Perfect

      В руках у Чуи разноцветное драже, голубые, синие, желтые, малиновые, кислотно-салатовые и фиолетовые шарики конфет, тех дешевых за тридцать два цента. И они падают на залитый солнцем и кровью потертый линолеум, яркими лучиками цветастого неона отскакивая и увязая в кровавой луже, теряясь на ковре возле ног, под кроватью, несколько откатываются к железным ножкам мольберта.       Кажется, Накахара должен был передать Дазаю папку с заданием от Куникиды, ведь он не удосужился явиться на пары. Но и она, тонкая и хлипкая, с помятыми листами, летит в темно-красную лужу, руки-то совершенно не держат. Что могло пойти не так? Чуя звал Дазая долго, целых пять минут, прежде чем выломать дверь в их с Ацуши комнату. Тревожное чувство отпустило, и теперь горло сжало стальными щипцами до боли. Кажется, это зовется страхом.       Вот он, Дазай, наклонись, протяни пальцы, и прикоснешься к растрепанным вьющимся волосам, прикроешь веки над затуманенным коньячным взглядом, смотрящим расплавленным янтарем под лучами золотого и белого солнца. Видеть кривые, глубокие раны на предплечьях, неприкрытых сейчас бинтами, больно, по-настоящему больно. Что вообще, блять, делать, если ты нашел своего однокурсника с вскрытыми к чертям ебаным венами?       — Осаму!       Со звукоизоляцией в общежитии все плохо. Чуя убеждается в этом в очередной раз, когда просыпается от того, что кто-то за стеной в душе мирно и неразборчиво поет. Несложно было узнать голос. Чуя со вздохом оторвал голову от подушки и уставился в дисплей телефона. Уже за полночь. Желание узнать, что произошло на допросе пересилило потребность выспаться, и Накахара, наспех закутавшись в любимый красный плед, дабы не промерзнуть в тонкой серой пижаме, направился к двери.       Тянущее беспокойное чувство от кошмара, в котором он, Чуя, стоял над безвольным умирающим телом в кровавой луже, сверкающей алыми бликами на солнце, схватилось за сердце с новой силой, стоило лишь услышать Осаму. Слишком живо было под пальцами ощущение стремительно остывающих рук и плеч.       — Уоу-уоу, е-е-е-е, без тебя не убить мне себя…       Нет, решительно нет, пошел бы он нахуй, этот Осаму со своими странными замашками и еще более сомнительными наклонностями. Чуе хватало и в жизни присутствия этой по-бессовестному притягательной личности, а вот сны уж, увольте, оставьте в покое!       Песнопения Дазая постепенно сходили на нет, и Чуя, поплотнее запахнув импровизированный плащ, тихо провернул ключ в двери, надеясь не потревожить Тачихару. Пусть у него и крепкий сон, не следует лишать его драгоценных минут отдыха. В коридоре раздавались негромкие отголоски разговоров из других комнат. Безошибочно Чуя определил, что за дверью напротив, где жили девушки, Хигучи ворчливо рассказывала про свой диплом подруге, первокурснице Кёке. Из комнаты около лестницы бренчала приглушенно старая акустическая гитара. Поджав губы и тихо шаркая красными пушистыми тапочками, Чуя идет на кухню. Там ни души, темнота рассеивается через секунду после нажатия на выключатель.       И пока чайник вскипает, Накахара прислушивается. Как в другом конце коридора скрипит дверь из ванной комнаты, чье-то полотенце неаккуратно летит на сушилку, с тихим вздохом открывают шкаф. Звукоизоляция действительно ни к черту.       Залезая пальцами в огромную коробку с несколькими десятками чайных пакетиков самого разного происхождения, Чуя выуживает один трюфельный, а второй лимонный. Кипяток льется в кружку, брызжа маленькими каплями по краям и обдавая руки жаром. Но ничто не сравнится с той вспышкой огня, ощутимой, когда Дазай, неслышно подойдя со спины, забрал из рук Чуи свой чай, на мгновенье соприкоснувшись с чужими ладонями, да так непринужденно, как если бы они уже жили вместе не первый год и это их еженочная рутина. Накахара не обернулся, а зачем, если все равно слышит — чувствует — как Дазай уселся на край стола, обхватывая пальцами кружку в попытке согреться. Чуе становится нестерпимо жарко — все еще горит выжженной печатью секундное прикосновение, и отчего-то хочется подставить ладони под холодную струю воды. Забавно, очень забавно, думается Чуе, ведь руки у Дазая достаточно прохладные, чтобы не обжигать.       — Тебя все это время в департаменте держали?       Дазай забавно наклоняет голову в своей излюбленной привычке и не отвечает, лишь сопит в кружку, не размыкая губ.       — Окей, мне в принципе плевать, но если это отразится на группе — пеняй на себя.       И дураку понятно, что ему не плевать, но показывать свое волнение за этого бинтованного придурка второй раз за день? Много чести.       — А я-то думал, ты обо мне переживаешь, карамелька.       Сахарница чуть ли не трескается от крепкой Чуиной хватки, когда он оборачивается к наглой физиономии.       — Эй, верни чай! Ну Чуя, не будь таким злым воробьем, а! Маленькость тебе к лицу, но никак не озлобленность…       Дазай куксится, морща нос, когда Чуя, поджав губы и старательно сдерживая желание поставить кому-то фингал-другой, отбирает у него кружку и с громким в ночной тишине стуком ставит на белую столешницу.       — А теперь ты все и подробно рассказываешь.       Не то чтобы Чуя еще не понял, что с Дазаем не бывает «подробно» и «рассказываешь», но попытаться стоило. И, откровенно говоря, это весьма утомляло. Сейчас Чуе больше всего хотелось обратно в уже наверняка остывшую постель, натянуть до носа созвездие Гидры и провалиться в спокойный сон без кошмаров и вскрывшихся студентов. Но вот, он стоит посреди кухни в общежитии далеко за полночь и пассивно-агрессивно смотрит на громко молчащего Дазая. Да он и не умеет тихо. Если говорить, то активно и со звонким смехом, если завалиться с опозданием на пару, то громко извиняясь и паясничая, если петь, то фальшивя и гримасничая, ох, бедные уши Чуи, если рисовать, то шурша бумагой и грифелем на всю аудиторию. И сейчас он молчал громко, а хотелось, чтобы тихо рассказывал. Видимо, лимонный чай все же оказался весьма весомым шантажом, раз Дазай, шумно вздохнув, сгорбился и, выгребая из кухонного шкафчика забытое кем-то овсяное печенье, облокотился о стену, хмуро и жалобно глядя на Чую.       — Как чай отдашь, тогда и скажу. Я ведь знаю, тебе интересно, почему я был в той записке.       Накахаре кажется, нет, он буквально уверен, что сейчас его обведут вокруг пальца самым возмутительным образом, а потому отодвигает стремительно остывающую кружку еще дальше от цепких забинтованных рук, смотрит недоверчиво, опасливо, наверное, даже слегка переигрывая. Делать вид, будто ему не все равно на ту несчастную студентку, затея заведомо проигрышная, ведь Дазай, этот догадливый прозорливый плут, наверняка знает о чувстве легкого стыда, терзающем Накахару. Ведь так положено, если умирает человек, по нему скорбят и плачут, печалятся, стенают и винят причастного. Но его, Чую, гораздо больше интересует другое: какого, блять, черта, Дазай с этим связан? Доведение до суицида — весьма серьезная статья, и думать о том, как Осаму обяжут нести наказание за подобного рода преступление, тревожно, и пусть с точки зрения нравственности и морали это, вероятно, очень неправильно, но Чуе хочется верить, что случившееся лишь досадное недоразумение. Мало ли, какие события могли заставить человека покончить с собой. Но, по правде говоря, Чуя не понимал ни одной. И никогда не пытался понять.       Но его, Дазая, мотивы понять бы хотелось. Не то чтобы прям очень, если не хочет, ради бога, Чуя забьет на все и уедет с Тачихарой на другой конец города на какую-то тусовку, ведь, увы, он чувствует себя слишком старым для такого дерьма, как разбор чужих мотивов суицида на протяжении нескольких часов.       И Чуя отдает чай. Лишь только кружка оказывается в зоне доступа чужих рук, Дазай с воодушевлением хватает ее и, как неожиданно, убегает из кухни, по-гаденькому хихикая.       Да ебанный ты-       Нет, Чуе не обидно, что его неуклюжую попытку выслушать и помочь так грубо оборвали, и, меланхолично наблюдая за хлопнувшей в другом конце коридора дверью, Накахара распахивает настежь окно, ежась от ворвавшегося в помещение ветра. Приближается середина октября, и надо бы уже подумать об одежде потеплее, прикупить новый шарф, потому что тот, синий, который они купили вместе с Верленом в каком-то дешманском секонде лет пять назад, не согревал уже от слова совсем.       Разумеется, Чуя подумает об этом еще раз, но позже. Позже…

***

      Вместо «привет» и «доброе утро» в лицо летит подушка в смятой черной наволочке. Тачи жалуется все утро, что Чуя почти забыл про их ежемесячный поход за арт материалами, и нет, маленький ты рыжий говнюк, мне можно бросаться подушкой, потому что это моя, блять, подушка. Было бы слишком просто, если бы Чуя в ответ не запульнул с отменной меткостью эту злосчастную подушку обратно, да так, что Тачихара шмякнулся на пол, обиженно потирая ушибленный о стол локоть. Вероятно, Дазай бы оскорбился, увидев эту сцену: почему в Мичизо летит подушка, а ему после шутки про рост ебашат в нос с разбегу?       Но Тачихаре можно, в конце концов, он тоже способен вполне неплохо разбить кому-то лицо за обидную для Чуи резкость.       — Ах вот как, — Мичизо встает, опасно щуря глаза, и покрепче перехватывая края многострадальной наволочки, — готовься к бою, самурай, блять, недоделанный!       Чуя напускает серьезный вид и, убрав с лица волосы, встает в комичную пародию боевой позы.       — Пощады не жди!       Тактика Тачихары коварна до невероятности. Чуя опытным взглядом оценил все риски и вычислил, что если он сейчас же не запрыгнет двумя ногами на хлипкую кровать, которая от подобных экзерсисов рискует сломаться, противник подушкой и грубой силой сметет его на пол, незаконным образом отбирая себе пальму первенства. А потому когда Мичизо приводит в действие свой коварный план, Чуя уже возвышался над ним, замахиваясь со всей своей утренней злобой на спину обманутого соперника. Но Тачихара не был бы Тачихарой, если бы не успел отпрыгнуть в бок, повалив стул, который, упав, задел край Чуиного одеяла и чуть было не утянул застывшего в карикатурной позе с поднятой вверх подушкой Накахару.       — Ах ты…       В так невовремя вошедшую в комнату без стука Сасаки полетела подушка. Со звездочками. Чуя целился в Тачихару, у него честно не было в планах попасть прямо в лицо девушки Дазая, и вообще, это Мичизо виноват, мог бы и не пригибаться от плюшевого снаряда!       Сасаки, очевидно, серьезность схватки абсолютно не оценила по достоинству.       — Я пришла спросить, собираетесь ли вы завтра на похороны Мэнди, — ни здрасьте, ни доброе утро, сразу про похороны — какая деловая особа.       Чуя спрыгнул с кровати и, одернув края задравшейся футболки, прокашлялся.       — Навряд ли, завтра у нас с группой и Дазаем были планы, ну, знаешь, скучные фандомные и музыкальные штуки.       И, боги, ни один черт не знает, какого хуя Чую дернуло сделать акцент на отсутствие Дазая на завтрашней церемонии. Наверное, с его стороны это прозвучало слишком… По-свойски.       Девушка злобно улыбнулась, покачнулась на каблуках и вышла, демонстративно хлопнув дверью. Тачихара захихикал, взяв в руки подушку и что-то пристально на ней рассматривая.       — Может, нам стоит ее догнать и сказать, что у нее накладные ресницы отклеились?       — Та зачем, Сасаки от этого точно не умрет.       Мичизо неопределенно качнул головой и деланно обиженно засопел:       — Ну, она могла бы и моего ответа так-то дождаться, знаешь.       Чуя хмыкнул.       — А ты бы пошел?       — Нет, но ведь она и не спросила!       Тачихара натягивает поверх белой футболки кошлатый растянутый серый свитер и его растрепанная рыжая голова пытается быстрее пролезть в горловину, и оттого его голос звучит задушенно и по-ворчливому глухо:       — Знаешь, а тебя не смущает то, что, ну, человек умер?       А Чуя уже мысленно отмечает, как бессердечно будет выглядеть его ответ.       — Это, конечно, очень грустно, но я не могу сказать, что хорошо ее знал или питал к ней симпатию. Люди умирают и в этом вряд ли есть что-то противоестественное.       Овсянка уныло смотрела на Чую. Чуя еще более уныло превращал брошенную в нее малину в розово-склизкую кашицу. Ложка проехалась по дну и царапнула керамическое покрытие, отчего Накахара скривился. Тачихара, скролливший в этот момент ленту соцсетей, разогнулся из своей наверняка удобной позы креветки на стуле и поставил кружку с черным мелиссовым чаем на стол.       — И чего мы маемся?       Исподлобья взглянув на друга, Чуя горестно выдохнул. И все-то он замечает, психолог недоебанный. Здесь могла бы прозвучать вслух классная шутка про мозгоклювика, но Чуя уважает выбор Тачи и просьбу ни при какой погоде не затрагивать тему его неудачного поступления на психолога пару лет назад.       — Дазай мне ничего не сказал, когда вернулся из департамента.       — Да ну его, ты ему даже крабов приготовил, а перед твоей стрепней фиг устоишь! И вообще, — Тачихара смешливо-рассерженно несильно стукнул кулаком по столу, — ты знаком с ним пару месяцев, а со мной — несколько лет, где мои крабы, Чуя? Где мои крабы, а?       Накахара прыснул, подавившись овсянкой.       — Ой, как будто ты меня когда-то просил их приготовить.       Внезапно Мичизо перестал улыбаться и по-хитрому серьёзно посмотрел на Чую.       — Что-то мне подсказывает, Дазай не просил тоже. Да и в принципе просил хоть какую-то помощь. А ещё я видел, как вы друг на друга смотрите, Чуя-кун.       — Я в тебя сейчас этой кашей запульну, наблюдатель хренов.       Чуя честно старался делать вид, будто эти слова задели его понарошку, но, блять, осознание того, что неясное чувство, испытываемое по отношению к Дазаю, было заметно другим даже больше, чем самому Накахаре, оказалось обидным. Ему казалось это абсолютно нормальным — он увидел, что человеку нужна помощь, вот и помог. Да и Дазай поступил точно так же, когда у Чуи началась паническая атака, почему бы ему не ответить тем же?       Это ведь нормально, что друзья готовят друг другу есть и собачатся, да?       И это на самом деле нормально, если бы Чуя мог в полной мере назвать Дазая другом. Эти странные рисунки живописца, слова про Апрель на обратной стороне этюда, воздушные поцелуи… На периферии крутилась очевидная мысль, и у Чуи было ощущение, будто он упускает из виду нечто давно понятное всем остальным.       Нет ничего странного, что он приготовил ему крабов. Ну да, Чуя никогда никому, кроме себя, не готовил вот так, но ведь не поздно начать, да? И, вероятно, Чуя слишком крепко задумывается, раз надевает чокер не той стороной, несколько минут пытается застегнуть портупею не в том месте и зачесывает волосы, вопреки обыкновению, налево.

