Часть 1
22 августа 2022 г., 20:58
Антон на секунду прикрыл глаза и, медленно выдохнув, поднял взгляд на сцену. Сейчас на ней выступали какие-то младшеклассники с то ли сказкой, то ли танцем, он особо не вникал, но пройдет лишь мгновение, и их место займет он сам. И будет читать Есенина. Сердце в груди судорожно сжималось от волнения, но сам парень старался выглядеть уверенно, даже спрятал руки в карманы, чтобы не выдавать дрожь, и улыбался чуть ярче обычного. И пусть это лишь очередной школьный концерт, на который люди приходят по обязаловке, пусть на него никто даже и смотреть не захочет, Антон сделает все так, чтобы Павел Алексеевич им гордился. Он так хотел быть для него идеальным.
Разрывающая динамики ритмичная музыка наконец прекратилась, и на сцену вышел ведущий. Его смешной хвостик взгляд Шастуна периодически вылавливал из толпы, и несколько раз им даже приходилось участвовать в организации школьных концертов вместе, но познакомиться так и не получалось. Прозвучало имя парня, и он, словно с головой погруженный в воду, торопливо направился к лестнице. Рукава выглаженной с утра белой рубашки уже смялись, и Антон закатил их до локтя. Так он даже больше похож на того самого хулигана, о котором будет читать.
Он поймал в толпе ободряющий взгляд учителя и, кратко кивнув самому себе, начал:
Дождик мокрыми метлами чистит…
На самом деле, ему и не нужны были аплодисменты, раздавшиеся после выступления. Нет, приятно было, это очевидно, но сам Антон, как не умел принимать комплименты, так и не научился. Хоть и очень хотел бы, чтобы его похвалил один единственный человек, сидевший сейчас в зале. Какой же он все-таки до невозможного жалкий.
— Классная дикция, — бросил ведущий, когда их плечи столкнулись при выходе на сцену. Парень в ответ лишь понятливо угукнул и, спустив рукава рубашки, поспешил в сторону Павла Алексеевича. Тот улыбался одними глазами, и, как только Шастун занял свое место рядом с ним, ободряюще положил ладонь на худое плечо. Сидевший чуть поодаль математик презрительно фыркнул. Козел.
У Антона с алгеброй и геометрией было плохо. Очень плохо, если быть точнее. Потому что, если у парня спросить даже теорему Виета, он не сможет ответить ничего, кроме «ну там были буквы а и б». Поэтому Арсений Сергеевич его и недолюбливает, впрочем, как и всех остальных ребят, у которых точные науки хромают на обе ноги. В общем, Попов это типо Северус Снейп местного разлива. Только он ни разу в душе не добрый и с матерью Шастуна романов не водил (парень спрашивал).
— Лучше бы ты так теоремы учил, Шастун, — мрачно буркнул Арсений, не отводя взгляда от сцены, на которой теперь красовались девочки-скрипачки из музыкального кружка. Мысленно послав математика и нахуй, и в жопу, и во все остальное такое гейское, Антон недовольно фыркнул и обернулся к Павлу Алексеевичу, чтобы услышать одну единственную фразу:
— Не слушай его, ты молодец.
И привет всем бабочкам в животе, учащенному пульсу и вспотевшим ладошкам, которые преследовали его всегда, стоило только Воле обратить на него свое внимание. Иногда Антон даже ощущал себя влюбленным щенком, но тогда Павел Алексеевич был бы его хозяином, а это, наверное, уже какое-то извращение. Хотя парень не прочь был бы облизать ему щеки или, может, губы так что… Боже, фу.
— Ты такой дурацкий, когда мечтаешь о Воле, — Оксана шутливо толкнула его локтем и, поймав на себе растерянный взгляд, рассмеялась, — кто из вас сверху в твоих фантазиях?
— Окса-ан, — осуждающе протянул парень и скептично покосился на девушку, стараясь передать взглядом все свое недовольство. Вопросы Фроловой давно перестали вгонять в краску или, наоборот, заставлять беситься, к ним Антон привык. А вот к тому, что периодически она может буквально спихнуть его с облака вдохновения своими разговорами — нет. — Я почти дошел в своих размышлениях до того, чтобы написать стих.
— Посвященный литератору?
Шастун обреченно кивнул и, столкнувшись с хитрющими глазами подруги, насмешливо фыркнул. Она явно переоценивала его чувства к Павлу Алексеевичу, он ведь не влюбленная нищенка. Просто немного увлекся учителем, с каким геем такого не бывает.
«Ни с каким, Антон», — язвительно подсказало сознание, но парень от этой мысли лишь отмахнулся. Он не надеялся на отношения с Волей (если только немного где-то в глубине души), но и всю жизнь хлопать щенячими глазками ему не хотелось. На самом деле, было бы проще, если бы чувства прошли сами, как грипп или ОРВИ.
— Я думаю отправить ему валентинку через анонимный ящик. — Парень откинулся на спинку стула и, вытянув ноги во всю длину, лениво повернулся в сторону подруги. — Поможешь с оформлением? Ты же знаешь, мои творческие ручки ничего нормального не сделают, — он продемонстрировал Оксане увешанные кольцами ладони и тряхнул ими, отчего несколько браслетов тихо звякнули. Та в ответ лишь насмешливо фыркнула.
— Не боишься, что он почерк твой узнает?
— Я на это и надеюсь. — Усмехнулся Антон и украдкой, чтобы никто из класса не заметил, подмигнул девушке.
Шастун не то чтобы боялся реакции одноклассников или учитывал их мнение в своей жизни, совсем нет. Почти со всей параллелью в школе у него были обоюдные отношения игнора, которые тянулись с самого девятого класса, когда он впервые переступил порог их общего двадцатого кабинета. Было даже почти не обидно. Антон ведь умный мальчик, он читал много книжек и понимал, что нельзя просто так взять и влиться в коллектив, который формировался в течении долгих девяти лет. Особенно, если тебе это вовсе не нужно.
