По новой

            Почему                   ты так на меня смотришь?

***

Все произошло внезапно.

Пожалуй, честнее этого слова для описания случившегося просто не существовало.

Июльский воздух был горячим, плотным, пропитанным странным умиротворением — таким, какое приходит без причины и потому кажется особенно хрупким. В нём чувствовалась ностальгия по чему-то обыденному, давно знакомому, почти домашнему. Будто мир на мгновение вспомнил, каким он должен быть: ровным, спокойным, не требующим немедленных жертв. На короткий, опасно короткий миг возникло ощущение правильности происходящего — все на своих местах, все движется по давно написанному сценарию. Для Ацуши Накаджимы, человека, который всю свою жизнь блуждал в поисках точки опоры, это чувство было особенно сладким. Он жил, словно бродячий пёс, перебегающий от одного очага к другому, каждый раз обжигая лапы, но всё равно надеясь найти тепло. Из пламени в пламя, из страха в страх, из вины в попытку быть полезным — и вдруг тишина. Покой. Ощущение, что хотя бы сейчас от него ничего не требуется, что мир не собирается тут же потребовать плату за существование. Солнце стояло высоко — яркое, нещадное, почти ослепляющее. Оно заливало всё вокруг золотистым светом, делая цвета слишком насыщенными, слишком живыми, режущими глаз. День был до нелепости хорош. Таким, в который невозможно поверить, что может случиться беда. В такие дни не ждут катастроф — их откладывают «на потом», на дождь, на ночь, на холод. В агентстве царила редкая, почти нереальная тишина. Она не была пустой — скорее убаюкивающей, тёплой, словно затаившийся вдох. Где-то на фоне негромко гудел кондиционер, его монотонный шум сливался с ленивым течением времени. Даже Куникида — вечный вихрь из шагов, планов и раздражённых замечаний, — на удивление притих. Он сидел за рабочим столом, погружённый в документы, и не метался по комнате, не бурчал, не искал нарушений. Это само по себе казалось тревожным знаком, но в тот момент никто не хотел задумываться об этом всерьёз. Ацуши прикрыл ладонью рот, стараясь заглушить затянувшийся зевок, и тут же вздрогнул, уловив даже спиной колючий взгляд Куникиды. Тот не произнёс ни слова, но оно и не требовалось — его молчание кричало куда громче любого окрика: «Если у тебя хватает времени зевать — значит, ты недостаточно занят». Обычный день. Да, именно так — самый обыкновенный, ничем не примечательный день. И всё же в груди отчего-то разливалось тёплое, почти осторожное чувство, будто кто-то бережно положил ладонь прямо на сердце. Всё действительно было на своих местах. Мир не шатался, не трещал по швам. Ацуши был на своём месте. Но… Тигриные глаза невольно скользнули по помещению, цепляясь за знакомые детали, пока не остановились на привычно пустующем стуле рядом. Разумеется, место Дазая оставалось свободным — в этом не было ровным счётом ничего необычного. Когда это он в последний раз появлялся вовремя и относился к обязанностям с хоть какой-то ответственностью? Скорее всего, сейчас он где-нибудь пытается провернуть очередную «идеальную» попытку самоубийства — если, конечно, уже не провернул. И всё же что-то было не так. Неуловимое, почти иррациональное ощущение заскреблось под кожей. Внутри поднялось тревожное шевеление — животное, такое, которому не нужны слова. Интуиция Ацуши буквально кричала, бесновалась, металась, будто стараясь предупредить об опасности, для которой ещё не нашлось формы. Или, может, дело было в нём самом? Может, он просто разучился расслабляться? Разучился верить, что бывает иначе — спокойно, хорошо, без подвоха? Эта мысль была почти утешительной. Но беспокойство не исчезло. Часы на стене щёлкнули, сменив цифры: два часа три минуты. За окном с шумом пронёсся автомобиль, оставив после себя короткое эхо. Лёгкий порыв ветра ворвался в приоткрытое окно, и стопка бумаг на столе зашевелилась, зашуршала. А затем — Тук-тук. Два аккуратных, выверенных стука. Дверь медленно приоткрылась, без единого скрипа, впуская в помещение неожиданного гостя. В ту же секунду стало ясно: идеальный день закончился. По воле судьбы — а может, чьей-то злой шутки — пришёл человек, которому было суждено испортить это хрупкое равновесие одним лишь своим появлением. Конечно же, этим человеком оказался никто иной, как Дазай