По новой

Тогда Йокогама окрасилась в оранжевые оттенки.

***

Его ладони, сухие и лишенные жизни, сжались в кулак, задрожали, отчего-то онемели. Ему, Дазаю, как никому другому было знакомо ощущение онемевших конечностей — такое случалось после опустошенного блистера. Неприятно. Когда ты принимаешь смертельную дозу чего-либо, то ещё не думаешь о смерти, и гнусный липкий страх тебя не посещает. С твоим организмом все в порядке — значит ты ещё жив, и верится с трудом, что через несколько часов тебя не станет. Лишь с течением времени твои ладони начинают холодеть и мокнуть. Не потеть, а именно мокнуть — это студёная, могильная влага. Даже Дазая Осаму, подростка, совсем ещё мальчишку, дьявольского вундеркинда, который в будущем станет самым юным исполнителем Портовой мафии, это не могло не пугать. Смерть тянулась к нему ласковыми объятиями, наконец-то принимала его, гладила прохладными пальцами по щекам в самый душный июльский полдень. Вот настолько сильно ему нужно было умереть. Смерть — это то, ради чего стоило жить; смерть — это то, ради чего, собственно, жил Дазай. Рождался ли в этом мире кто-то способный его понять? Конечно же, нет. Таковым было его проклятие, таков был человеческий «потолок». Это не порок, не грех, не глупость. Просто обычные люди не могли вызвать у отвердевшей темной души сочувствия, но их нельзя было назвать тупицами или недалёкими, даже наоборот — Осаму не мог не восхищаться ими; он им завидовал. У всего был свой «потолок», и у Дазая он тоже был есть. «Исповедь неполноценного человека». Слова были произнесены дазаевским голосом и одновременно не им же. Разве говорил он когда-либо таким мягким, смиренным тоном? Доводилось ли ему так улыбаться? Где же его холодность, резкость? Что. Могло. Произойти? Неполноценный. Как бы он ни старался, не искал, не метался из крайности в крайность, как бы не хотел выйти из этого бессмысленного замкнутого круга, как бы много крови не проливал и не смотрел утомленными глазами в глаза самой смерти — разве мог он хоть немного приблизиться к понимаю обыкновенной человеческой сути? Тот же мальчишка, Ацуши, кажется, стремился выжить любой ценой, цеплялся за жизнь хаотично и рвано, и как бы бесчеловечно не обходились с ним — вставал. Вставал, представляете? По силам ли была Дазаю подобная самоотвага? Нет. Когда кто-то наставлял на него пистолет, то его глаза сокрушенно закрывались в ожидании такого желанного завершения, а улыбка меркла, рассыпаясь миллионами острых осколков по полу. Пугает лишь одно — а вдруг ледяная пуля не долетит и не проткнет висок? Будет много крови и мало шума, возможно в первые секунды будет даже больно. Но потом… Потом, наконец-то, мучительная пытка в этой отравляющей реальности закончится и его душа тоже сможет обрести покой. «Он уже мёртв. Нет смысла тратить пули на мертвецов». Кто это произнес? Дазай быстро оборачивается, но так никого и не находит. Видимо, показалось. Был лишь один человек чей «потолок» был чуть выше, чем у остальных. Доктор, который улыбается так, будто его ярко-красные губы начнут сочиться кровью. Дазай относился к нему… спокойно. Да, именно спокойно. Они никогда не были особо близки, но почему-то именно этот человек смог принять его желание умереть и отзывался об этом более или менее лояльно. Из всех людей это был именно он. — Неплохо Вы тут устроились, — его сухие безжизненные губы растянулись в обольстительной улыбке и с непривычки показалось, что они сейчас порвутся. Осаму смотрел в упор на человека с красным шарфом, который стоял к нему спиной и наблюдал за видом из окна. — Мори. — Я и не надеялся вновь увидеть тебя в столь юном возрасте, — говорит он, не поворачиваясь лицом, — Дазай. Этот своеобразный обмен ничего не значащими фразами был чем-то, вроде приветствия. Кажется, огромный кабинет на самой вершине Йокогамы ни капельки не удивил подростка, словно бы он и надеялся увидеть нечто такое. Бордовый ворс ковра, высокие потолки, стол из самого дорогого дерева. Все это было так бессмысленно. Как же Дазаю сейчас было душно и плохо. Душила непонятная тревога и тоска, что он что-то потерял. Хотя у него с самого начала