***

— Погоди, нахрена тебе шесть аш? Ты ж максимум четверку обычно берешь, нет?       Тихо матюкнувшись, Чуя положил карандаш обратно в отсек на стеллаже. В арт маркете много людей и душно, оттого хочется снять плащ. Тачихаре он буркнет что-то про «не заметил» — не говорить же ему, в самом деле, о том, какие мысли захватили его грешную голову.       У Дазая очень красивые волосы.       У Дазая очень приятный голос.       У Дазая очень звонкий смех.       У Дазая очень острый интеллект.       У Дазая очень яркая и ни на кого не похожая концентрированная натура.       У Дазая очень живые, слишком живые рисунки.       И весь Да-за-й — слишком и очень.       Однако наваждение спадает, стоит лишь увидеть зеленую макушку за стендом с линерами. Чуе становится не по себе. Один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность. И, если память ему не изменяет, случайные встречи с Джимми и еще более случайные «чуть-не-умер-из-за-этой-хуйни-на-дороге-и-под-крышами-если-бы-не-Дазай-мать-его-Осаму» давно перевалили за цифру три. Тачихара видит, как завис его друг, и незамедлительно смотрит туда, прямо на Джимми, который будто и не думает скрываться.       — Эй, уебок!       Чуя не успевает дернуть за рукав Мичизо, и тот танком прет к линерам, задевая попутно вывеску «Sale». Она покачивается и небольно, но ощутимо бьет уголком Чую в висок, когда он идет за Тачихарой.       — Тебе еще не надоело за Чуей по всему Манхэттену таскаться?       Джимми устало и непонимающе уставился на них, проворачивая черный браслет на запястье. Накахара помнит этот браслет хорошо, потому что именно он подарил его в июне, как поздравление с месяцем гордости. И это незаметно, но на обратной стороне браслета радужная полоска.       — Я просто зашел купить себе немного материалов.       И невпопад выхватил из щетинившейся черной массы стеллажа случайный линер. Чуе захотелось истерично расхохотаться.       — Ты же не рисуешь и абсолютно в этом не разбираешься!       И Тачихара, в целом, был прав. Последнее, чем интересовался когда-либо в своей жизни Джимми — это рисование, из-за чего несколько раз у них с Чуей возникали небольшие размолвки.       И сейчас у него плохо, очень плохо получалось контролировать учащенное сердцебиение и желание выбить из бывшего все дерьмо. Спокойно, Чуя, у тебя нет ни одного доказательства его причастности к случайным недосмертям и ни одного доказательство его вины в гибели того парня, о которой ты и сам-то знаешь лишь по чужим словам.       Значит, нужно их найти.       Как нельзя кстати вспомнилась Сара, и встретиться с ней на досуге за чашечкой чая и разговором о чужих смертях идея более не сомнительная, чем взаимодействовать с Джимми.       — Пойдем, Тачи, мне впадлу тратить на него свое время.       Джимми со вздохом потер лицо. Чуя не хотел бы это отмечать, но зацепился взглядом - Джимми выглядел плохо. Кожа тусклая и синюшная под глазами и у переносицы. А узловатые тощие пальцы стали еще уже?..       — Да, Тачи, убери свою милую агрессию, а то еще заразишься от Чуи, он та еще агрессивная пси…       БАЦ!       Камер в этом углу не было и Чуя с нескрываемым удовольствием отметил, как хорошо и вкусно его удар заставил Джимми отшатнуться, чуть не падая.       Теперь действительно можно идти. Как бы там себя Джимми не чувствовал и что бы он, Чуя, об этом не думал.       И когда Тачихара попросил подождать его, пока он сгоняет за сигаретами, Чуя отрыл в контактах никогда не используемый номер и с секундной нерешительной заминкой клацнул по опции «Call».       — Ало, Сара? Есть разговор.

***

      — Преследование — серьезная статья. Как думаешь, получится в случае чего содрать с него компенсацию в размере косаря?       Тачихара, предпринимавший воистину мучительные попытки начать выполнять наброски для сдачи в понедельник, в громким вздохом отвлекся на размышления о возможном наказании для Джимми. Чуя неопределенно промычал, сосредоточенный на том, чтобы черный лак лег ровным слоем на ногти.       — В душе не ебу, я согласен просто на его принудительное заключение на пару лет. Хотя там максимум год выйдет, — маленькая кисть соскользнула и оставила след на фаланге указательного пальца, — сука, опять.       Чуя взял уже третью по счету ватную палочку и, невольно высунув кончик языка от усердия, принялся аккуратно убирать лишний мазок. Сероватый, едва приметный след все равно остался, от чего Чуя поморщился, оборачиваясь к Тачихаре.       — И я даже не знаю, получится ли использовать слова Сары как доказательство, к тому же как ты себе представляешь мой визит в департамент? «День добрый, офицер, мне кажется, мой бывший парень следит за мной и пытается убить. Почему я так думаю? Ну, знаете, мы живем в одном районе и почему-то постоянно пересекаемся. А еще его подруга сказала, что его прошлые партнеры страдали от несчастных случаев, один вроде даже как сдох. Есть ли у меня доказательства? Ну, меня пару раз спас от рандомных мотоциклистов, машин на красный и падающей бетонной плиты живописец-суицидник, который пару дней назад тоже у вас тут был по подозрению в доведении девушки до самоубийства, вот он хороший свидетель, надежный!» Меня ж сразу пошлют, Тачи!       Мичизо расхохотался.       — Правда ведь хороший свидетель! И в департаменте его в лицо знают, — внезапно, будто вспомнив о чем-то важном, он полез в карман джинсов за мобильником, — кстати о полиции, есть у меня один там знакомый работник архивов, не то, чтобы сильно, но как-то помочь сможет.       — А он захочет?       — А у него и выбора нет, его зовут Герман и он мне нехило задолжал.       Для Чуи это имя сообщало приблизительно ноль информации.       — И почему?       — Этот милый дедулька летом во время моей смены ночью в другом мотеле пришел с огромной собакой, Моби Диком, хотя у нас черным по белому в правилах написано «без животных», и мне стало его жаль, я дал ему номер на ночь с условием, что его песика никто не заметит. И его, собственно говоря, заметили. Правда утром, но все же. Так что, если после встречи с Сарой тебе нужно будет поднять архивные материалы, обращайся.       В памяти Чуи всплыло, как летом Тачихара занимал у него пару десяток долларов.       — Тебе из-за этого тогда зарплату урезали?       — Ага, мол, нехер тут репутацию портить, хотя было бы, что портить, в таких задрипанных мотелях я ни разу в жизни не работал!       Накахара усмехнулся. Тачихара часто сетовал на свое прошлое место работы, и, откровенно говоря, мало кому было понятно, что он забыл на ночных сменах в подобного рода заведениях, а сам Мичизо распространяться об этом не любил. Только пару его друзей знало о том, что на самом деле ему просто нравится пробовать себя на разных профессиях, которые обычно считаются чем-то несерьезным и среднесортным. Так он проработал два месяца перед поступлением, пока не надоело, продавцом в маке, уволившись по собственному из-за ссоры с начальством. Еще раньше подрабатывал на полставки в магазине комиксов. Еще раньше промышлял тем, что помогал дедушке выполнять заказы по росписи дерева на ферме, куда приезжал летом. И эта черта — любовь к самым неожиданным занятиям и общению с людьми — привлекала к себе Чую, у которого из-за сильной раздражительности межличностные отношения нередко рушились, не успев и построиться.       — Когда ты там с Сарой собрался встретиться?       — Во вторник вечером, — Чуя, распахнув пошире глаза, водил под нижним веком черной подводкой, — в кофейне недалеко от кампуса будем.       И уже выходя из комнаты, он отсалютовал.       — Пожелай мне удачи, чтобы я не придушил сегодня одного гитариста на репетиции.       Тачихара фыркнул, прокручиваясь в сторону двери на стуле.       — Жаль, конечно, гитариста.

***

      — Нет, Юки, я в порядке, не нужно прилетать.       Первое, что услышал Чуя, поднимаясь к концертной аудитории на второй этаж по темени, это приглушенный голос Дазая на лестничном пролете. И застыл беззвучной тенью на неосвещенных ступенях, обратившись в слух. Сердце набатом застучало в тишине, когда чужой голос внезапно затих. Но в кои-то веки удача оказалась на стороне Чуи, и с тяжелым вздохом Дазай возобновил телефонный разговор:       — Несколько месяцев. Все в норме, рецидива не будет.       Чуя не знал, что и думать. Рецидива? Он болен? И если да, то насколько серьезно?       — Не волнуйся, одуванчик, у меня все под контролем… Да? Так и сказала?.. Ну, передавай привет этой старой горгулье.       — В воскресенье я буду на фестивале полдня. Давай вечером, после десяти. Хотя… Что-то мне подсказывает, на это время появятся одни очень рыжие планы. Понедельник? Понедельник. И я тебя люблю, не круши там заброшки.       Накахара почти не дышал. Кажется, что он совсем не знает Дазая. Вот от слова совсем.       Очень рыжие планы?       — Ты знаешь, подслушивать плохо, Чуя-кун.       Лохматая голова показалась из-за перил, когда Дазай, двумя руками держась за их край, наполовину перевесился вниз, чтобы увидеть уличенного в слежке Чую.       И, о боги, нет, он, вовсе не покраснел, когда обманчиво ласковый взгляд цепко остановился на его лице.       — Агата уже думала, что ты не придешь, пошли, мы решили выкинуть одну песню и-       — Кто такая Юки? — на выдохе выпалил Чуя, едва поравнявшись с Осаму. И тут же смутился от того, насколько подозрительно-ревниво прозвучал его голос.       Стоп.       Ревниво?       — Оу, моя девушка из Японии.       Дазай гаденыш, настоящий гаденыш, потому что начинает громко хохотать, когда видит, как вспыхнуло лицо Чуи от этой фразы.       — Да шучу я, это просто моя младшая сестренка. Из Японии, соответственно.       Эта пресловутая сестра представляется Чуе высокой, смешливой девицей лет семнадцати, наверняка более ответственной, чем ее брат. И познакомиться с ней ради интереса хотелось бы.       Репетиция проходит просто ужасно.       Чуя поет мимо нот, невпопад качает головой и хочет чуть ли не удавиться, когда видит непонимающе раздосадованные взгляды музыкантов. Дазай же, напротив, как будто лучше обычного, если такое вообще возможно, и это раздражает еще сильнее.       А потому с ним Накахара не прощается, вылетая через три часа из здания университета. Небо уже затягивалось смолянистыми дождевыми облаками, и они кажутся черными мокрыми клубками ваты, подсвеченными оранжевым и красным от огней города. Скоро польет, а в общагу возвращаться нет желания абсолютно. За спиной мягко закрывается дверь, и тихий стук каблуков Агаты останавливается на расстоянии полуметра.       — Ты расстроен смертью Мэнди?       Вопрос застигает Чую врасплох, и сейчас он даже не знает, что ответить.       — Наверное, нет?       Агата закутывается от пронизывающего ветра плотнее в свой кофейный трэнч и складывает руки на груди.       — А Люси и Кенджи да. Им понадобится время, и, думаю, до среды репетируем без них, завтра они на похоронах, а я без них на фестиваль не пойду. Им нужно время, — зачем-то повторяет девушка, боковым взглядом следя за изменением на лице Чуи, — и тебе тоже.       — Зачем?       — Не знаю. Когда что-то случается, всегда нужно время.       Агата ушла, и Чуя, смотря ей в спину, так и не понял, о чем именно говорила бас-гитаристка. Поддавшись внезапному порыву, он побежал вперед, обгоняя музыкантку и спотыкаясь в мыслях о полосы света на асфальте. Но как бы быстро, до боли под ребрами и взмокших висков он не бежал, от своих мыслей не смог ни сбежать, ни избавиться.