А вот о репутации сидевшей по правую руку от него девушки он все-таки немного, но беспокоился. Дружба с Фроловой — то немногое, чем Антон мог похвастать. В плане… она ведь классная. Такая добрая, открытая, симпатичная, еще и староста, а в прошлых школах у Шастуна с ними как-то не складывалось. Вот парень и переживал о том, что общение с ним может оттолкнуть от Оксаны пару-тройку тех, кого она называет лучшими подружками, но, кажется, все просто решили, что добродушная девушка способна общаться даже с кем-то вроде Антона. Тихим, закрытым, отсвечивающим только на уроках русского и литературы.
— Ты чего залип? — локоть подруги ощутимо ткнулся куда-то в ребра, отчего парень тихо охнул и поднял на нее недовольный взгляд. Оксана смущенно улыбнулась. — Прости. Но если не я, то тебе математик даст пизды.
Она украдкой кивнула в сторону доски, у которой, повернувшись лицом к доске, стоял Арсений Сергеевич. Взгляд зеленых глаз скользнул по подтянутой фигуре учителя, выискивая на ней хоть один недостаток, малейшее подтверждение того, что Попов обычный человек, а не запрограммированный на обучение детей робот. Если начистоту, этот мужчина пугал его своим совершенством. Ну типа, это же ненормально, да? Когда на нем каждый день этот выглаженный черный костюм, уложенная налево челка, красный, всегда идеально повязанный галстук и очки, на стеклах которых ни единой пылинки. Когда он каждое утро приходит в школу ровно в восемь-ноль-ноль, никогда не опаздывает на уроки и из еды потребляет только кофе из автомата, что стоит в учительской. Такие люди не должны укладываться в рамки реальности, но Арсений Сергеевич, кажется, клал на это огромный болт.
И Антону рядом с ним не по себе. Очень сильно.
— Шастун. — Антон поднял на мужчину удивленный взгляд и, проследив за его указкой, обреченно вздохнул. Ну вот опять. Казалось, выбранный учителем пример глядел в ответ с не меньшим отвращением, осознавая свое превосходство над абсолютно нематематичным мозгом парня.
— Я же на последней парте, — тихо буркнул он, мысленно пытаясь умножить несчастные цифры. Сидевшая рядом Фролова могла лишь бросить на него приободряющий взгляд. — Пятьсот тридцать.
— Пятьсот сорок, Антон. — Попов поправил сползающие с носа очки и покачал головой, будто бы мог ожидать от него что-то большее, чем ошибочный ответ. — Фролова, твоя очередь. — Указка сползла вниз, к следующему примеру, и внимание мужчины переключилось на Оксану. Антон мысленно фыркнул. Интересно, он на каждом своем уроке проводит этот прикол с устным решением примеров, или это только одиннадцатому Б так свезло? Попов называл эту чушь разминкой для мозга. Антон считал это особым видом пыток времен инквизиции.
Когда опрос их ряда закончился, облегченно выдохнув, парень открыл тетрадь и украдкой положил сверху листок с так и недописанным текстом признания. Если честно, то, что писал Шастун, сложно было назвать литературой, с фанфиками он справлялся куда лучше, но все же парень немного, но надеялся, что Воля оценит. В плане, Павел Алексеевич ведь поэт, выпускает целые сборники, почти что местная знаменитость. Было бы круто, если бы ему понравилось что-то написанное неумелой рукой Антона. Ну, или сам Антон, но эта мысль казалось такой несбыточной и одновременно желанной, что у и без того нестабильного сердца Шастуна начинался марафон попыток разбить каждое из двадцати четырех ребер.
Я задохнулся от ясности ваших глаз, потерял себя в мягком голосе, запутался в локонах вьющихся волос и почему-то решил, что вы не похожи ни на кого другого.
Таким не был ни Маяковский, ни Есенин, ни даже Блок. Сдались мне ваши уроки литературы и языка, если мне слов не хватает описать все, что я чувствую, когда слышу ваш искренний смех…
— Тетради после урока сдадите на проверку. — Из потока мыслей парня вырвал громкий голос математика. Тот выписал на доску номера заданий для каждого из вариантов и, кажется, хотел, чтобы класс решил их самостоятельно. А Шастун снова уснул. Упс…
Заметив растерянность на чужом лице, Оксана насмешливо фыркнула и придвинула в его сторону телефон, на экране которого были открыты ГДЗ к учебнику. Взамен за ответы, она одним движением выхватила с чужой тетради листок с текстом и скользнула по нему глазами. А у Антона даже не было времени на то, чтобы возмутиться. Судя по висевшим над доской часам, до звонка оставалось не больше десяти минут, а у него из записей только дата. Даже без классной работы.
— Красиво. — Подруга улыбнулась и, вернув сложенный вдвое листок хозяину, кивнула сама себе. — Оформим так, что твой литератор просто не сможет сказать «нет».
Шастун усмехнулся, обнажив клыки, и скептично покачал головой. Он и сам до конца не понимал, в чем суть его «гениальной» затеи. От одной только мысли о том, что он и вправду опустит злосчастную валентинку в ящик для школьной почты, здравый смысл крутил пальцем у виска и едва ли не кричал о том, что они вдвоем, на самом-то деле, ни в каком не в фанфике в жанре флафф и с предупреждением о счастливом конце. С другой стороны, он ведь взбалмошный подросток, у него гиперболизированное видение мира и желание действовать прежде, чем думать. По крайней мере, так описывались люди его возраста в одной из маминых книжек про воспитание детей. Может ли он хоть раз сделать что-то такое же безмозглое, что и сверстники, или он тварь дрожащая?