ничего и не было. К чему этот ковер? Эта мафия? Разве что-то из этого имело хоть какую-то ценность? От безысходности и отчаяния хотелось выть, сорваться в самые что ни на есть позорные рыдания. Но гордость не позволяла. Да и чем ему помогут эти слезы? Как позвать на помощь, если все вокруг просят тебя о том же? — Вот он, я, — мальчишка легко ступает по ковру, гладит пальцами лаковую поверхность стола и отмечает, что здесь нет и пылинки. — Ни в коем случае не рад Вас осчастливить этим. Босс Портовой мафии позволяет себе обернуться и одарить самой мягкой и самой лживой улыбкой. Он знал. Конечно же он знал. И Дазай тоже знал. Они оба знали зачем сюда явился брюнет, взобрался на самый верх Йокогамы. Потому что Дазаю Осаму было совершенно очевидно некуда идти. История повторяется. Бывший обезумевший босс когда-то дал сомнительный повод жить. Искать. Наверное, именно этим они и похожи с Ацуши-куном. Ацуши ведь так же ищет смысл своей непростой судьбы точно бескровный оставленный пес. — Как ты нашел меня? — Да бросьте, — неторопливо и с достоинством произносит Дазай. — Вы думаете, что я не смогу найти самого известного человека во всей Йокогаме? О Вас чуть ли не легенды слагают. И, знаете, что самое удивительное? — его черные глаза-бездны раскрываются, смотрят прямо в душу, и в них Мори видит целый Ад. От него никуда не спрятаться. — Отчасти они правы. — Тогда другой вопрос, Дазай-кун. Они оба знали. Знали. — Зачем ты пришел ко мне? Капкан захлопывается. Мышка в мышеловке. — А куда мне ещё идти? В кабинете воцарилась тишина. Они смотрели друг другу в глаза и о чем-то раздумывали. Это длилось достаточно долго, пока в дверь не постучались. Мори Огай отстукивал шагами секунды и Дазай готов был вздрагивать на каждую из них; он нажал на кнопку на дорогом столе и елейно пропел: — Зайдите позже. У меня появились некоторые дела. Никто не стал ему перечить: стук тотчас прекратился и нежданный гость ушел. — Так что же ты от меня хочешь в итоге? Вернуться в Портовую мафию? Пожалуйста. Или же ты пришел за помощью? В таком случае я вынужден тебе отказать, Дазай-кун, — вновь улыбается мужчина и возвращается к панорамному окну, скрещивает руки за спиной. — В конце концов, я считаю это устранением одной из главных фигур на доске. Мы более не в одной лодке, чтобы я тебе помогал. Ты представляешь собой опасность. — Неужели? Я ведь могу и неправильно истолковать ситуацию, Мори-сан. Мори ему ничего не отвечает, лишь поворачивается и смотрит самым тяжелым взглядом. Из-за закатных лучей Дазаю немудрено разглядеть лицо полностью, но ему достаточно и того, что он здесь увидел и услышал. Многое встало на свои места и такой расклад не то, чтобы радует, но и не разочаровывает, что уж там. — Не натвори глупостей, Дазай-кун, — слышит он угрозу прежде чем покинуть кабинет. И дверь за ним захлопывается, тем самым завершая этот обременяющий и скучный разговор. Он ожидал знал, что Мори-сан ему откажет в помощи и его можно было даже понять. Сам Осаму поступил бы точно так же на месте этого хитрого зазнавшегося доктора, который окружил себя роскошью и сам короновался королём всей Йокогамы. Как бы не так, Мори-сан, с хищной улыбкой думает юный самоубийца. Он был бы не Дазаем, если бы не имел запасной план. Решив осуществить свою маленькую месть, подросток прикладывается локтями к столу секретарши и хлопает ресницами. Его елейный, невинный тон понравился даже ему самому: — Мори-доно попросил передать, что… — Дазай?! — грубый голос, которым было произнесено его имя, бьет по перепонкам будто мячик от пинг-понга и заставляет скривить лицо. Это было всего лишь его имя, но сам вульгарный, мужиковатый тон говорил о многом. Будто бы владелец этого уже ненавистного Осаму голоса имел наглость знать его. По крайней мере сам брюнет не собирался ни с кем вести диалог или как-то контактировать пока в полной мере не изучит каждого, и именно с такими мыслями подросток, качнувшись с пятки на носок, легко поворачивается. Его взгляд — лезвие, острое и режущее плоть будто картон. Однако мужчина перед ним даже не дернулся. Неприступно стоял, смотрел, сморщив свой маленький нос с