***

      Львиную долю утра воскресенья Накахара провел в попытках выбрать костюм. Раз уж идея Дазая прийти группой на фест в образе приведений с треском провалилась, он пойдет один и постарается выглядеть достаточно хорошо, чтобы уж точно привлечь какого-то симпатичного косплеера.       Потому что, ну, знаете, из-за недотраха люди порою становятся очень раздражительными.       — А ты логотип-то хоть доделал?       Тачихара снова исподтишка наблюдал за сборами друга, домучивая последние наброски.       — Конечно.       Мичизо недовольно цокнул, ведь у него немного теплилась надежда, что друг останется с ним в общаге, дабы выстрадать несчастную домашку, но нет, страдания в этот вечер Тачихаре выносить одному. Если только он не поспешит закончить и присоединиться.       — Я тебя найду там через пару часов, только адрес скинь.       Чуя кивнул, надевая поверх рубашки легкую черную куртку с наклепками. Возможно, проснувшись завтра с сопливым носом и гнусавым голосом, он пожалеет о подобном решении, но сейчас это казалось замечательным.       — Итак, оцени сие безобразие по десятибалльной шкале.       Тачихара придирчиво прошелся взглядом по одежде и прическе Чуи, нацепив на себя важный вид.       — По шкале Коё-модного-эксперта-всея-Галактики-Озаки тянет на семерочку. По шкале «прекрасный рыжий гей собирается подцепить кого-то на гик фесте» идешь на твердую сотку.       Чуя шутливо поклонился, отсалютовав на прощание.       — Покедова, мой лучший модный критик.       — Надеюсь, ты взял лубрикант со вкусом вишни! — прокричал ему в след Мичизо, но дверь уже захлопнулась, оставив его одного.       Справедливости ради, стоит отметить, что Чуя действительно взял именно эту смазку, которая с начала второго курса валялась у него в тумбочке без дела.       И он определенно не пожалел, что пришел сюда.       Из плохого: его затянули в хоровод Человек-паук и какой-то герой из DC, из-за чего потрясающе уложенные рыжие волосы Чуи растрепались до состояния «я проснулся пять минут назад и не помню, какой сейчас год».       Из хорошего: уже пятнадцать минут он чувствовал на себе пристальный взгляд высокого и ослепительно бледного косплеера в драконьей коже. И если Чуя правильно его растолковывает — а он правильно его растолковывает — после объявления результатов дефиле и конкурса на лучший крафт его определенно ждет нечто интересное. А может быть и раньше.       — Виски с колой, пожалуйста!       Искоса наблюдая за сценой, где сейчас выступали близнецы Уизли с какой-то явно запрещенной пиротехникой, Чуя расслабленно выдохнул, выпрямляя плечи с наслаждением разминая шею, до хруста наклонив голову налево. Бармен кивнул ему и взял стакан для заказа.       — Позволишь себя угостить?       Бледное и черное мелькнуло сбоку, и Чуя с удовлетворением узнал в полутьме того самого "дракона". Туманное от сценического дыма и душное от количества людей помещение располагало к внезапным знакомствам и еще более внезапным связям.       — Позволю. Классный косплей, кстати, можно с тобой сфоткаться?       Парень сверкнул рубиновыми линзами и кивнул.       — Сначала только выпьем.       Заказав то же, что и Чуя, косплеер будто бы случайно двинулся ближе, задевая локтем чужое плечо.       — Не против, если я…       — Не против.       Сегодня Чуя не будет против вообще любых поползновений в сторону его личного пространства.       И парень, понимая это, кивает и поправляет прядь черного парика, кладя близлежащую к Чуе руку ему на колено.       Это кажется Накахаре робким, по-юношески неуверенным, и он, положив на тыльную сторону ладони в чешуйчатых перчатках по локоть свою, окольцованную на большом пальце, ведет ее вверх, прижимая и оставляя на бедре. И с ноткой самодовольства отмечает, как отворачивается на миг, вздрогнув, "дракон" — ведь Чуя может его так называть, да?       Черные джинсы Чуи узкие до невозможности, почти нарисованные, и он знает, насколько по-притягательному красиво ткань очерчивает его стройные ноги, знает, какую реакцию вызывает расстегнутая на три пуговицы алая рубашка, достаточно тонкая, чтобы заметить под ней ремешки портупеи. И сейчас это именно та реакция, которая ему нужна.       Когда через полчаса алкоголь ударяет в голову достаточно, чтобы не смотреть на чужие лица, Чуя берет за ладонь косплеера, и сжимая черную перчатку, тянет его к пустующему сейчас туалету, избегая света прожекторов, блуждающего по грохочущему в аплодисментах залу. Он был прав в своих догадках, награждение еще даже не началось. Защелка на серой двери хлипкая, вокруг полумрак и стены серые и исписанные маркерами, и это не так уж и важно, когда к губам прижимаются абсолютно незнакомый чужой рот, и Накахара почти доволен. От условного дракона пахнет дорогим парфюмом и виски, Чуе приходится за лацканы пиджака притянуть его к себе, ведь гребанная разница в росте. Но это не мешает им абсолютно, не портит атмосферу, как и стукнувшиеся торопливо друг о друга зубы, когда косплеер спешит расстегнуть свой пояс. У Чуи голова