Змея в траве, волк у двери

Скорость и хитрость Орочимару всегда были его величайшими достоинствами. Цунаде всегда была сильнее, ее резервы больше, а Джирайя обладает большей выносливостью, большей грубой силой. Его гениальность — это то, что выделяет его, что позволяет ему быть на три шага вперед, чего не делает даже его физическая доблесть. Данзо опытен, хитер и умен, но он не гений. Он отчаянный человек, вся его ложь выставлена на всеобщее обозрение, и если он не сумеет победить Орочимару, то тот с превеликим удовольствием втопчет его доброе имя в самую глубокую грязь, какую только сможет найти. Из-за этого Данзо встречает атаку лоб в лоб, даже когда его агенты Корня движутся, и в нем есть спокойная ярость. Даже в этом Орочимару понимает. Даже в этом Данзо все еще верит, что он прав. Выпад — это финт. Орочимару разворачивается в последний момент, чакра вспыхивает и аккуратно скользит под кунаем Данзо. Мимолетное прикосновение его руки к каменному полу, и сила вздымается, дым поднимается к потолку. По его следу поднимается огромная фигура, темная и зловещая, и Орочимару даже не нужно выкрикивать приказ, прежде чем Манда набросится на него. Корень рассыпается перед огромной змеей, отступая, чтобы перегруппироваться, и Орочимару ухмыляется в лицо Данзо, когда он уклоняется от очередного удара. — Неужели ты действительно хочешь выступить против меня, старик? — он издевается и проносится мимо Данзо в вихре позаимствованной одежды, которая почти скрывает лезвие Кусанаги. Данзо отвечает скользящим блоком, его кунай скользит по плоской поверхности меча со звенящим скрежетом, и когда они расходятся, лицо старейшины становится маской решимости. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы сохранить силу Конохи, — решительно говорит он. — Я думал, ты многообещающий, Орочимару. Разве ты не видишь, что мы становимся слабыми, застойными? Другие деревни борются за власть, а Хирузен позволил Конохе исчезнуть. Но это может измениться. Ты могущественный шиноби, мой мальчик, величайший из своего поколения. Позволь мне помочь тебе, и ты сможешь стать Хокаге. Вместе мы сможем показать миру, почему Коноху нужно бояться. Возможно, когда-то Орочимару принял бы это предложение. Когда-то он мечтал стать Йондайме, чтобы Сарутоби и все остальные в деревне признали, насколько он искусен, насколько важен и ценен. Но при всем том, что это хорошая мечта, она принадлежит ребенку. Маленькому, потерянному, одинокому мальчику, который никогда не понимал, почему все его боятся. Мальчику, чьи единственные хорошие воспоминания были о его добрых родителях, его сильном сенсее и его верной команде. Власть заманчива, потому что власть всегда заманчива. Данзо знает, что предложить, что сказать. Он знает слабости Орочимару, его давние мечты и все темные, сумрачные уголки его души, которые он никогда не позволял видеть другим. Но Орочимару, которого знает Данзо, все тот же преданный, злой человек пятилетней давности. Как и прежде, Данзо переоценивает его, переоценивает его жадность к знаниям и отсутствие морали, его неспособность быть чем-то большим, чем оружие. Возможно, даже сейчас Орочимару — не что иное, как меч, предназначенный для того, чтобы владеть им, и мало для чего другого. Возможно, у него нет будущего в Конохе, потому что разум, однажды измененный, может измениться снова. Возможно. Но он — меч, который разрубит руку, пытающуюся владеть им. Он — меч, которым владеют только те, кого он выбирает, и, как ему много раз говорили Сакумо и Джирайя, Орочимару — упрямое, особенное, субъективное существо. Есть только горстка людей, которых он называет друзьями, и еще меньше тех, кому он доверил бы всего себя. Только несколько, и один из них уже почти умер по приказу Данзо. Не раз даже, и Орочимару никогда, никогда не был человеком, который способен простить и забыть. — Я понял, — мягко говорит Орочимару, — почему именно Конохи следует бояться. И вовсе не по тем причинам, за которые ты цепляешься, Данзо. Но ты трус, прячешься в тени, играешь в свои игры и говоришь себе, что это на благо деревни. Скажи мне, как больно видеть, как Сарутоби бесстрашно идет на свет, встречая смерть за свои убеждения, в то время как ты цепляешься за темноту, как какой-то безглазый ползучий червь, слишком напуганный смертью, чтобы даже подумать о том, чтобы нарисовать мишень на собственной спине? Колкость попадает точно