Проклятье

На самом деле, Юнги не был так уж плох в проклятьях. С таким же успехом он мог сказать, что не умеет летать. Все стоит рассматривать с теории относительности. Дай ему хороший и крепкий деревянный обрубок, вставь туда пару реликвий с накопителями и заставь накачать руки с ногами — Юнги полетит. Проще говоря, он прекрасно знал теорию, примерно понимал как все работает, но ни разу в жизни на подобную авантюру бы не рискнул. И, если закрыть глаза, отвернуться, а после переместиться за несколько миль, то вполне вероятно, что тогда Юнги со спокойной душой мог сказать, что согласился он не из-за чистой меркантильности и нужды. Сострадание в нем было. В ковене, в который его выкрали ещё в детстве и вырастили, ему помогли совладать с живущей в нем магией, вбили необходимую базу знаний и дали прочувствовать на собственной шкуре, что такое работать в полевых условиях. У него за прошедшие скромные годы опыта накопилось не мало, хватит на несколько жизней вперед, и только из-за этого он, не думая, согласился выходить Чимина. Без этого на размышления у него ушло бы чуть больше. Может быть, около пяти секунд. Будучи зеленой ведьмой, Юнги не составило особого труда определить, что на оборотня воздействовали при помощи отваров, заговоров над травами и, возможно, распылением толченых примочек. Уродливые пятна, словно подпалены на шерсти медведя, что эфимерно стоял за Чимином, только дали тому подтверждение. Общее состояние последнего не внушало доверие, и будь Хосок в общине, то Юнги несомненно обратился за помощью к нему, чтобы завершить работу без изъяна. Только вот если бы тот находился в своей лачуге, то Чимин не пришел на помощь к ведьме, и данный факт несколько противоречиво воздействовал на ощущение Юнги. Вроде и хорошо, но от этого у других все плохо. Впрочем, расчетливая ведьмовская душа не сильно переживала на этот счет. Деревья успокаивающе убаюкивали сознание, лесные жители приносили дары на удачу и с искренними пожеланиями выздоровления, а шестое чувство подсказывало, что Юнги справится. Но ничто не внушало так уверенности, как самообман. Чисто теоретически, душа Чимина была полумедведем. А Юнги привык работать и лечить от всякой заразы животных. Может и в этот раз так получится.

