спутников. Двое молодых мужчин: один рыжий, второй — с алыми волосами, и такая же молодая женщина с мечтательным голубым оттенком волос и бумажным цветком за ухом. Знакомые, вплоть до настороженных глаз, внимательно рассматривающих его. — Джирайя шлет вам привет, — удается сказать ему, прежде чем он теряет контроль над собой и его зубы начинают стучать слишком сильно, чтобы говорить. Глаза рыжего мальчика проясняются, на его лице появляется улыбка, и второй мальчик тоже улыбается. Девушка изучает его еще мгновение, затем наклоняет голову в знак признания и поднимается на ноги. — Я найду тебе что-нибудь сухое, — говорит она. — Полагаю, есть причина, по которой ты пытался замерзнуть насмерть? Орочимару обиделся бы, но сейчас ему слишком холодно, чтобы выказать больше, чем легкое негодование. Он натягивает плащ — плащ Яхико, судя по черной ткани и красным облакам — на шею и кивает. — Там были наблюдатели, на всем пути от Конохи до границы Аме. Я думаю, что сбросил их, но не хотел рисковать разоблачением. Река была самым легким путем. Яхико слегка улыбается. — Ну, я не думаю, что кто-то видел тебя, пока ты не вошел в пещеры. Один из наших разведчиков наполнял свой бурдюк водой и, увидев темную фигуру, послал сообщение вперед. Я рад, что ты не враг, потому что это было умно. — Нелепо, — поправляет Орочимару с раздражением. — Я явно слишком много времени провел рядом с Джирайей и Сакумо на свою беду, но я рад, что это сработало. — Если Коноха хочет помочь нам против Ханзо, то и мы тоже, — весело соглашается Яхико, поднимаясь на ноги. — Меня зовут Яхико, но ты, наверное, уже это знаешь. — Мы уже встречались, — неожиданно вставляет Нагато, и Орочимару поворачивается, чтобы встретиться с его нервирующим риннеганом. — Это ты сказал, что Джирайя-сенсей должен просто убить нас и избавить от страданий. Этого не скроешь, и Орочимару знал это, когда принимал задание. Он, может быть, и изменился, но не сильно, когда дело касается внешности. Он наклоняет голову и поднимается на ноги, выдерживая обвиняющие взгляды двух парней. — Да, — соглашается он. — Признаю… просчет с моей стороны. Яхико моргает и хмурится, но Нагато слегка наклоняет голову, размышляя. — Ты действительно так считаешь, — говорит он, и в его глазах мелькает искорка, говорящая о том, что он понимает смысл слов Орочимару — не отговорка, на которую они похожи, но и настоящее извинение, которое он не озвучивает явно. — Ты… уже не тот человек, каким был. — Шесть лет могут многое изменить, — допускает Орочимару, не совсем соглашаясь, но настолько близко, насколько он может позволить себе. Такие вещи носят сугубо личный характер, и у него нет ни малейшего желания разглашать их перед почти незнакомыми людьми. — Ты уверен? — спрашивает Яхико, но смотрит на Нагато, а не на Орочимару. Нагато кивает, не отводя взгляда от Орочимару, который не сводит глаз с него. — Да, — подтверждает он, а затем поворачивается и направляется дальше в горы. — Пошли, Яхико. Орочимару, наверное, нужно поторопиться. Яхико хихикает, идя в ногу с Орочимару, когда они оба следуют за Нагато. — Он властный маленький сопляк, — говорит он нежно, а затем бросает косой взгляд на Орочимару. — Я так понимаю, ты принес хорошие новости? Этого здесь не хватало, так что нам бы не помешало. Орочимару готов поспорить, что так оно и есть; Ханзо — грозный враг, а Акацуки — маленькая организация с возвышенными мечтами. Восхитительно, конечно, но тронутый решительной наивностью, которая в Джирайе всегда вызывала отчаяние у Орочимару, он не может заставить себя высказать свои сомнения. В конце концов, были большие победы и против худших шансов. — Помощь и припасы, — отвечает он. — Коноха предлагает и то и другое в обмен на то, что Аме поставит патруль на границе Страны Ветров, как только ваша позиция будет обеспечена. Попытка патрулировать ее самостоятельно оставила бы Коноху без рабочей силы, и чтобы