в цель. Орочимару видит, как Данзо осознает ее, видит, как она проскальзывает сквозь защиту и зарывается вглубь. С его стороны это было всего лишь предположение, мысль и догадка, в которых он никогда не ожидал найти зерно истины, но теперь он видит, что так оно и есть. Данзо боится смерти, обижается на Сарутоби за его откровенную храбрость, и это трещина в броне Данзо, которую Орочимару более чем готов использовать. Он уклоняется от очередного колющего выпада, проскальзывает размытым пятном по краям дзюцу косящего ветра и перемещается за Данзо слишком быстро, чтобы тот мог поспеть за ним. — Трус, — снова шипит он, только чтобы увидеть, как старик ощетинивается. — Ты прожил свою жизнь в тени великих людей, Данзо, но теперь тебе некуда бежать. Это правда. Есть только один вход в пещеру, и Яхико стоит перед ним, борясь с парой шиноби Корня и смеясь, как будто это очень весело. Конан — это вихрь бритвенно-острой бумаги слева от них, Манда сбоку от нее и рвет одетые в черное фигуры с кровожадным ликованием. По ту сторону пещеры Нагато внушает благоговейный трепет, сила риннегана почти полна, и между ними четырьмя девять шиноби — даже АНБУ, обученные самим Данзо — не представляют большой угрозы. Спасения нет, во всяком случае, для человека столь явно вероломного. Ветер снова воет, невероятно острые клинки возникают из ничего, и Орочимару уворачивается, высоко подпрыгивая и легко приземляясь, а затем набрасывается с косящим ударом. Данзо падает назад, но наносит новый удар, на этот раз пригоршней кунаев, которые глубоко вонзаются в камень, когда Орочимару уклоняется. Проблеск света — достаточное предупреждение, и он отскакивает назад, едва успевая, когда проволока ниндзя летит к нему, опасно изгибаясь. Орочимару пользуется возможностью отступления, выигрывая время, чтобы поднять руки, и выплевывает электрическое дзюцу, которое опасно потрескивает в полете. Данзо скользит в сторону, бросаясь вслед за удаляющимися шагами Орочимару, и рывок его запястья отправляет в полет еще три куная. Орочимару достаточно легко парирует первый удар Кусанаги, уворачивается от второго и ловко перепрыгивает через третий, приземляясь в перекате, который возвращает его на ноги прямо внутри защиты Данзо. Он набрасывается, ударяя клинком как раз в тот момент, когда Кусанаги блокирует правую руку Данзо, и старейшина едва успевает увернуться. Потрескивание чакры вокруг руки Орочимару, печать, удерживаемая в ожидании, затихает, и он чертыхается, бросаясь назад. — Последний шанс, мой мальчик, — жестко предупреждает Данзо, хотя Орочимару видит морщины вокруг его глаз и обветренные черты. Он уже не так уверен в себе, как несколько минут назад, и на языке Орочимару уже ощущается вкус победы. — Присоединяйся ко мне или потеряешь все. Это, по крайней мере, заставляет Орочимару остановиться, изучая мужчину прищуренными глазами. — Ты ничего не знаешь, если думаешь, что можешь угрожать мне, Данзо, — усмехается он. Темный взгляд останавливается на нем, светясь надменным триумфом. — Ты сделал себя таким же слабым, как и Коноха сейчас, — усмехается Данзо. — Сентиментальность перед властью, романтизм перед силой. В этом нет будущего. И если я должен низвергнуть мир в хаос, чтобы создать в огне более сильную деревню, пусть будет так. Именно окончательность этих слов поражает Орочимару сильнее всего — они говорят о чем-то уже сделанном, о поступке, который нельзя вернуть. И есть только один человек, который доводит Орочимару до сентиментальности, один человек, который сделал его слабым в глазах Данзо. Один человек, который уязвим, который вне досягаемости Орочимару и находится там, где смерть может найти его слишком легко. — Что ты сделал? — шипит Орочимару, и от кого-то другого это, скорее всего, было бы отчаянием, недоверием. Однако в устах Орочимару эти слова звучат не иначе как яростно. — Ты бы зашел так далеко? Данзо вздергивает подбородок, и убежденность в его взгляде почему-то пугает куда больше, чем любое извращенное безумие. — Я бы так и сделал, — просто отвечает он. — Все, что должно быть сделано, на благо деревни. Я сделаю ее сильной, способной противостоять угрозам, которые шумят на ее границах, и если для этого потребуется война, я организую ее. Сакумо, думает Орочимару, остро и ясно понимая. Сакумо. Отсутствующие АНБУ Корня. Суна. Я понимаю, но как бы мне хотелось этого не делать. Даже если