***

Определенно, нет. — Пей, — настойчиво просит Юнги. Что успел он понять за пару дней, так это то, что Чимин был невыносимым, не менее наглым, чем он сам, и слишком, слишком привередливым. — Ты серьезно между смертью и настойкой из белокудренника выбираешь первое? — Из твоих рук все кажется дрянью, — упрямо отворачивается от посудины Чимин. — Это не помогает! Отныне Чимин каждый день заходит к Юнги. Сначала они расшаркиваются, обсуждая сновидения, если те были, и общее состояние, а после играют в эту бессмыслицу. Спасение утопающего без желания самого утопающего. За незнанием с какой стороны подступить, Юнги решил избавиться от самого простого: симптомы. В первую очередь он принялся готовить настойки для улучшения сна, бодрости и поддержки здоровья, что ещё не съело проклятье. Результаты скудные, но были: Чимину перестали сниться кошмары, но он продолжал ходить все таким же разбитым, будто вот-вот и завалиться в спячку прямо в сугроб. И все было бы легче и шло быстрее, если только не одно но. Оборотень сопротивлялся. Чимин упрямо ворчал, бурчал и всем своим медвежьим видом показывал, что упрощать задачу он не намерен. А последние дни даже решил ее усложнить. Юнги прекрасно понимал, что физически он слабее. Но когда он, как белка, гонялся по узкой кухне за неловкой фигурой Чимина, чтобы по итогу дрожащими руками сопротивляться силе последнего, он полностью осознал величину проблемы. В медведя даже насильно нельзя было ничего влить. И как только проклятье наложили, спрашивается. — Ладно, хорошо, не хочешь нормально спать, твое дело, но если в следующий раз тебя будет скручивать, то я даже на порог тебя не пущу, чтобы помочь, — кидает последний аргумент Юнги. Чимин тут же принимается фурчать, ослабляет хватку на запястьях, из-за которой у Юнги уже который день не сходят синяки, и весь будто надувается. Щеки становится до умиления похожие на мелкие яблоки, плечи округляются из-за сгорбившейся фигуры, а сам Чимин увеличивается в размерах. — Ты специально делаешь их горькими! — Нет, я просто решаю не подслащивать тебе жизнь, — говорит правду Юнги. Он бы мог избавиться от режущего вкуса горьких трав, но столь отвратительная благодарность со стороны оборотня настаивала действительно подкинуть пару веточек, обеспечивающих жгучий вкус. Видит матерь-прародительница, он держался из последних сил. Чимин наконец принимает из рук кружку, из которой успела вылиться большая часть, и отпивает разом, тут же начиная забавно морщиться и съеживаться. Так ему и надо, думает Юнги. — Вот увидишь, сон должен стать более оздоровляющим. — Ты всегда так говоришь, — Юнги удовлетворенно хмыкает. Он же не упомянал, что это должно произойти сегодня. Когда-нибудь это определенно случится. — Лучше настройся на то, что завтра я приду к тебе, — на напоминание Чимин разочарованно стонет и недовольно высовывает язык, будто это действительно поможет быстрее избавиться от вкуса. Для него все это настолько отвратительно, что у Юнги душа поет. Они практически неделю стараются привыкнуть друг к другу. Завтракают, после Чимин уходит выполнять свою работу, а Юнги удаляется на медитацию в лес или же помощь его обитателям. Вечером они снова встречаются и на этот раз Чимин, жутко уставший и еле держащий глаза в открытом состоянии, почти не сопротивляется. Юнги отводит его на кровать, укладывает и просит ни в коем случае не засыпать. Разжигает благовония, шепчет собственным растениям с просьбой, а сам отпускает магию, сначала разбираясь с аурой Чимина. Ощупывает, разглаживает и хоть что-то пытается вызнать от чего отталкиваться, чтобы помочь. Каждый раз следов никаких не отслеживается и он в разочаровании переходит непосредственно на оборотня. Юнги усаживает раскачивающегося Чимина и дает себя обнюхать. Теплый нос, горячее дыхание и щекотливые пофыркивания, так свойственное животной части, вызывают в ведьме привычное спокойствие. Чимин водит интимно по шее, заставляя его запрокинуть голову, и впитывает в себя землянистый запах. Это важная часть ритуала, чтобы в самый ответственный момент инстинкты оборотня не взбунтовались, а сам Чимин не напал. После того как тот отстранится и облокотится о деревянную спинку кровати, Юнги начинает выполнять свою работу. Аккуратно касается круглых ушей на макушке, зарывается в волосы, чтобы быть ближе к коже, и отпускает магию. Старается вложить в Чимина свободный дух леса, смиренность животных и энергию земли. Ведьме приходится все это буквально проталкивать сквозь липкий и густой палантин проклятья. Как только обмен прекращается, а внутренний резервуар с накопленной первородной магии практически остается на нуле, Юнги двигается дальше. Мягкими, массирующими движения разглаживает лицо. Легкими касаниями проходит по подрагивающим закрытым векам, оглаживает мягкие щеки, по скулам и линии челюсти спускается к чувствительной и безоружной шеи. А затем резким движением скидывает наложенный и скопившийся отпечаток проклятья, проведя по плечам. Не всегда получается избавиться от многого, иногда это совсем крупицы, но Чимин сразу же после этого начинает дышать чуть более резво и полно. Он даже не подозревает какой груз на самом деле носит на своей ауре. Юнги не может удовлетворенно хмыкнуть на это, особенно когда первый прерывистый выдох Чимина добирает до его челки из-за чего становится немного щекотно. Он продолжает скидывать темные путы сквозь одежду: без нажима ведет кончиками пальцев сначала по предплечьям, затем по груди и торсу. Движения аккуратные, но прерывистые, лишь бы сбить побольше давящей энергии проклятья. Под конец действа, когда Юнги уже заканчивает с ногами, Чимин действительно чуть ли не проваливает в сон. Его ласково расталкивают прихожие друзья ведьмы, но лучше всего с этой работой справляется Сокджин, хранитель леса, обычно принимающий форму горностая. Чимин отчего боится того как огня и мигом подскакивает, стоит только увидеть белую шерсть зверька. Прощается в торопях и выскакивает в морозную ночь чуть ли не без накинутой шкуры. Юнги всегда смеется ему в след. Главной целью их вечерних встреч можно было назвать попыткой затормозить проклятье, но это так же работало как немного тщетная попытка привыкнуть друг к другу. Чимин слишком ревностно относился к своей территории. В первый раз, когда Юнги подошел чересчур близко к его берлоге, чтобы исследовать местность и найти следы с магическим воздействием, то чуть ли не повстречался с разъяренным оборотнем в своей второй ипостаси. Поэтому обоюдным согласием, хотя скорее бурчащим и недовольным «нет, но ладно», они решили отложить это все на неделю. Срок наконец подошел. Юнги искренне надеялся, что ему удастатся прояснить ситуацию и выйти на нужный след. Иначе его ждет совершенно не завистная участь: штудирование талмудов.