пуста, что хорошо, очень хорошо, ему нужно было это почувствовать. Движения "дракона", пытающегося безболезненно для наверняка недешевого костюма снять брюки, слегка неудачно промедляют, и Накахара помогает ему, ловко находя пряжку и отстегивая пояс с пластиковой светяшкой, имитирующей пламя. От внезапно легшей на злосчастные джинсы руки в перчатке и с длинными накладными когтями внизу живота сильно стягивается узел, и хочется свести ноги, но-       Ох, блять-       Чуя определенно успел забыть реакцию своего организма на поцелуи в яремную вену, поскольку когда косплеер оттягивает пальцем в перчатке ленту чокера и по-жадному торопливо касается разгоряченными губами нежной кожи, царапаясь клыками, перед глазами кругами расплывается свет.       — Ты уверен, что хочешь, чтобы мы сейчас переспали?       Он знает, что нужно задавать этот вопрос, и когда слышит задушенное «да», чувствует себя увереннее, ибо все, как по методичке.       Этот косплеер определенно подходит под определение у Чуи слова красивый. Узкие подтянутые бедра, жилистые худые руки, чья сила чувствуется, когда его на несколько секунд приподнимают в воздух, и Накахара обхватывает чужой таз ногами, поморщившись на мгновенье от столкновения затылка со стеной. Лицо приятное, аристократически правильное, но если закрыть глаза на пару секунд, можно представить… И тогда это будут руки…       Чуя, нет, никакого Дазая!       Он хорошо подготовился, а потому знал, что проблем с растяжкой не возникнет — не даром утром выслушивал подъебы от Тачихары по поводу слишком долгого пребывания в душе, на что Мичизо получил рассерженное «да ради бога, в следующий раз при тебе себя пальцами ебать буду, раз так интересно».       Губы у косплеера тонкие, влажные и горячие, и Чуе почти хорошо, так, как представлялось, но это ебучее почти ехидно поселилось в пустой голове, не давая покоя. Вот же, он все делает так, как надо: приспускает с Чуи джинсы, беря его член теперь уже голыми пальцами и надрачивает вдоль ствола, заставляя того сдавленно проскулить в закрытую черным шершавым воротом шею; берет чуть ли не падающие из дрожащих от возбуждения пальцев презерватив и смазку, и Чуя честно старается не думать, однако все равно думает.       А если бы я это не взял?       Поразительное доверие и преступная беспечность со стороны незнакомца.       — Ты красивый, такой красивый, — незнакомец шепчет, обдавая пахнущим алкоголем дыханием ухо Чуи, когда поворачивает его к себе спиной. А тот и не против, сказал уже мысленно и вслух сто раз да, и его не могли не услышать.       Пальцы у него мозолистые и сильные, крупнее, чем казалось, и Чуе они не нравятся, ему почти некомфортно ощущать их между своих оголенных ягодиц, эти влажные от вишневого лубриканта пальцы с ороговевшей кожей, которые по одному растягивают, подготавливают проход. Скользит мысль, что в перчатках они казались лучше.       И Чуя точно знает, чьи пальцы ему понравились бы больше в своей заднице.       Не. Думать.       Незнакомец определенно не плох, он правда хорош, и у Чуи сводит зубы от наслаждения, когда он наконец ловит нужный угол и его пальцы проезжаются по простате. И еще сильнее, до дрожащих судорожно бедер, когда косплеер осторожно, бережно добавляет третий палец.       — Все в порядке? Я могу продолжать?       И Накахара готов благодарить каких угодно богов за то, что после не особо волнующегося об удовольствии партнера Джимми ему попался, причем с первого раза, человек, соблюдающий культуру согласия. Он кивает и для убедительности тянет высоким голосом.       — Да, черт возьми, можешь.       И он продолжает, а у Чуи и рубашка уже сбилась на один бок, оголяя бледную кожу и пересекающие ее в районе ребер ремешки, и ноги скоро держать перестанут от нарастающей разрядки.       Наверное, все точно в порядке.       Чуя, развернувшись, когда перестает чувствовать жесткие пальцы внутри, помогает незнакомцу, обхватывая ладонью чужой орган и в ускоряющемся темпе проводя от головки до основания. Даже под тоналкой — а Накахара видит, что это тоналка — проступает румянец, и косплеер утыкается в обтянутое тонкой красной тканью плечо, невольно снова придавливая Чую к стене.       На грудь ему ложится рука с неснятой перчаткой и…       Гребанный пирсинг сосков.       Чуе кажется, что он сейчас нахуй сорвет голос, ведь так громко стонать нельзя, это мероприятие двенадцать плюс и, наверное, об этом стоило подумать раньше, чем он потащил в туалет рандомного парня, но теперь, когда косплеер определенно должен был почувствовать шарики и штангу на его сосках, не оставит их в покое.       И Накахара ошибается, потому что он ничего не понял.       — Сейчас, сейчас.       Его снова разворачивают и Чуя почти разочарован, он думал, ощущаться чужой член будет больше, но и так почти хорошо.       