двигаться на самой высокой скорости, уже нет никакой надежды догнать Сакумо. Прошло почти двадцать четыре часа с тех пор, как они расстались, и они находятся по разные стороны Страны Дождя. Если Орочимару уйдет сейчас же, побежит без остановки, он может успеть к самому концу миссии, но это оставит его измученным и на грани краха, отнюдь не полезным. При всей своей силе, при всей своей гениальности Орочимару беспомощен. Он не может спасти Сакумо. Но если в мире есть хоть какая-то справедливость, он схватит Данзо и притащит его обратно к Хокаге в цепях. Сакумо тоже силен. Мало что может навредить ему, когда он перестанет сдерживаться, и Орочимару знает, что чтобы благополучно вернуться домой, Сакумо сделает именно это. Он может верить. Это болит, горит, но Орочимару не позволит себе дрогнуть. Решимость толкает его вперед, ветер встречает ветер, когда Орочимару встречает дзюцу Данзо, даже не глядя. В каждом бою есть ритм, предсказуемость в поведении даже наименее предсказуемого противника, и Орочимару достаточно гениален, чтобы увидеть это всего за несколько минут. Больше всего на свете Данзо — это шпион, проныра, убийца. В каждом шаге вперед есть финт, в каждом отступлении — парирование и неверное направление. Он делает выпад кунаем, пряча в движениях ветровое дзюцу, и Орочимару приходится пригнуться и перекатиться под ним. Он подходит с Кусанаги в руке, и Данзо ждет, нанося хлесткий удар, нацеленный ему в висок. Еще один бросок, поворот, и Орочимару прижимается к полу, взмахивает мечом вверх по размытой дуге и едва не сносит ногу Данзо, когда тот отступает. Раздается крик, брызжет кровь, но Данзо не колеблется. Он ударяет снова, на этот раз сильнее, и лезвие окаймлено размытой остротой ветровой чакры. Острие меча разрывает бок Орочимару, оставляя след жгучей боли, но он не обращает на это внимания и продвигается вперед со всем упрямством, которому научился за пять лет ходьбы рядом с Сакумо. Это кусает гордость Орочимару, бросая вызов его собственной стихии. Джирайя — это огонь, а Цунаде — земля, и хотя у Орочимару есть некоторый навык с последним, по крайней мере, он всегда намного лучше владел фуутоном. Прошли годы с тех пор, как кто-то мог сравниться с ним, годы и целая война, и видеть, как Данзо делает это сейчас, раздражает. Орочимару здесь гений, а Данзо — трус, и эта борьба начинает ощущаться явно односторонней. С рычанием Орочимару перекатывается на ноги, левая рука образует печать. Ветер воет, рычит, как умирающий зверь, даже когда он следует за ним, бросаясь прямо перед Данзо, когда тот пытается оправиться от внезапного нападения. Крутящийся поворот, скользящий мимо кончика усиленного чакрой куная, и Орочимару набрасывается, вкладывая в это движение столько своей силы, сколько может. Клинок Кусанаги невероятно острый, он лишь несколько раз сталкивался с чем-то, что не мог разрезать, и, судя по выражению лица Данзо, он это прекрасно знает. Он чертыхается и пригибается назад, одна рука поднимается с жужжанием чакры, но Орочимару вовремя распознает парализующую печать, подпрыгивает, переворачивается и легко приземляется на слепой стороне Данзо. Данзо встречает его следующий удар прямо, поворачивая Кусанаги в сторону кунаем против плоской поверхности клинка, и фыркает, что очень близко к разочарованию. — Ты слаб, мой мальчик, — снова говорит он, качая головой и отступая назад. Его защита не ослабевает, но выражение лица становится сострадательным. — Сарутоби так плохо обошелся с тобой. Я уже говорил тебе однажды, не так ли, что Корень может сделать тебя великим? В тебе есть такой потенциал, в твоем уме и твоей силе. Видеть, как ты тратишь время, идя по этому безответственному пути, мне очень больно, Орочимару. Орочимару фыркает, взмахивая мечом, чтобы стряхнуть несколько капель крови с лезвия, пока он медленно и неторопливо кружит. Битва вокруг них затихает, последние несколько АНБУ Корня падают перед союзом трех лидеров Акацуки, но Орочимару не тратит на них своего внимания. Если один из них не позовет на помощь, он будет считать, что у них нет никаких проблем. — Безответственно? — эхом откликается он, забавляясь этой мыслью. — О нет, Данзо, ты ошибаешься. Выбор, который я сделал, не самый глупый. Идти по дороге, на которую ты меня ставишь, предать все, чему меня научили мой учитель, мои товарищи по команде и Сакумо, — это было бы безответственно. Следовать за