А с открыткой Оксана и вправду помогла. Пришла на выходных в гости, притащив с собой кучу каких-то веревочек, пуговичек, наклеек и прочую чушь, которая делает письма более, как она сказала, эстетичными. Родителей, всегда круживших вокруг Фроловой едва ли ни как вокруг богемы, очень кстати не было дома, поэтому Шастун мог спокойно предложить девушке расположиться за удобным кухонным столом, а не в комнате, где от вечного полумрака, кажется, даже бежевые обои стали грязно-серого цвета.
— Смотри, я нашла в пинтресте вот такие конвертики, как тебе? — Оксана разблокировала телефон и, отмахнувшись от висевшего на нем пушистого брелока, повернула экран к Антону. Взгляд зеленых глаз скользнул по нежно-розовой бумаге, в центре которой красовалось небольшое красное сердце, и невольно скривился.
— Стрем какой-то. — Он взял мобильник из рук подруги и пролистал картинки вниз, выискивая нужную. От количества сопливых-розовых-кружевных открыток заболели глаза. — А что-то нормально есть?
— Я вообще-то для Выграновского именно такую сделала, — обиженно фыркнула Оксана и, заглянув через плечо парня, нажала на один из вариантов.
— Вот. У тебя, кажется, еще оставалась такая бумага после подарка на день рождение Димки.
— Ага, — Антон склонил голову набок, присматриваясь невзрачному конверту из крафтовой бумаги, — да, давай его.
Не услышав ответа, парень недоуменно обернулся и, не заметив рядом подругу, выглянул из кухни в коридор. Та обнаружилась у обувной полки, на которой оставила увешанный значками рюкзак. На недоуменный взгляд друга Оксана лишь улыбнулась и выудила из переднего кармана черно-красный флакончик помады.
— Поцелуйчик в угол тоже будешь ставить? — произнесла она и, встретившись с возмущенными глазами Шастуна, рассмеялась. — Цвет красивый, тебе пойдет! — Она поднялась на ноги и, выставив перед собой помаду, шутливо бросилась на парня. Тот показательно всплеснул руками и бросился прочь.
В этом городе было легче. Не то чтобы ему особо доставалось в «прошлых» жизнях. В череде бесконечных переездов вслед за безуспешными попытками отца найти хорошую работу едва ли можно прочувствовать что-то настолько хорошо, чтобы сравнивать. Просто по ощущениям Шастуна это место не самое бесячее из всех, куда ему приходилось попадать. Да и родители, наконец, устаканились в своих отношениях — решили не мучить друг друга и разошлись. Парень вслед за мамой переехал в последний раз, и в жизни будто бы наступил покой.
Антон улыбнулся и, подперев подбородок рукой, взглянул на то, как Фролова старательно вырезает фигурными ножницами пресловутое сердечко, которое никак не получалось нарисовать ровным от руки.
— Всë, — она расправила края бумаги и, отодвинув в сторону обрезки, положила сердечко перед парнем. — Можешь переписывать свои стишки сюда. Я пока сделаю конверт.
Шастун согласно кивнул и, подхватив с пола рюкзак, расстегнул молнию, привычно вывалив все содержимое на стол. Перед глазами замелькали разноцветные обложки тетрадей и учебников, пока, наконец, пальцы не сомкнулись на синей книжке, затерявшейся под огромным учебником английского. Не обнаружив между страниц учебника по алгебре заветной тетради, Антон поднял глаза на подругу. В душе поселилось премерзкое ощущение надвигающегося пиздеца.
— А наши тетради по алгебре?..
— Мы сдали их математику, — не отвлекаясь от своего занятия, ответила Оксана, но, заметив, как подозрительно затих Шастун, повернулась к нему, — а что такое?
— Я… — Антон нервно улыбнулся, и с размаху плюхнувшись на стул, театрально взмахнул руками. С губ сорвался смешок. — Кажется, я сдал текст для валентинки Арсению Сергеевичу.