Осаму. Стоило ему переступить порог — и взгляды, словно по негласному сигналу, обратились к нему. Не потому, что брюнет наконец-то решил осчастливить агентство своим присутствием на рабочем месте. Нет, понял Ацуши с запозданием, медленно поднимая голову. Причина была совсем... иного характера. На Дазае не было его привычного песочного пальто — того самого, примелькавшегося до абсурда, ставшего почти продолжением его фигуры. Вместо него — длинный, пугающе длинный чёрный плащ, подол которого едва не касался пола. Он сидел неправильно: слишком тяжёлый для худощавых плеч, слишком чужой. Либо вещь ему не принадлежала, либо была взята намеренно не по размеру — и второе почему-токазалось куда менее вероятным. Лицо тоже было другим. Бледное, чуть угловатое, оно утратило привычную живость, насмешливую небрежность, ту лёгкость, с которой Дазай обычно существовал, словно всё вокруг было лишь плохо поставленной комедией. Краски исчезли, будто их смыли холодной водой. Черты застыли. Выражение стало ровным, безмятежным — и от этого ещё более пугающим. Спокойным. Это слово царапнуло Ацуши изнутри, вызвав неприятный холодок вдоль позвоночника. Спокойный Дазай Осаму — не шутил, не играл, не строил из себя клоуна. Такой Дазай не был нормой. Он не принадлежал привычному миру агентства, где даже хаос Дазая был чем-то ожидаемым и потому безопасным. Лицо могло быть грустным — и это выглядело бы естественно. Могло быть уставшим, измождённым, злым, пустым — при желании нашёлся бы целый словарь подходящих определений, и любое из них звучало бы уместнее, безопаснее. Всё что угодно подошло бы больше, чем это леденящее кровь спокойствие. Больше, чем смирение, осевшее в чертах лица тяжёлым, неподвижным слоем. Но первым всплывало именно это слово. Почему? Почему, глядя на Дазая, Ацуши думал не о печали, не о боли, не о привычной, почти показной усталости взрослого человека — а об окончательной усталости? Той, что не лечится сном. Той, что не проходит, если просто переждать ночь. Усталости, которая появляется тогда, когда человек слишком долго жил на пределе и однажды понял: больше тянуть незачем. Это было не выражение эмоций — это было их отсутствие. Не притуплённость, а сознательный отказ. Будто Дазай уже всё для себя решил и теперь просто доигрывал роль, оставляя телу механически выполнять нужные движения. Он не выглядел сломленным — и оттого становился ещё страшнее. Сломанных можно собрать. С теми, кто кричит или плачет, ещё можно что-то сделать. А со смирившимися — нет. Этот ребёнок едва ли мог напоминать Дазая, которого они все знали — того, к чьему присутствию привыкли, чьи выходки научились терпеть, чьё безумие со временем стало почти привычным фоном. Он не был жутким, не был пугающим, не источал угрозы. В нём не чувствовалось ни опасности, ни хаотичной энергии, ни даже насмешки. И всё же Ацуши ощущал его изнеможение почти физически — словно оно имело вес, запах, плотность. Глаза сейчас лгали как никогда прежде. Это было не то, что можно увидеть. Это чувствовалось кожей, дыханием, чем-то глубже логики. Пахло апатией — вязкой, безвкусной, лишённой формы. Пахло бессмысленностью, в которой не было ни боли, ни отчаяния, ни надежды — лишь пустота, растянувшаяся до бесконечности. Чем-то таким, с чем Ацуши никогда прежде не сталкивался. Чем-то, что было чуждо каждому в этом помещении. Именно поэтому никто не мог посочувствовать Дазаю. Не потому, что не хотел — а потому, что не мог. Никто из них не был способен понять его хотя бы на шаг вперёд. Чтобы сочувствовать, нужно узнавание. Нужно видеть в чужом состоянии отражение собственного опыта. А здесь отражаться было нечему. — Это детективное бюро? — прозвучал его голос. Он был ровным, бесцветным, не цепляющимся за слух. Словно фраза не имела источника — просто возникла в воздухе и тут же начала рассыпаться. Белый шум где-то на далёкой периферии сознания, не вызывающий ни раздражения, ни интереса. Ацуши понадобилось усилие, чтобы кивнуть. Движение вышло неловким, запоздалым, будто тело не сразу вспомнило, как реагировать. — Вот как, — отозвался Дазай. Ацуши помолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Прошла секунда. Может, две. Затем Дазай добавил — так же спокойно, так же отстранённо: — Я теперь работаю на детективное агентство.