тобой, когда я знаю, что это закончится только моей смертью или моей жертвой, когда Сарутоби поймет твой заговор — это было бы безответственно. Позволить тебе вслепую вести Коноху на войну, пожертвовать сотнями только для того, чтобы доказать свою правоту и раздуть свое эго — тоже безответственно. Но сейчас я верен себе. Я не дрогну, и все твои сладкие слова не заставят меня, Данзо. Никогда. Он не ждет ответа Данзо, но делает выпад, Кусанаги поднимается и ярко вспыхивает на свету. Данзо усмехается, отступает на шаг, два... За ним поднимается темная фигура, полуночно-черная, толще человеческой ноги и вдвое длиннее Орочимару. Она делает выпад, слишком быстро, чтобы увидеть, и длинные, сверкающие клыки глубоко вонзаются в горло Данзо. Киехиме отступает, затем наносит новый удар, а затем еще раз, прежде чем Данзо успеет хотя бы пошевелиться, чтобы защитить себя. Орочимару с легкой ухмылкой останавливает свой выпад, плавно убирая меч в ножны. — Спасибо, моя дорогая, — говорит он своему призыву, и она тихо шипит от удовольствия, сворачиваясь в клубок на краю тени, в которой раньше пряталась. Ее электрически-синие глаза устремлены на Данзо, следя, как тот колеблется. Его лицо побелело до костяной белизны, а глаза остекленели. От яда Киехиме никуда не деться, если только у тебя нет исцеляющего фактора джинчурики, а Данзо, несмотря на все свое высокомерие, всего лишь человек. Орочимару без жалости наблюдает, как он колеблется, спотыкается на один шаг вперед, а затем падает с предсмертным хрипом. Гений Орочимару всегда выделял его, позволял думать на три шага вперед. Это было просто — вызвать Киехиме, когда он вызвал Манду, и она достаточно хорошо знакома с его боевым стилем, чтобы знать, что нужно держаться в тени, пока он не откроет ей путь. Данзо считал себя правым; он не собирался упускать возможность убедить в этом Орочимару. И как только Орочимару предсказал это, было достаточно легко заманить старейшину в ловушку. Он победил, но с беспокойством за Сакумо, тяжело давящим на язык и пронизывающим сердце, трудно относиться к этому как к победе. Беспокойство ожесточает его. С тихим шипением он поворачивается на каблуках, острое ветровое дзюцу вырывается из его пальцев и обезглавливает одного из АНБУ Корня, все еще сражающегося с Яхико. Рыжий с визгом отскакивает, но Орочимару не обращает на него внимания, шагая через комнату, чтобы схватить последнего оставшегося нападающего за горло. Он швыряет тяжелую фигуру в стену, срывая фарфоровую маску, чтобы обнажить бледные черты, которые могут принадлежать только Яманаке, а затем рычит, источая жажду крови: — Скажи мне! Шиноби давится, его руки царапают руку Орочимару. Он пытается ударить, пытается сформировать ручную печать, но Орочимару прижимается слишком близко, чтобы ударить, хватает его правую руку, когда она поднимается, и хладнокровно ломает ему запястье. Потому что он АНБУ, потому что он Корень, он не кричит, но его лицо становится на три тона бледнее, и Орочимару обнажает зубы в дикой угрозе. Жест Сакумо, гораздо более подходящий для дикой ярости Хатаке, чем для более изящной угрозы Орочимару, но все же эффективный. Он толкает АНБУ вперед, прижимает его спиной к камню и понижает голос до зловещего шипения. — Остальные ваши силы уничтожены. Скажи мне. Данзо мертв, твои товарищи мертвы, и я не буду испытывать угрызений совести, отправив тебя за ними. Неужели этот червь действительно стоит твоей преданности, твоей жизни? Скажи мне. Задыхаясь, человек замирает, отворачивая лицо. — За вами гнались шестеро, — хрипит он. — С приказом следовать за вами и отвлечь вас или задержать, если потребуется. Трое… трое — назад в Коноху, чтобы распустить слухи. И шестеро — на аванпост Суны, чтобы замаскироваться под шиноби Суны и помешать проникновению Хатаке. В жилах Орочимару вместо крови лед. Он делает медленный вдох, потом еще один, пытаясь сдержать ярость, и вкрадчиво говорит: — Это было очень полезно. И из-за этого я проявлю больше милосердия, чем ты заслуживаешь. Убирайся с моих глаз. Если наши пути снова пересекутся, я убью тебя без колебаний. Но до тех пор, во что бы то ни стало, живи как свободный человек теперь, когда ты вышел из тени Данзо. Как только Орочимару отпускает его, Яманака убегает, пройдя половину пути до выхода, прежде чем вспоминает, что он шиноби, и исчезает из виду. Орочимару смотрит ему вслед сузившимися