***
Один листочек. В смерти семнадцатилетнего Антона Андреевича Шастуна, ученика МБОУ СОШ номер два, виноват один ебаный листочек, забытый где-то в зеленой тетрадке по алгебре. Что там понаписал этот недоРомео? Задохнулся в ясности глаз? Сейчас ему придется задохнуться от самого настоящего стыда, потому что перед глазами маячит кабинет математики, а до звонка на урок остается меньше пары минут. А парень все никак не мог решится войти внутрь. — Тош, прими уже свой провал, как настоящий мужик, не будь тряпкой, — Фролова приободряющее похлопала друга по спине. — Ну что он такого тебе сделает? Ты же не порно там описывал. «Да лучше бы порно», — мысленно взвыл Антон и, накинув на голову капюшон, до упора затянул веревочки, закрывая лицо настолько, что снаружи остался только чуть сплюснутый кончик носа. И какой черт его дернул на черновом листочке написать это выебистое любимому учителю?.. Он что, блять, семиклассница? — Я тряпка, — тихо, почти неслышно проговорил Шастун, не отрывая взгляда от своих клетчатых шнурков на кедах. Сегодня они казались ему как никогда прикольными. А вот запоздалое осознание того, что самый холодный, бесчувственный и принципиальный учитель в этой школе прочел его признание в любви другому учителю, прикольным не было. Антон нервно выдохнул. — Что? — Я говорю тебе, я тряпка, — внезапно парень развернулся на пятках в противоположную сторону от кабинета и, не снимая с головы капюшона, направился прочь, — и я не войду в этот кабинет, даже если начнется ядерная война, а он будет бункером! Громкую речь прервал удивленный вздох. Не разглядев дороги, Антон врезался в кого-то, кто шел навстречу, отчего чуть отшатнулся назад. Недовольно нахмурившись, Шастун стянул с головы капюшон и взглянул на преградившего путь. Дыхание перехватило. Растерянно моргнув, парень невольно улыбнулся и опустил взгляд в пол, чтобы окончательно не поплыть от взгляда янтарных глаз. Крепкие ладони Павла Алексеевича крепче сжали плечи, не давая ученику окончательно упасть на пол, а обеспокоенный голос зазвучал мягко, заглушая шум школьной перемены: — Антош, все хорошо? — Я… да, — Антон несколько раз растерянно кивнул, едва справившись с тем, чтобы не разулыбаться, как совсем уж дурачок. Взгляд зацепился за ладонь Воли, которая все еще держала его плечо, отчего Шастун еще раз неосознанно кивнул и отскочил в сторону. К лицу прилила кровь, и парень невольно охнул, прикрывая пылающие щеки руками. — Все в порядке, Павел Алексеевич, я просто… — Ты просто сбегаешь с урока, Шастун? — холодно поинтересовался голос позади, и Антон невольно обернулся, едва не врезавшись всем телом в невесть откуда взявшегося математика. Тихо ойкнув, парень неловко отступил назад и опустил взгляд, не зная, куда спрятать такого вот двухметрового себя от этого Злодеуса Злея. Ледяные глаза равнодушно скользнули по растерянному лицу ученика, и на тонких губах математика появилась привычная ухмылка. Ни говоря ни слова, он обошел замершего в ступоре Шастуна и, распахнув дверь кабинета, кивком головы указав внутрь. Антон прошел в кабинет почти сразу, будто бы дрессированный пес, заставив Попова невольно хихикнуть. Хотя этого парень уже не видел. Заняв привычное место у окна, Шастун бросил на свободное место рюкзак и, выудив из него учебник, огляделся в поисках Оксаны. Та, видимо, решила, что парень и вправду прогуляет геометрию, потому что пересела с их привычной парты к Кузнецовой. Нервно улыбнувшись в ответ на обеспокоенный взгляд подруги, Антон показал ей большой палец, и едва не подпрыгнул, когда хлопнула дверь в кабинет. — Ну все, пиздец котенку, — тихо пробормотал парень, неотрывно глядя на то, как Попов медленно идет к учительскому столу и берет в руки стопку тетрадей. Мужчина неспешно двинулся вперед, раздавая тетради и изредка останавливаясь у парт, чтобы обсудить работу лично. Он и у Шастуна задержится, Антон почти уверен в этом. Просто потому что Арсений Сергеевич язва, и сарказма в нем больше, чем волос на голове. Попов не мог просто взять и молча отдать тетрадь. Мысленно парень уже раз пятнадцать попытался выкрутиться из ситуации, придумывая все новые отговорки и пояснения к ним, но, как только в голове всплывала реакция математика, тут же сдавался. Конечно, Шастун мог сказать, что написал этот текст для Оксаны, что это такой пранк или… или просто, Арсений Сергеевич, ну влюбился школьник в учителя, ну что такого? Антон с силой сжал кулаки и опустил взгляд на парту. Ага, и что такого в том, что в школу вызовут родителей и придется оставшиеся полгода в школе провести в кабинете у психолога. Знаем, проходили. Хотя палиться настолько глупо Антону еще не приходилось. На парту парня плюхнулась тетрадь, обложка которой была исписана формулами. В начале года мужчина назвал ее халтурой, но на вопрос о том, нужно ли завести другую, лишь усмехнулся. Шастун, я строгий учитель, а не маразматик. — Антон, пять, я удивлен, — кратко прокомментировал математик и, скользнув по ученику нечитаемым взглядом, направился дальше. У парня в сердце словно что-то оборвалось. Облегченно выдохнув, он приложил ладонь к груди, пытаясь остановить мини-инфаркт, который Арсений Сергеевич устроил одним только своим молчанием. Ладно. Значит прессинг со стороны учителя отменяется. Пальцы скользнули по гладкой обложке осторожно, будто бы тетрадь могла взорваться в прямо в руках. Подцепив пару листов, Антон открыл страницу с последней красной отметкой, оставленной рукой математика. Того самого сложенного напополам листочка на месте не оказалось. Шастун удивленно приподнял брови. Перевернув тетрадь вверх ногами, парень пару раз тряхнул ее, надеясь, что тот просто затерялся где-то среди с горем пополам