***

За последние полчаса изменилось немногое. Почти ничего — если смотреть со стороны. Разве что Куникида стал суетиться ещё больше обычного: ходил взад-вперёд, говорил без остановки, срывался на резкие замечания, ругался, обвинял — то обстоятельства, то чью-то халатность, то саму судьбу. Потом, выдохнув, надавал целый ворох обещаний. Всё исправить. Всё вернуть. Привести его в прежнее состояние. Нужно было только время. Нужно было просто подождать. Вот только ожидание ничего не проясняло. Ясно было лишь одно: Дазаю Осаму снова пятнадцать лет. (И, если быть честным, Ацуши совершенно не понимал, как это принять — и что с этим делать дальше.) Сам источник всех проблем сидел на кожаном диване, сгорбившись, будто хотел стать меньше, исчезнуть между складками чёрного плаща. Он смотрел в никуда и, вероятно, о чём-то думал — или же не думал вовсе. Накаджима не мог уловить ни одной зацепки, ни тени мысли, ни намёка на направление его размышлений. Будто перед ним была не личность, а оболочка, в которой давно перестали происходить процессы. И этот запах. Он не был резким или отвратительным. Так, наверное, пахнет пустота. Или горсть земли, сжатая в кулак перед тем, как её бросят на крышку гроба. Ацуши чувствовал его слишком отчётливо, слишком остро, и от этого внутри всё неприятно сжималось. Как же Дазай был изнеможён. Не поверхностно, не «устал после плохого дня» — а глубоко, до основания, до самого дна. Неужели никто больше этого не замечает? Ацуши украдкой оглянулся. Куникида продолжал говорить. Остальные занимались своими делами — кто с бумагами, кто за компьютером, кто просто делал вид, что всё идёт как обычно. Никто не смотрел на диван слишком долго. Никто не замирал, не хмурился, не чувствовал надвигающейся беды. Словно ничего странного не произошло. Словно всё было в порядке. Но ничего в порядке не было. Единственный глаз, свободный от бинтов, медленно скользил по помещению, по людям, по мельчайшим деталям — без спешки, без интереса, но с пугающей точностью. Он выстраивал логические цепочки сам по себе, автоматически, словно читал давно знакомый текст или решал элементарные уравнения. В этом взгляде не было огня. Не было эмоций. Он не жил. Скорее — фиксировал. Так смотрят камеры наблюдения в кофейнях или полицейских участках: безлично, бесстрастно, запоминая всё, но не вовлекаясь ни во что. В пятнадцать лет сам Ацуши выглядел совсем иначе — растерянным, угловатым, переполненным страхами и надеждами. Дазай же не походил на подростка вовсе. В нём была какая-то дьявольская часть — тёмная, тяжёлая, выстраданная слишком рано. Его пустота, одиночество, эта тихая, вечная скорбь по чему-то неуловимому казались врождёнными. Будто они были с ним всегда — с первого вдоха, с первого осознанного взгляда. И, к ужасу, казалось почти неизбежным, что они останутся с ним до самого конца. Но именно эта мысль — о неизбежности — выглядела кристально чистой. Правильной. Единственно возможной. Верно. О чём вы вообще? У Дазая Осаму с самого начала не было ни единого шанса. Громко сглотнув колючий комок нервов, Накаджима вдруг отчётливо понял: молчать дальше невозможно. Нужно было что-то сказать — что угодно, лишь бы разорвать это удушающее напряжение. Куникида продолжал говорить, его голос всё ещё звучал в комнате, но давно потерял смысл и форму, превратившись в неразличимый фон. Он больше не имел значения. Был только Ацуши. И был Дазай — которому, по жестокой и нелепой прихоти обстоятельств, снова было пятнадцать лет. Всё внимание — невольно, болезненно — было приковано к нему. Ацуши выглядел обеспокоенным, растерянным до смешного, и, сам того не желая, начал щебетать, словно цепляясь за первое, что пришло в голову: — Может… — он запнулся, сделал короткую паузу, — чаю? Ответом стал долгий, тягучий, откровенно скучающий дазаевский зевок. Он говорил сам за себя — яснее любых слов. И всё же Осаму посмотрел на него. Без интереса, без раздражения, без оценки. По спине Ацуши пробежали сотни — нет, тысячи мурашек. — Мне показать, где т… — голос предательски дрогнул, — В… Вы жили? Дазай поднялся с дивана. Резко. Без лишних движений. — Нет. Одно слово. Плоское, окончательное. — Но… — оборотень попытался продолжить, но тут же понял, что не знает, что именно собирается сказать. Что вообще сейчас могло остановить Дазая? «Дазай-сан, пожалуйста, не уходите»? Эти слова застряли где-то глубоко внутри, так и не найдя выхода. — Я вернусь, — бросил Дазай вместо прощения. И ушёл. Его шаги гулко отдавались эхом в ушах Ацуши, накладываясь друг на друга, пока не растворились в коридоре.