компенсировать разницу, нам пришлось бы начать выпускать генинов раньше. Это возможно, но Коноха хотела бы оставить это на самый крайний случай. Мягкие шаги прервали Яхико, прежде чем он успел ответить, и Конан огибает угол перед ними, держа в руках комок одежды. — Вот, — оживленно говорит она. — У тебя примерно такой же размер, как у Нагато, так что эти должны подойти. Поторопись и переоденься, пока не замерз. — Разве я не должен быть здесь лидером? — добродушно жалуется Яхико, даже когда поворачивается, чтобы дать Орочимару немного уединения. По нетерпеливому жесту рыжего Конан передает Орочимару одежду и делает то же самое, хотя слегка закатывает глаза. Невольно забавляясь, потому что они очень напоминают ему Цунаде и Джирайю в детстве, Орочимару быстро одевается в темно-серую с бледно-голубой окантовкой одежду. Он натягивает верх кимоно, закрепляя его широким поясом, и чувствует себя в тысячу раз теплее, даже с мокрыми волосами. Он освобождает их от ленты, позволяя свободно висеть, чтобы они быстрее высохли в тепле пещеры, и отступает к Яхико. — Спасибо, — говорит он Конан, склонив голову в легком поклоне. — Я ценю твою заботу. Она слегка улыбается в ответ. — Не за что. Яхико, я думаю, кто-то ждет, чтобы поговорить с тобой в конференц-зале. Нагато был с ним, когда я проходила мимо. Яхико хмурится, между бровями появляются озабоченные морщинки. — Что? Я никого не жду. Ты видела, кто это? Конан слегка пожимает плечами. — Мне он незнаком, извини. Но он был одет как шиноби Аме. Беспокойство нарастает, и Яхико быстрым шагом идет по туннелю. Конан следует за ним, и Орочимару, не колеблясь, делает то же самое. Будущие союзники или нет, больше информации о передвижениях Акацуки может быть только на пользу Конохе. Кроме того, если существует реальная угроза, Орочимару имеет все шансы защитить лидеров Акацуки и оставить их в долгу перед Конохой. Незнакомый с планировкой базы, Орочимару на несколько секунд отстает от Конан, когда она ныряет в комнату, и он подходит как раз вовремя, чтобы услышать знакомый голос, говорящий: — Я Канзо, верный друг Ханзо Саламандры. Он попросил меня прийти, чтобы протянуть руку дружбы Акацуки в попытке принести мир в эту страну. Ярость, пронзающая Орочимару, почти застает его врасплох. Он врывается в комнату, пролетая мимо Конан, и когда встает между новоприбывшим и тремя членами Акацуки, он с явным удовольствием наблюдает, как лицо мужчины застывает от шока, его рот открывается на полуслове. — Правда? — вкрадчиво спрашивает Орочимару, выпрямляясь во весь рост и устремляя прищуренные глаза на незваного гостя. — Тогда могу ли я предположить, что, отказавшись от своего имени, ты отказался от всех притязаний на свое положение шиноби Конохи, Шимура Данзо? Рот Данзо кривится в рычании, и он отступает назад, положив руку на сумку с оружием. — Орочимару, — выплевывает он и замолкает, явно пытаясь взять себя в руки. Еще мгновение, и когда он снова встречает взгляд Орочимару, на его лице появляется вежливое удовлетворение. — Как удобно. Будет просто удалить тебя из картины здесь, без твоих сторожевых собак. Ты становишься занозой в моем боку, мой мальчик. Движение рукой, и замаскированные фигуры в черном выскальзывают из тени одна за другой. Орочимару прищуривается, но легко понять, кто они. Корень Данзо, пропавшие АНБУ — их меньше, чем должно быть, так что Данзо либо разделил группу, либо уже потерял добрую половину. — Я уничтожу тебя, — шипит он достаточно громко, чтобы его услышали. — За это, Данзо, за все остальное я тебя уничтожу. Данзо добродушно улыбается и поднимает руку. — Ты можешь попытаться, мой мальчик, но в тебе нет света, как бы ты ни притворялся. И только свет может уничтожить корни, которые растут во тьме. — Он щелкает пальцами, и АНБУ Корня атакуют как один. Орочимару не ждет более откровенного сигнала. Он вызывает свою чакру, вытаскивает Кусанаги и бросается на Данзо.