решенных математических примеров, но чуда так и не случилось. — Хватит страдать ерундой, — Арсений Сергеевич стукнул указкой по доске, привлекая внимание парня и еще пары человек, видимо, забывших, на чьем уроке они находятся. — Напомнить, кому уже в июне сдавать ЕГЭ? Поймав на себе строгий взгляд Попова, Антон растерянно кивнул и показательно уставился в учебник. Но, черт возьми, какие ЕГЭ? Ему бы преспокойно дожить до конца дня, а не гадать, куда делся листочек с признанием, и попал ли он вообще в руки математика. Может, выпал куда и уборщица его уже выбросила, или подобрал кто-то из младшеклассников, у которых урок был следующим после них. Мысленно убедив себя в том, что листочек и вправду просто потерялся, и никто его больше никогда не увидит, Шастун медленно выдохнул. Крепче сжав в руке ручку, он бездумно переписал с доски чье-то решение, пытаясь вникнуть в урок. Наверное, если бы Арсений Сергеевич действительно увидел валентинку, посвященную «любимому учителю», то уже сегодня бы началась вся свистопляска с завучем, школьным психологом и пребывающей в немом шоке мамой. У Антона было такое в прошлой школе, когда кто-то из учителей застал его за поцелуями с одноклассником. Они даже не встречались, обычное подростковое любопытство, а скандал раздули такой, как будто бы спермой директорский стол осквернили. Воспоминания о всей этой ситуации до сих пор вызывали испанский стыд, и парень даже не смог удержаться от того, чтобы закатить глаза. — Шастун, задержись. — Крепкая ладонь математика опустилась на плечо парня, отчего тот удивленное замер. Беззвучно кивнув Фроловой на дверь, чтобы не заставлять ждать ни ее, ни кого-то из ее подруг, он обернулся и, взглянув в голубые глаза учителя, кивнул. Зеленые глаза равнодушно проследили за тем, как одноклассники медленно покинули кабинет, а затем, скользнув по рюкзаку последнего вышедшего, вернулись к хмурому лицу математика. Тот в ответ насмешливо хмыкнул, и отлипнув от учительского стола, на который опирался первые минуты перемены, направился к двери. Щелкнул замок. Вздрогнув от этого звука, в тишине кабинета показавшемся чересчур громким, Шастун невольно отступил назад и, скрестив руки на груди, нервно улыбнулся. — Арсений Сергеевич, вы чего? — Антон провел пальцами по волосам, убирая упавшую на глаза челку, и подняв взгляд, встретился глазами с учителем. Неловко… Бешеные беспокойные обезьяны, успевшие за сорок минут урока успокоиться, вновь с криками начали метаться по черепной коробке, длинными пальцами натягивая нервы до предела. Медленно выдохнув, Антон сжал подрагивающие руки в кулаки и спрятал их за спину, чтобы скрыть от учителя нервозность. Не может же быть такого, что Арсений Сергеевич сейчас продемонстрирует своё красноречие по поводу Шастуновских сочинений? Так не честно, парень ведь уже успел обрадоваться, что всё обошлось! — Я долго думал над тем, говорить ли с тобой на эту тему… — цепкие пальцы мужчины потянули ручку выдвижного ящика стола, а затем выудили на свет сложенный вдвое листочек с злополучной фиолетовой полоской полей по краю. Антон лично такие выбрал, а значит, листочек был его. На просвет были заметны помарки и следы от неудачных попыток расписать ручку, и в голове на секунду скользнула мысль о том, что такой текст, должно быть, было довольно сложно прочесть, но парень тут же себя одернул. Шастун, тут скоро твое чувствительное к критике сердечко по кусочкам матери отправят, а ты опять о личном! — Антон, ты меня слушаешь? — строгий голос Попова заставил парня вздрогнуть. Едва заметно кивнув, он перевёл взгляд с листочка на мужчину, а затем обратно. И ещё раз. — Думаю, нет нужды тебе пояснять, что подобные вещи в школе — это ненормально, правильно? — Арсений Сергеевич!.. — Шастун нахмурился и, скрестив руки на груди, даже чуть подался вперёд, будто бы готовясь поспорить, но Попов прервал его одним взмахом руки. Невольно поморщившись, он проглотил этот выпад, но внутри начало закипать. Какого, мать его, чёрта, учитель лезет туда, куда не просят?.. — Я не собираюсь читать тебе морали или что-то вроде этого, — Арсений медленно выдохнул и покачал головой, всем своим телом показывая своё отношение к ситуации. Кончики его пальцев едва заметно подрагивали, но больше ничего не выдавало в нём нервозности. — Просто попробуй понять меня правильно и… — Мужчина замялся, будто бы не зная, какие слова подобрать. Антон недоуменно нахмурился. Нервным движением руки убрав отросшую чёлку с глаз, он вновь упёрся взглядом в лицо учителя, ожидая ответа. И лучше бы он возмущался или спорил, потому что это искренне непонимание на лице мальчишки сбивало с серьёзного настроя даже хуже воплей. Честные зелёные глаза смотрели прямо в холодную технарскую душу Попова, и ему это сильно не нравилось. — Павел Алексеевич — это не тот человек, который должен получать подобные знаки внимания. Тем более, от мужчин. — Попов потупился и, наконец, опустил руки, позволив им растянуться вдоль туловища. С его губ сорвался мученический вздох. — Его реакция может оказаться не такой, какой ты ожидаешь её видеть. Шастун замер. Задумчиво нахмурившись, парень насупился, пытаясь понять сказанное мужчиной, а в голове устало вертелась раздраженная мысль о том, что в школе он учит английский, а не арсеньепоповский. Зажатый между цепких пальцев листочек в конец измялся и принял такой же жалкий вид, как и его хозяин. Антону даже на секунду подумалось, что он теперь его портрет, почти как у Дориана Грея, потому что, хоть внутри парня всё кричало о том, что ему срочно нужно уйти и поплакать в одиночестве, внешне он держался очень даже хорошо. Вот, даже смог нормально ответить Арсению Сергеевичу. — Откуда вам