***

Дазай вышел из здания с чётким, почти навязчивым пониманием: ему нужно время. Немного — но обязательно наедине с собой, чтобы разложить всё по полочкам, пережевать, переварить, не подавиться этим ворохом несостыковок. Слишком много всего навалилось сразу. Ещё вчера — или, скорее, только что, по его внутренним ощущениям — он сидел в кабинете подпольного врача Мори и лениво беседовал с ним о разном. О вещах незначительных, почти бытовых. Он смотрел в ярко-голубое небо семилетней давности, ловил лицом порывы свежего морского ветра и жадно впитывал жаркие солнечные лучи. Тогда он думал лишь о том, как вернётся домой. Как вдохнёт привычный запах пыли и смерти. Как опустится на холодный пол, достанет ледяное лезвие, аккуратно примотанное бинтами к запястью. И предастся забвению. А теперь он стоял здесь. В Йокогаме. Он смотрел на город и видел, как тот изменился. Здания стали выше, линии — резче, шум — плотнее. Даже воздух был другим. Чище. Свободнее. Казалось, дышать стало гораздо, гораздо легче — настолько, что это почти раздражало. Вооружённое детективное агентство. ВДА. Дазай прикрыл глаза. Его лицо, наконец, дрогнуло, ожило после долгого, слишком долгого застывания. Лёгкое движение бровей, едва заметный изгиб губ — словно он только сейчас позволил себе отреагировать. Как его вообще сюда занесло? Это было… занимательно. До смешного, до абсурда. Настолько, что хотелось рассмеяться — но смех застрял где-то глубоко, не дойдя до горла. И, разумеется, существовал человек, который обязательно знал, что происходит. Единственный, кто мог дать ответы. И который, вне всяких сомнений, был жив — такие, как он, просто не способны умереть. Осаму уже успел выяснить: этот человек находился на самой вершине тёмного здания. Ему нужно было задать всего пару очень важных вопросов. Вот только прийти к нему просто так было бы глупо. И даже смешно. Они больше не были «в одной лодке». Давно. Теперь — по разные стороны. И между ними пролегала не просто дистанция, а целая пропасть из выборов, крови и решений. — Эх… — устало выдохнул Дазай, запрокидывая голову. — Случилось же мне несчастье познакомиться с Вами, Мори-сан.