глазами, затем поворачивается, чтобы найти своих новых союзников. Один шаг, и мир плывет перед глазами, заставляя его шататься, как пьяного, когда он тянется в поисках стены. Вместо этого его пальцы нащупывают гладкую чешую, изгиб огромной морды, и это достаточно знакомо, чтобы Орочимару не попытался удержаться и рухнул на него. Манда ловит его, потому что независимо от их споров или расхождений во мнениях, змея — это в первую очередь призыв Орочимару, и он всегда верен. Он наваливается на широкую голову змеи, пальцы безуспешно хватаются за какую-то опору, и издает тихий, задыхающийся звук, который больше удивляет, когда его живот начинает пульсировать агонией. — Маленький идиот, — пыхтит Манда, наклоняя голову, чтобы как можно мягче уложить Орочимару на землю. — Мне следовало бы съесть тебя за такую глупость. Еще одна чешуйчатая голова касается руки Орочимару, и ему удается сфокусировать затуманенные глаза ровно настолько, чтобы увидеть напряженный синий взгляд всего в нескольких сантиметрах от его лица. Протянув руку, он скользит ладонью по боку Киехиме и умудряется выговорить: — Иди к Какаши как можно быстрее. Защити его. Киехиме издает недовольное шипение, но исчезает в тумане, и на ее месте Орочимару видит Яхико, склонившегося над ним с хмурым видом. — Потеря крови, — говорит лидер Акацуки, и в его взгляде беспокойство, но не слишком сильное. — Рана длинная, но не слишком глубокая. Конан отправилась за медиком. Ты немного ослаб, но опасности нет. Я так думаю. Прямолинейный, оптимистичный и все же дурак — Орочимару может понять, почему мальчик так хорошо ладил с Джирайей. Едва заметно кивнув, Орочимару откидывает голову назад и закрывает глаза, пытаясь отгородиться от того, как тошнотворно плывет мир. — Исцели меня.. быстро, — пыхтит он, хотя зрение расплывается. — Надо возвращаться… Коноха… Сакумо… Чья-то рука касается его руки, мягко обхватывает запястье, и Нагато тихо говорит: — Мы отвезем тебя домой, Орочимару. Я сам отвезу тебя, как только ты поправишься. В его легких не хватает воздуха, чтобы они поняли, насколько это срочно. Нет никакого способа сообщить, насколько остро ему необходимо убедиться, что Сакумо в безопасности. Конечно, это так, потому что Сакумо силен, самый сильный в Конохе, и Орочимару не может позволить себе забыть об этом. Но он идет в ловушку, и Орочимару никак не может его предупредить. Нет никакой возможности добраться до него, пока не станет слишком поздно. У него не было ни единого шанса даже до того, как он был ранен, и это заставляет Орочимару хотеть ругать все и вся. Его губы произносят слово «Сакумо», и мир исчезает.

***

Он слышит шепот, как только они ступают в Коноху. После этого ему требуется всего минута, чтобы понять его. Война, — вопит женщина. Предал нас, — говорит мужчина. Не должен быть шиноби, если не может выполнять приказы, — бормочет куноичи, едва слышно, как будто это ересь. — Нарушил правила. Миссия должна быть на первом месте. Он должен был быть лучшим из нас, — шипит джонин, горько и сердито. — Но Белый Клык довел нас до гибели. Война с Суной? Мы все умрем. Орочимару закрывает глаза, и ярость в нем — живое существо, зверь, не похожий ни на одного биджу. Она рычит и цепляется когтями за железные цепи его самообладания, разрывает его волю и всю любовь, которую он питает к своей деревне. Он не может простить себя ни за это, ни за то, что яд наполняет воздух и пачкает землю под его сандалиями, приторный, коварный и злобный. Нагато внимательно наблюдает за ним, один риннеган прикован к нему, пока он осматривает окрестности. Он не говорит, просто останавливается, когда это делает Орочимару, и терпеливо ждет. На его лице появляется мрачное понимание, и Орочимару… благодарен. Отдаленно, смутно, за пределами отвращения, которое ползет вверх по его позвоночнику и впивается щупальцами глубоко в его нервную систему, но все же он чувствует это. Тем не менее, отвращение, ярость и ужас заглушают все, кроме краев. — Вот, — говорит он, и его голос свистящий и низкий, почти шипящий и совершенно неподвластный его контролю. Вытащив Кусанаги из-за пояса, он вкладывает меч в ножны в несопротивляющиеся руки Нагато, а затем бросает ему свой хитай-атэ. Возможно, это символический жест; честно говоря, Орочимару сейчас это не волнует. — Они принесут тебе аудиенцию у Хокаге. Скажи ему, что я послал тебя и что это срочно. Я... нужен. Нагато