вообще знать, как он отреагирует. — Ладно, почти нормально. Испуганное сердце в груди заходилось резвым стуком, и его шум заглушал все остальные звуки. Ну типа как в тупой мелодраме, где есть только два кадра: главный герой, то, на что он смотрит, и сплошной тудум-тудум-тудум… — Я вообще не просил ваших советов. В синих глазах напротив зарождался шторм. С замиранием сердца Шастун глядел на то, как Попов стянул с лица очки и, убрав их в нагрудный карман пиджака, сделал шаг вперёд. В этот момент он выглядел настолько добродушно, будто бы это не он только что пытался разрушить его влюблённость. — Антон, я тебя убедительно прошу этого не делать. Понимаю, что вы с Павлом Алексеевичем довольно близки, но я точно знаю, что он негативно настроен к подобного рода отношениям и… — Арсений Сергеевич, хватит! — Шастун нахмурился и, скрестив руки на груди, отступил назад, не давая Попову сократить дистанцию. По венам начало растекаться раздражение. — Мои чувства — это вообще не ваше дело! — Внезапно подавшись вперед, Антон выхватил из чужих рук листок и направился к выходу. Арсений прожигал спину синим пламенем и, чтобы почувствовать это, парню даже не нужно было оборачиваться, но в тот момент в нём самом было не меньше гнева. Какого, мать его, чёрта, математик вообще лезет туда, куда не просят?.. Взгляд зеленых глаз скользнул по листочку со стихом, который после сорока минут мозгодобилки превратился в грустный замятыш. Раздражённо расправив кружевной край, Шастун провёл пальцами по тексту, чтобы сделать его хоть немного читабельным и, выудив из кармана ручку, приписал внизу корявенькое «А. Ш». Назло математику. Чтобы доказать, что Павел Алексеевич, может, и отошьет его, но сделает это мягко и интеллигентно. Потому что Воля не какой-то там гомофоб и сухарь. Упрямо хмыкнув, Шастун опустил импровизированную валентинку в ящик и, поправив сползшую с плеча лямку рюкзака, медленно выдохнул. После такого дня ему явно понадобится имбирный чай и немного Куприна. День икс подкрался незаметно для всех, кроме Антона. Потому что этого самого четырнадцатого февраля парень ждал даже больше собственного дня рождения, а когда порог кабинета математики пересекли младшеклассники, переодетые в купидонов, даже вздрогнул. А затем весь урок не мог перестать довольно улыбаться, и дело было вовсе не в том, что урок алгебры сорвался на целых десять минут. Ну, может, почти. На парту перед Шастуном опустилось три валентинки, и одна из них, сделанная из точно такой же крафтовой бумаги, которую Оксана приносила к нему домой, очевидно была отправлена подругой, а вот остальные… Антон взял руки одну из открыток и, пробежавшись глазами по тексту, сдавленно рассмеялся. Окей, вот эта, с сердечком в виде таблицы Менделеева точно от Димы. Ты случайно не селен, калий и кремний? Тогда почему ты такой SeKSi?.. До начала урока по русскому оставалось ещё около тридцати минут, и Антон, бездумно списывающий с доски очередной разжеванный Арсением Сергеевичем пример, был готов отсчитывать до него каждую секунду. Третья валентинка так и осталась для него загадкой, потому что кроме напечатанного в типографии текста и фигурного «Антону Шастуну, 11 Г» внутри не было ничего. — Смотри, — Оксана легонько толкнула его локтем в бок и, прикусив губу, чтобы совсем уж по-дурацки не разулыбаться, показала свою валентинку. Вообще, перед ней лежало ещё пять таких же, но, кажется, девушка отыскала нужную ей и другие даже не открывала. — Это от Эда. Антон с интересом наклонился к девушке, а затем, прочитав послание от чужого бойфренда, показательно закатил глаза. Он готов был самсу из школьной столовки поставить на то, что валентинку от Выграновского искать долго не пришлось, потому что «лю тя не могу» на всю площадь открытки и кривехонькое сердечко рядом мог накарябать только он. — А ещё там была шоколадка, — прошептала Оксана и, показав названную Антону, довольно улыбнулась. Шастун в ответ лишь сдавленно хихикнул и показал большой палец, но, услышав громкий стук указки по доске, крупно вздрогнул. — Шастун, Фролова! — Холодный взгляд голубых глаз скользнул по замершему на месте парню, будто бы пытаясь прожечь в нём дыру. — Вас что, настолько взбудоражили розовые куски картона? Может быть, они вдохновят вас на ответ к задаче или, хотя бы, на хоть какие-нибудь приличные мысли? — Нет, у нас только пошлые, — бойко отозвалась Оксана и, совершенно не смущаясь Арсения Сергеевича, отправила в рот подаренную Эдом шоколадку. Антон мог ей лишь молча посылать паникующие сигналы в виде пинков под партой и надеяться, что подругу обойдёт Поповская кара. — Скоро весна, Арсений Сергеевич. Математик на это лишь молча закатил глаза. Всем своим видом показывая, что больше ни слова говорить не намерен, мужчина сунул в нагрудный карман валентинку, и вновь развернулся к доске. Облегченно вздохнув, Шастун скорчил привычно недоуменное лицо и кивнул в спину Арсения Сергеевича, безмолвно спрашивая у Оксаны, какого, собственно, чёрта. Та в ответ лишь пожала плечами. Кто знает, сколько в школе ещё самоубийц, способных подарить Злодиусу Злею открытку в виде сердечка.***