***

Чимин жил за территорией общины. Всего пару шагов, но для чувствительных носов оборотней сразу становилось понятно, что владении свои, но под пристальным присмотром ревностного хозяина. Для Юнги же предупреждающем сигналом служили мощные стволы сосен, изодранные когтями медведя, и тихий шепот деревьев, настолько глухой из-за толщи снега на ветках, что и не разобрать толком. Берлога оборотня, по сравнению с рядом стоящей пристройкой, где, видимо, была мастерская, казалось ужасно маленькой и тесной. Чимин, стоящий и встречающий ведьму около дверей, на ее фоне выглядел непривычно громоздким. Может дело ещё было в накинутых на плечи шкурах. У них была примерно одинаковая комплектация, только мышцы оборотня были в разы лучше развиты, чем у ведьмы, и последнее непроизвольно в Юнги вселяло... беспокойство. Стараясь не обращать внимание на внутренний лепет, он скидывает капюшон красного плаща и приветствует Чимина издалека, не решаясь ступить на запретную территорию. И только после ответного кивка под напряженным взглядом, Юнги направляется к соснам. Они знают. Деревья, в отличие от людей знают свое место. Они стоят склоненные к земле под тяжестью снега. Они выдерживают непогоду и атаку зверей. Деревья корнями оплетают пласты земли, держатся за свое родное пространство нерушимо и покидают его только погибнув. Вечный покой и вечная расплата за его нарушение. Юнги любил лес. Он слушал шелест, вялотекущий рокот и заражался спокойствием. Ему было наплевать на недовольство медведя, что явственно ощущалось в устоявшейся атмосфере. Юнги была все равно и до этого, когда впервые прибыв в общину, его не принял один хмурый косолапый. Он просто желал обрести дом, где можно было дышать до больно натянутых лёгких и скрипящих от натуги рёбер. Магия течет, тянется лозами из самого сердца, оплетая руки, и соединяется с израненной корой. Смутные образы проступают, впитанные эмоции переливаются в ведьму, дают сотню ответов и в два раза больше вопросов. Юнги выдыхает и отпускает руки. Оборачивается к осевшему в сугробе медведю, рассеянно делающему слепки на поверхности колючего снега, и прерывает его стазисное состояние: — Ты не расплатишься за мои услуги, — Чимин отрывается от своего занятия и смотрит с совершенно не сокрытой вселенской усталостью. Близился вечер. — Тогда я тебя сожру и никто об этом не узнает.

***

Чимин, из-за своего дурного характера и скрытности, что взращивал практически всю жизнь, не рассказал Юнги главного. Кошмары действительно больше не беспокоили его, тело наконец отдыхало, закутываясь в меха у камина, и только разум словно не переставал бодрствовать. Ему снились сны. Яркие, реальные видения, где он из раза в раз просыпался в кривом круге. Иногда там была его вторая сущность, иногда он был один. Лес стеной ограждал его от чего-то темного и неизведанного, только иногда пропуская то ли зверька, то ли птицу пестрой красной раскраски. Тот образ бегал по кругу, отвлекал от зовущего голоса, и изводил разум Чимина. Но как бы последний не жаждал приблизиться к нему, чтобы поймать, он никогда не мог сдвинуться с места. Как и во время обряда очищения с Юнги.