изучает его еще мгновение, затем наклоняет голову и делает шаг назад. — Я увижу тебя снова? — спрашивает он ровным голосом, как будто любой ответ сгодится, и он встретит такое же открытое понимание. На одно безумное мгновение Орочимару думает ответить отрицательно, думает о том, чтобы схватить свою разрозненную импровизированную семью и увести их, утащить куда-нибудь от шепота, ненависти или страха. Но- Но есть много вещей, которые делают Сакумо таким, каков он есть, и Орочимару уверен, что даже сломленная, даже совершенно разбитая преданность все равно будет составлять самую его суть, глубокую и непоколебимую. — Да, — говорит он, и если это звучит немного неохотно, Нагато не реагирует. — Иди. Встреться с Хокаге. Расскажи ему о действиях Данзо. Если я ему понадоблюсь, он будет знать, где искать. — Не оглядываясь, Орочимару поворачивается на каблуках, активирует шуншин и позволяет ему унести себя в вихре листьев. Когда мир снова приходит в себя, он стоит на знакомой садовой дорожке, стройные клены сгибаются вокруг него, а в воздухе витает тяжелый запах глициний и жасмина. Орочимару уделяет старому дому полсекунды внимания, но окна темны, как он и ожидал. У Сакумо, при всей его непредсказуемости, есть определенные привычки, к которым он всегда будет возвращаться, и хотя Орочимару редко видел его в объятиях горя — и гораздо реже в последнее время — он знал, когда почувствовал осуждение в деревне, где будет Сакумо. Вымощенная камнем дорожка под ногами безмолвна, и Орочимару скорее по привычке, чем из интереса, следит за тем, как она скользит все глубже в зелень, раздвигая ветви и тяжелые кисти цветов, пока не видит маленький пруд, едва ли два метра в поперечнике. Там скамейка, скрюченная ива, склонившаяся над водой, кольцо камней вокруг берега и фигура посреди всего этого, согнувшаяся, словно под тяжестью мира. Орочимару не останавливается, не колеблется. Он пересекает пространство между ними в четыре быстрых шага и опускается на колени на твердый камень перед скамьей, одной рукой обхватив колено Сакумо, словно в мольбе. Сакумо не вздрагивает от прикосновения, просто поднимает голову, и Орочимару кажется, что он разрывается при виде следов слез на его бледном лице. Оно покрыто морщинами, выглядит утомленным так, что заставляет Орочимару думать о тех, кто на полпути к смерти от коварного яда, с истощением от слишком большой бессонницы, глубоко врезавшейся в кожу. Серые глаза пусты и безнадежны, красные от слез, и Орочимару никогда раньше не видел кого-то настолько раздираемого горем. Он и сам не помнит, что чувствовал, когда потерял родителей. Горе и предательство захватили Сакумо и разорвали его, разорвали на части и сшили обратно, словно в насмешку над знакомой формой с отсутствующими жизненно важными частями. Но Орочимару не позволит ему оставаться таким. Он плохо разбирается в чувствах, не умеет чинить то, что сломано, но ради Сакумо он постарается. Для Сакумо это меньшее, что он может сделать. — Я бы утопил этот мир в крови, чтобы ты был в безопасности, — говорит он, и никогда прежде он не говорил «Я люблю тебя» никому, кроме своих родителей, но он полагает, что это прозвучало бы именно так, если бы он это сделал. — Что такое одна война по сравнению с этим? Сакумо закрывает глаза, словно пораженный смертельным ударом, и Орочимару наклоняется вперед, поднимаясь на колени, чтобы обхватить это усталое лицо ладонями. Он тянет Сакумо вниз, наклоняется так, что их лбы соприкасаются, и чувствует дрожащее дыхание Сакумо на своих губах. Пространство между ними на вкус как горе, как слезы, и Орочимару хотел бы смахнуть их все и сделать мир ярче, как Сакумо всегда делал для него. — Каждая смерть, — хрипит Сакумо, и это тоже звучит сломленно. — Каждая смерть отныне будет на моей совести. Я мог бы... я мог бы не спасать их, мог бы продолжать. Миссия должна быть на первом месте, но я... Так вот в чем причина. Орочимару почти хочется улыбнуться, но даже он знает достаточно, чтобы понять, что это было бы неуместно. — Ты не мог поступить иначе и все равно остаться тем, кто ты есть, — говорит он. Знает, что это слабое утешение, но кует, несмотря ни на что. — Ты не хуже меня знаешь, что война идет уже много лет. Если бы ты не дал Суне этого предлога, они в конце концов нашли бы его. Возможно, это произошло раньше, чем предполагали обе деревни, но мы готовы. Остальная часть Конохи