крапинками-веснушками, опасно сжимая и разжимая кулаки. Как интересно… хотелось бы так думать, но интереса как такового Дазай так и не почувствовал. До смешного рыжий, злобный и надменный, весь такой одетый… слишком. Слишком. Кем бы не был этот человек, разговаривать с ним о чем-либо хотелось в последнюю очередь. — Что ты тут забыл?! Пожар ненависти в голубых глазах гаснет и его заменяет чистейшее искреннее изумление. Осаму и сам удивляется насколько же этот человек откровенен в выражении своих эмоций, которые воспроизводятся будто в немом кино. Возможно ли, что это просто игра и рыжий действительно хороший актер? Точнее ужасный. Но склоняться к такому варианту так или иначе Дазай не мог, не видел причин и доказательств своей теории. Но что ясно как небо за окном — этот несложный маленький мужчина его чем-то таким раздражал. Понять бы ещё чем. Будто бы родился, чтобы Дазай Осаму смог его возненавидеть. — Почему ты стал меньше?! ... Какой же он тупой, с протяжным вздохом думает Осаму и уже не впервой за день чувствует навалившуюся на плечи точно тяжелое одеяло усталость. Ужасная, безвкусная шляпа. А стиль одежды? Ну что, скажите, за показушник? Впрочем, это могло иметь смысл. Взгляд глубоких карих глаз не без любопытства отсканировал мужчину по всему росту будто детектор, машина, совершенно точно больше не человек. Рыжий явно вырос в трущобах, был беден раз закупается дорогими брендами, но совершенно не имеет вкуса — закрывает гештальт. Тем не менее, он практичен — такой пошив достаточно долго держится и не расходится по швам. Вероятнее всего данный объект боевого типа, ближнего боя. И руки. Тонкие, но очень сильные. Дазаю не нужно долго думать над этим прежде чем понять — дело в способности. Маленький мужчина был эспером. — Тебе стоит замолчать, ты говоришь глупые вещи, — равнодушным ровным тоном произносит самоубийца. Отчего-то хотелось оскорбить, поддеть, и это иррациональное желание он решил не сдерживать. — Я бы на твоем месте подумал несколько раз прежде чем открывать рот и говорить всякие глупости. Меня очень, очень раздражает, когда подобным образом тратят моё время, знаешь ли. — Что?! — незнакомец звереет на глазах и любой на месте Дазая уже испугался бы. Только вот самой угрозы не ощущалось. Этот рыжий маленький мужчина в дорогих одеждах не был способен ему навредить. Почему-то. Вообще. Его ноги окутало красное свечение, пол слегка прогнулся, но не более того. Если честно, он даже не заносил руку для удара. Даже если он имел представление о способности Осаму, ему бы это не помешало использовать обыкновенную физическую силу. В конце концов, перед ним стоял подросток, тонкий, как тростинка, подуй ветер — упадет. Получается, что он знал Дазая из настоящего времени? И насколько они были близки? Товарищами их не назовешь, Осаму бы ни за что не стал вести дружбу с подобными глупыми маленькими мужчинами. — Ты, блять, хочешь, чтобы я тебя ударил. — Я не люблю боль. Одна фраза ставит точку во всем этом бессмысленном театре. Незнакомец вновь меняется. Его лицо выражает весь спектр эмоций: от удивления до того самого заветного осознания. Только что он мог понять? — Да ты шутишь … На тебя же не действуют способности! — вскидывает он тонкими руками и выглядит сейчас даже младшего самого Осаму. — Как такое могло произойти?! Ох. В его глазах плещет беспокойство, подросток это считывает за мгновение. Настолько искреннее, что у самого щемит в груди. — Я должен перед тобой оправдываться? — звучит совершенно типичная подростковая фраза, вгоняющая в краску даже самого Дазая. Но его лицо остается бесстрастным, лишь тяжкий вздох полный изнурения и усталости сокрушают его. — Возможно Дазай Осаму из настоящего времени и знаком с тобой, но я тебя не знаю. Пожалуйста, не разговаривай со мной больше. Мужчина так и застывает с глупым замеревшим выражением лица когда брюнет проходит мимо него. Полы его плаща взлетают на мгновение и время будто замирает прежде чем до ушей Дазая доносится глухой, неуверенный голос: — Эй! Если тебе нужна помощь… Он так и не заканчивает свою мысль. Дазай, не став дожидаться, уходит. Только вот куда ему идти?