Шастун медленно выдохнул и, на секунду прикрыв глаза, начал обратный отсчёт. В интернете писали, что это хороший способ сохранять ощущение реальности в стрессовой ситуации, так что… Ну, парень как минимум может попробовать. Раз. — Не объяснишь мне, что это за… Мерзость? — Воля бросил валентинку на стол, отчего та с тихим хлопком прокатилась по его поверхности, будто бы отбросили что-то до невозможности мерзкое. Окей, Антона растоптали. А точнее, окунули в ледяной колодец реальности, напомнив, что он, вообще-то, живёт в России, где подобные ему люди находятся едва ли не под запретом, а значит, не имеют права на существование. Слышать это из уст Павла Алексеевича было больно. Чертовски больно, если быть точным, словно ножом по обнажённой плоти, но, с другой стороны, настолько ожидаемо, что на его лице даже ни один мускул не дрогнул. Два. Зелёные глаза спокойно следили за тем, как литератор яростно размахивает руками, хмурится, произносит что-то наверняка мерзкое и неприятное, а в голове их хозяина поселилась абсолютная тишина. С силой прикусив щеку изнутри, Антон опустил взгляд в пол и, зацепившись за небольшой разлом на идеально гладком линолиуме, скользнул по нему глазами от начала до конца. Интересно, давно он тут? Выглядит так, как будто очень. Хотя, когда Шастун оказался в этом кабинете впервые, он показался самым идеальным кабинетом литературы из всех, что он видел. Как странно. — Ты можешь… — Воля разочарованно выдохнул и, картинно развернувшись к окну, замолк, то ли пытаясь выждать спада собственного гнева, то ли просто подержать драматическую паузу. В любом случае, Антон уже наслушался. — Можешь пересесть на последнюю парту к окну? И не приходить больше на дополнительные. Три. Внутри Антона что-то с хрустом рухнуло. Внезапно вскинув голову, он уставился на Волю изумленными взглядом, но тот даже не обернулся, чтобы увидеть чужое смятение. Нет-нет-нет… Нельзя вот так взять и перечеркнуть его будущее. Похуй на чувства, похуй даже на то, что в парне уже ничего не осталось, похуй на литератора, но как же, блять, его учёба. Его гребанные олимпиады, на которые так много ставили родители, школа, да и он сам тоже. — Вы, вообще-то, единственный преподаватель, который готовит к олимпиадам, — севшим голосом пробормотал Антон, с удивлением обнаружив, что горло словно в тисках сдавили. Окей, наверное, ему все-таки гораздо более неприятно, чем он хочет себе показать. Торопливо убрав мелко подрагивающие ладони за спину, Антон прикрыл глаза и медленно выдохнул, чтобы перевести дыхание. Четыре. — Я переговорю с завучем. Возможно, тебя просто переведут в кабинет к Арсению Сергеевичу, под его присмотр. — Но он же математик, — едва слышно запротестовал Шастун, но, поняв, что спорить бесмысленно, просто потянулся к рюкзаку, брошенному где-то за первой партой. Надо уходить. Пять. — И вот это своё забери, — бросил в догонку Павел Алексеевич, махнув рукой куда-то в сторону смятого листочка, одиноко лежавшего на краю учительского стола. Шастун бросил в его сторону беглый взгляд и, упрямо поправив лямку рюкзака на плече, шагнул в сторону двери. Треклятый стих сейчас будет только солью на рану. Дверь в кабинет литературы громко хлопнула за его спиной, подхваченная зимним сквозняком. Павлу Алексеевичу в любую погоду было душно, поэтому окна у него почти всегда были открыты. Может поэтому он сегодня был таким обжигающе холодным? Заморозился окончательно и всё такое. Типа, как Снежная королева заколдовала Кая. Только в этом случае есть только математик, поделившийся с литератором душевным холодом. Антон нервно усмехнулся. Шесть. Шесть. Шесть… Горячая пелена слез набежала на глаза моментально. Раздражённо смахнув их с лица, Шастун крепче сжал кулаки, пытаясь переключить внимание на короткие ногти, с силой впивающиеся в кожу. Благо, хоть в коридоре никто по пути не попался, а то пришлось бы человеку оплачивать сеансы у психотерапевта. Знаете, доктор, я в школе встретился с местным клоуном и распиздяем, который рыдал из-за того, что его стишки не оценил учитель лит-ры. А ещё он отпиздолил меня рюкзаком за то, что я спросил, что случилось… Доктор, почему вы ржёте? Отражение в зеркале вымученно рассмеялось, и Антон в который раз за день подумал о том, что ему, наверное, надо бросить литературу и начать писать стендапы. Может, на каком-нибудь шоу с ТНТ ему найдётся место, как молодому гейскому дарованию? В коридоре послышались чьи-то шаги, и Шастун, решив, что на сегодня с него хватит позора, подхватил рюкзак на руки и в несколько шагов оказался в кабинке туалета. Крышка унитаза под его весом сдавленно скрипнула. О нет, он что пережил настоящий school буллинг и теперь плачет в кабинке туалета, как в tru american сериалах? Может, ему ещё достать бритву, которая обязательно лежит в потайном кармане рюкзака и заняться self harm? Антон невесело хмыкнул. Его жизнь реально превращается в какой-то сериал от нетфликс, в котором главные герои — школьник-гей, влюблённый в мужчину постарше и его лучшие друзья: ботаник и популярная девчонка, которая встречается с местным бэд-боем. Блин, интересно, а сериал в жанре драма или комедия?.. Шастун сильный мальчик. Ему уже целых семнадцать лет, а через два месяца восемнадцать, он сменил шесть школ, и в одной из них у него даже был парень, так что… Ну, он явно сможет это пережить. Конечно, будет нелегко смириться с тем, что его трехлетняя любовь теперь смотрит на него с отвращением, словно на лягушачью оргию, но, в принципе, Арсений Сергеевич же предупреждал, да? — Ну, Антон… — Оксана утешала совершенно по-девчачьи: сидела, прижавшись к Антону всем телом, тихим голосом пыталась произнести что-то утешающее и едва сама не плакала. И Антон ей был благодарен, потому что Димино похлопывание по плечу вкупе с его: «блин, ну, слушай, а с кем не бывает», — добило бы его окончательно. А так, полное сочувствие Фроловой не шло в разрез с его драматично-печальным вечером, полным невысказанной злости, обиды и мороженого сникерс. — Хочешь, мы ему машину баллонами разрисуем? С губ Шастуна сорвался смешок. Ну да, за вандализм его в полицейском участке ещё не оставляли. У Антона вообще было гораздо меньше проблем с законом, чем могло показаться: его всего лишь однажды останавливали за нахождение на улице после двенадцати. Заметив приободрившееся настроение парня, Оксана обхватила руками лицо парня, и улыбнулась: — А хочешь, я попрошу Эда провести нас в клуб? И уже следующим вечером Фролова затолкала его в машину, за рулём которой сидел едва получивший права Выграновский. В руки Антона была вручена грейпфрутовая эсса, а по ушам ударила плохая музыка. Еще через полчаса рядом сели незнакомые люди из чужой компании, которые с улыбками начали убеждать Шастуна, что Воля его не достоин, что почти престарелый учитель литературы и его посредственные стишки — это не то, что заслуживает самый талантливый ученик из параллели соц.