просто отказывается это видеть. Все они — слепые дураки. Сакумо смеется, хрипло и напряженно, и его ладони сжимают руки Орочимару, слабо дрожащие, почти жаждущие прикосновения. — Годы ты сталкивался с тем же самым, — шепчет он, закрывая глаза и прижимаясь щекой к Орочимару. — Всего несколько дней, и я уже на грани срыва. Твоя сила поражает меня, прелесть. Тебе не все равно, — хочет сказать Орочимару, но не делает этого. — Даже сейчас ты заботишься о каждом из тех, кто находится в стенах Конохи. До того, как ты нашел меня, я заботился только о троих. Вместо этого он преодолевает последние сантиметры между ними, прижимается губами к губам Сакумо и целует его осторожно, нежно, медленным скольжением губ с едва заметным намеком на тепло. Успокаивающее тепло, чтобы облегчить, а не лесной пожар, чтобы захватить. Это предложение, если Сакумо хочет принять его — дар, данный и полученный в равной мере; молчаливое обещание, которому Орочимару больше не позволит остаться невысказанным. Не тогда, когда Сакумо колеблется, и эти слова могут поддержать его достаточно, чтобы удержать от долгого, тяжелого падения. — Тогда обопрись на меня, — бормочет он, отодвигаясь ровно настолько, чтобы заговорить. Глаза Сакумо смотрят на него, темные и отчаянные. — Я встану между тобой и этими слепыми, мелкими дураками, как ты когда-то сделал для меня. Позволь мне отплатить тебе тем же, Сакумо. Сакумо закрывает глаза, делает глубокий вдох и снова поднимает глаза. Так близко, его взгляд стал всем существованием Орочимару. Он ни на что не стал бы менять его. — И это все? — выдыхает Сакумо. — Одолжение? Орочимару помнит пустой мир, помнит страх и ненависть, и мрачную, серую, одинокую жизнь, которая была разрушена этим добрым, самоотверженным, невероятным человеком, который с тех пор спасал его жизнь снова и снова. — Для себя, — говорит он и позволяет себе слегка улыбнуться. — И тебе, я полагаю, дворняга. Но только случайно. Я обнаружил, что… нуждаюсь в тебе. Чистое безумие, и все по твоей вине. К его удовлетворению, это заставляет Сакумо хрипло рассмеяться, и в этом смехе есть нотка тепла, которая заставляет голову Орочимару почти закружиться от облегчения. Большая рука обхватывает его затылок, мягко зарываясь в густые волосы, а рот склоняется над ним, почти болезненно осторожно. Орочимару никогда в жизни не был хрупким, никогда не был даже близко к хрупкости, но он может сказать, не спрашивая, что Сакумо нуждается в нежности прямо сейчас, и отвечает ему тем же. Он протягивает одну руку, запуская пальцы в лохматые седые волосы, в то время как другая скользит вниз, чтобы опереться на плечо Сакумо. Это неудобный угол, Сакумо наклоняется вперед, а Орочимару подается вверх, рана Орочимару слабо болит в боку, но чистого комфорта от каждого прикосновения достаточно, чтобы у Орочимару перехватило дыхание. — О, прелесть, — хрипло шепчет Сакумо, поворачивая голову так, что их щеки соприкасаются. Его дыхание щекочет ухо Орочимару, заставляя саннина слегка дрожать в полуденной жаре. — Что мы делаем? В любой другой ситуации Орочимару закатил бы глаза, насмехаясь и не обращая внимания на вопрос. Но в глазах Сакумо страх, ужас, подобного которому Орочимару никогда не видел, и он не может заставить себя встретить его иначе, чем искренно. — Мы беремся за то, что всегда было между нами, — отвечает он и целует Сакумо в щеку, позволяя губам задержаться так, что это гораздо ближе к влюбленности, чем к желанию. — В первый раз я не пьян, и ты не ведешь себя благородно, я готов, и ты тоже. Возможно, время могло бы быть и лучше- Сакумо издает смешок, который словно вырвали откуда-то из глубины его души. Он наклоняется, обнимает Орочимару за талию и тянет, когда тот откидывается назад. Орочимару двигается вместе с ним и в конце концов оказывается распростертым на коленях Сакумо, его собственные колени обхватывают бедра Сакумо, а руки Сакумо, как две горячие точки, тянутся вдоль линии его позвоночника. — О, прелесть, — повторяет он, наклоняясь вперед, чтобы прижаться лбом к груди Орочимару. Орочимару лишь мгновение смотрит на его склоненную голову, потом поднимает руки, крепко обнимает Сакумо за плечи и прижимает к себе. Он опускает голову, прижимается щекой к растрепанным волосам и вдыхает запах земли и осени. Невольно он задается вопросом, как близко он был к тому, чтобы потерять это, что случилось бы, если бы он остался в