Косплеер входит аккуратно, придерживая чужие подрагивающие ягодицы, и Накахаре хочется что-то укусить от переизбытка ощущений. В него толкаются сильнее, и Чуя выгибается, сдирает о стену кусочек лака, неловко проехавшись пальцами по темно-серой штукатурке. В туалете полумрак, он повернут спиной, и при всем желании увидеть партнера не получается, как не получается заткнуть воображение, которое услужливо подбрасывает фантомные ощущения, вот, это не ткань перчатки прикасается к оголенной пояснице, а забинтованное запястье-       Нет, Чуя, никаких, блять, забинтованных запястий!       И он не разбирает, что вырывается в высоком, срывающемся на фальцет стоне, когда его член обхватывают горячие пальцы, снял-таки и вторую перчатку.       — Это, конечно, было потрясающе, — выдыхает, натягивая поднятые с пола брюки, косплеер.       Чуя вытирает руки салфеткой, отправляя ее после в урну под раковиной, где уже лежал использованный презерватив. Ноги и в особенности бедра ощущаются ватными, слабыми, очень слабыми, как если бы по ним пустили электрический разряд.       — Меня, кстати, Чуя зовут, — о да, самое время познакомиться, зачем, а главное, нахуя?       — Можно просто Баки, — косплеер улыбается и прячет лицо, наклонив голову, чтобы хоть немного видеть, как он цепляет отпавшие чешуйчатые плавники на бока. А затем, достав из карманы огрызок карандаша, пишет на сухой чистой салфетке свой номер, — типа, ты меня Дазаем назвал, когда кончал. Ну, давай, еще увидимся, Чуя.       Кажется, это тот самый момент, когда Чуя понимает.       Это сущий пиздец.       Сказать по правде, он плохо запомнил, как добрался обратно в общежитие. Но четко врезались в память соленые дорожки, пересекающие щеки, и дрожь, уже не от удовольствия, по непонятной причине скрутившая тело.       А потом был теплый запах лимона, кофе и чего-то очень близкого.

***

      Понедельник начался в шесть тридцать семь утра, когда Чуя совершал героические попытки проснуться, глуша кофе. Тачихара не в пример ему был бодр и активен, что-то бормоча и пританцовывая.       — Ох, Чуя, я вчера на фестивале такому красивому рыжику подрочил, ты не представляешь!       «Ну да, очень классно», — думает Чуя и закашливается, подавившись кофе.       Кому он подрочил?       Не до конца проснувшийся мозг сыграл шутку настолько злую, что Чуя судорожно начал размышлять, какова вероятность, что…       — Хэй, ты куда тут умирать собрался, я тебе про Танидзаки говорю, ну, помнишь, он еще гитаристом раньше в твоей группе был!       Танидзаки. Танидзаки — это хорошо. Правда, насколько Чуя помнит, у него максимально гиперопекающая сестра Наоми, и если Тачихара захочет строить с ним отношения… Удачи.       — Тебя, кстати, вчера Дазай в общагу приволок, — мимоходом роняет Мичизо, как если бы это было самой примитивной рутиной, — насколько я понял, точно не видел. По крайне мере, он так сказал.       Чуе было вполне нормально вчера принимать член незнакомого парня, но вот от осознания того, что после этого его увидел Дазай , стало неловко. Очень, очень неловко. Хэй, он не может давать гарантии, что он не сказал живописцу какую-нибудь хрень? А если Дазай был там и раньше? Мог ли он услышать если не все, то диалог о его имени? Чуя старается не выдать своего волнения и почти ровным голосом обращается к другу.       — И что он еще сказал?       — Только то, что ты пить не умеешь, и твой предел — стакан виски. А вообще, когда я вернулся, он сидел на твоей кровати и что-то вслух читал.       Очаровательно.       Картинка прошлого вечера медленно складывалась воедино. С феста его забрал Дазай, который, видимо, все же решил туда пойти, потом… Общежитие и точно душ, иначе Чуя бы не помнил, как стоит под горячей водой и слушает чей-то не затыкающийся поток речи за стенкой, а затем… Сказки на ночь от Осаму, серьезно?       Приятное, ласковое и слегка тоскливое чувство затеплилось в грудной клетке, и как бы Чуя не старался подавить его, отрицать дальше было бессмысленно.       Дазай ему нравится.       Как человек, друг, потенциальный партнер? Неважно, как, но нравится, и сильно.       Прийти к такому выводу, сидя в разноцветных носках с тиграми на общажной кухне и болящей головой, волосы на которой напоминали рыжее чудовище, живущее вполне себе самостоятельной жизнью, было абсолютно не лирично и не романтично.       Но так оно и случилось.       Внезапно Чуя показался сам себе жутким глупцом.       Ну, конечно, к чему иначе были эти противоречивые эмоции? Но осознание своей симпатии спустя секунду облегчения стало тяжелее прошлой неопределенности.       У Дазая есть девушка и явные проблемы с личной жизнью и, видимо, здоровьем, поскольку свеж был в памяти случайно подслушанный разговор. А потому чувствовал себя Накахара нелепо до крайности.       Возможно, он путает симпатию и тривиальную заинтересованность в человеке, и лучше бы так оно и было, ведь в таком случае Чуе достаточно будет направить взаимоотношения с Дазаем в русло «мой припизднутый друг-живописец», но мозг услужливо подкинул воспоминания о том, кого хотел видеть Накахара на месте Баки вчера. Наверное, Чуя не эксперт, конечно, но обычно с друзьями не хотят поцеловаться.       А с Осаму хотелось.