гума. Они говорили, а Антон кивал. В клубе оказалось мало народу, поэтому они решили остановиться на веранде в кафешке напротив и подождать полуночи. Плетенные кресла были очень высокими, отчего Оксана едва доставала ногами до пола, и эта картина пробила Антона на пьяное ха-ха. Фролова тоже смеялась, болтала ножками, а остальные языками. Нарисованный на пепельнице рыжий кот потонул в окурках и кальянном дыме. Антон не знал, рассказала ли Оксана своим друзьям про его разбитое сердце или это был Выграновский, а может, они сами каким-то образом догадались, но в кругу накуренных, пьяных и весёлых совершеннолетних подростков было легко. Он говорил много и долго, даже вывернул метафору, что его любовь надо выносить из сердца мусорными пакетами. Вот только баки уже переполнились бокалами от выпитых коктейлей. От них уже не так болит и, кажется, даже жить можно. Особенно под какой-то ремиксированный реп и светомузыку на танцполе. — Шаст, тебе, может, еще выпивки? Кажется, он оступился где-то на этом предложении, упал и в очередной раз оказался прижатым к крышке унитаза. И собственная рвота оказалась на вкус, как выпитая пинаколада. Наверное, не это имела в виду мама, когда желала Антону на Новый год больше интересных приключений. Ну, просто едва ли она могла представить, что когда-нибудь ее сыночек будет в невменозе прижиматься к чужому парню в попытке устоять на ногах. А пьяному сознанию еще и высота собственного роста казалась тошнотворно огромной, поэтому ржущему с чужого состояния Выграновскому приходилось еще и периодически останавливаться, чтобы дать парню отдышаться. — Шаст, улыбнись для сторис, — Фролова довольно улыбнулась и, со звонким вскриком отскочив от махнувшего на нее рукой Антона, рассмеялась, когда тот, случайно отцепившись от Эда, повалился в ближайший сугроб. Благо, под ним хоть не оказалось лавочки, как это случилось однажды с одним из знакомых. Переключив камеру на фронталку, девушка схватила Выграновского за рукав и, потянув за собой, улеглась рядом с Шастуном. Щелчок камеры зафиксировал двух смеющихся людей и одного матерящегося Эда. — Бля, вот не был бы я за рулем… — тихо выругался парень и, встретившись с веселым взглядом Оксаны, устало улыбнулся. А в следующие два дня Антон благополучно притворялся больным. Вернее, даже не совсем притворялся, потому что плохо реально было — и физически, и душевно, просто причина этой самой болезни была скрыта от матери за семью печатями. Точнее, Шастун только думал, что у него получается что-то скрывать: Павел Алексеевич нажаловался на него еще вечером четырнадцатого. Так что у Антона просто крутая и понимающая мама. По крайней мере, от очередных сеансов у школьного психолога для сына она отказалась, за что парень был ей безмерно благодарен. — Может, поступим по старинке и метнем меня в другую школу? — Антон улыбнулся и состроил бровки домиком, пытаясь спародировать кота из Шрека, но в ответ получил лишь усталый вздох и отрицательное качание головой. Парень хмыкнул. Что ж, видит бог, он пытался. Благо, хоть недельку поплевать в потолок и подумать над своим поведением ему разрешили. Правда… ни к чему, кроме как к очередным проблемам с учебой, эта неделя не привела. О своем поступке Антон не жалел. Было больно и обидно, его прополоскали по всем статьям и даже пожаловались директору, но, тем не менее, было даже что-то романтичное в том, что Шастун с кровью и мясом, но все же освободился из мира собственных иллюзий, где все весело и прекрасно, а ему дозволено пускать слюни на школьного учителя литературы и надеяться на взаимность. Он ведь знал, что все закончится примерно так. Нет, представлял-то он, что литератор мягко обхватит его плечи и вкрадчиво убедит, что в его ориентации, конечно же, нет ничего плохого, но ответить на его чувства он не может или что-то вроде того, но вышло все так, как вышло. И оказывается, что Арсений Сергеевич оказался проницателен не только в вопросах, касаемых шпаргалок и четвертных оценок. Антон невесело усмехнулся и, перевернувшись на спину, отложил в сторону треклятую Войну и мир, с которой боролся с самого начала учебного года. Сложный трехэтажный текст никак не укладывался в голову и казался едва ли не сложнее математика, скрывающего мысли за непроницаемой маской равнодушия. Да уж, Попов и его внутренний мир — чтиво, подвластное не каждому. Интересно, кто же в итоге этот смертник, отправивший ему валентинку? Может, тоже какой-нибудь старшеклассник? Парень невольно улыбнулся. Тогда мужчине точно понадобилось бы потратить очень много нервов на то, чтобы сохранить невозмутимость при виде «розового куска картона». Павел Алексеевич: Тебя переведут в кабинет математики для подготовки к олимпиадам. Я буду приходить и давать материалы, но наедине мы оставаться больше не будем. Взгляд зеленых глаз скользил по тексту сообщения, а на губах невольно появилась ломаная улыбка. В горле вновь запершило, предвещая новый поток слез, которые Антон с готовностью стер рукавом толстовки. В душе словно поселилась бесконечно черная пустота.