Аме еще на неделю, если бы его травма задержала их больше, чем два дня. Его пугает сама мысль об этом. Теперь невозможно представить Коноху без Сакумо, представить, что здесь вообще есть какая-то жизнь без якоря, который удерживал бы его на земле, давал ему то, чего ему не хватало с восьми лет. — Я всегда буду нуждаться в тебе, — говорит он, потому что думал, что это понятно, думал, что Сакумо знает. Может, и так, но Орочимару сейчас не хочет рисковать. — Я уничтожу любого, кто попытается причинить тебе вред или обвинить тебя в этой войне. Даю тебе слово, Сакумо. Улыбка, которую он получает в ответ, усталая и измученная, но благодарная. — Этим ты настроишь себя против Конохи, — предупреждает его Сакумо, но тон его мягкий и радостный. — Прелесть, я бы не попросил... — Ты никогда не сделаешь этого, — бормочет Орочимару, проводя пальцами по волосам Сакумо, затем обхватывая его затылок и прижимая еще один осторожный поцелуй к уголку его рта. — Но я все равно это сделаю, потому что это то, чего я хочу. Сакумо снова смеется, и на этот раз смех звучит легче, ближе к его обычной жизнерадостности. Орочимару не настолько глуп, чтобы думать, что вся боль была изгнана, но… это только начало. Действительно, очень хорошее начало, учитывая сломленного человека, которого он нашел, когда вернулся. — Мой дикий, своенравный бог войны, — шепчет Сакумо, и это звучит невероятно нежно. — Зачем тебе вступать в эту битву, если во всем виноват я? — Потому что это не так, — просто отвечает Орочимару. — Ценой миссии ты спас своих товарищей. Если я чему-то и научился у Сарутоби-сенсея или у тебя, так это тому, что шиноби Конохи не бросают своих друзей. Ты поддерживал эти идеалы, чего бы тебе это ни стоило. Разве это делает тебя менее удивительным, глупый ты человек? Еще один тихий смех, и рука на талии Орочимару скользит вверх, обхватывая его скулу, обводя край лица. Орочимару опускает глаза, чувствуя, как ресницы касаются чужой кожи, и целует подушечку большого пальца, когда тот гладит его губы. Сакумо хихикает, издавая хриплый звук, и в ответ целует Орочимару в лоб. — Ты был таким милым, что на мгновение мне показалось, что ты какое-то гендзюцу, — говорит он, явно забавляясь. — Но только ты, прелесть, мог утешить меня, сделать комплимент и одновременно назвать меня дураком. — Я очень талантлив, — кивает Орочимару, пряча кривую улыбку в ладони Сакумо. — И всегда прав. Не утруждай себя дальнейшими спорами; ты только докажешь, что ты еще более иррационален. Прими мои слова, а потом иди спать. Мир станет ярче, когда ты проснешься утром. — Ах, но как я буду спать, зная, что мои кошмары будут намного хуже, чем моя реальность, теперь, когда ты вернулся, прелесть? — несмотря на свои слова, Сакумо дарит ему последний, осторожный поцелуй, целомудренный и сладкий, а затем отпускает. Орочимару поднимается на ноги и тянет его за собой, подталкивая к дому. — Иди, — приказывает он. — Я сейчас приду и останусь с тобой. Облегчение в глазах Сакумо трудно не заметить. Он благодарно улыбается, проводит рукой по темным волосам Орочимару и направляется к крыльцу, расправив плечи в усталой решимости, а не согнувшись от горя. Орочимару смотрит, пока он не скрывается из виду, складывает пальцы в печать и вызывает теневого клона. Он смотрит на него, затем кивает и следует за Сакумо внутрь, и Орочимару позволяет себе сделать полный, успокаивающий вдох. Таким образом, он может остаться с Сакумо, который, несомненно, нуждается в нем, и в то же время сдержать свое опрометчивое обещание. Но не такое уж опрометчивое, думает он, чувствуя, как резко поджимаются губы. Он не говорил ничего, кроме правды; если Сакумо потребует этого, он разрушит мир и убьет тысячи. Его связи с любым местом в лучшем случае слабы и могут быть легко оставлены. Возможно, это будет нелегко, потому что Цунаде, Джирайя и Сарутоби все еще… дороги, но для Сакумо он сделает это в мгновение ока. Еще один взгляд на дом, достаточно долгий, чтобы увидеть, как его собственный силуэт проходит перед освещенным окном, и Орочимару отворачивается. У него есть дела в деревне, но это не займет слишком много времени. Даже так неприятно думать, что то, за что он стал цепляться, уже сломано безвозвратно и разбито в его отсутствие. Все его надежды основываются на мысли, что он ошибается, но почему-то Орочимару так не думает. Отсутствие Какаши все еще бросается в глаза.