Perfect

      — Карты сказали, что ты пидор, — безапеляционным тоном объявила Гин, перетасовывая в руках колоду. Чуя обиженно простонал и, откинувшись на спинку стула, стянул шляпу на нос так, чтобы она закрывала глаза. Боги, эта женщина невыносима. На прошлой неделе Гин купила себе карты таро и теперь практиковалась на друзьях.       Добровольно-принудительно.       — Ну технически ты права, а фактически это нехуевое такое гомофобное оскорбление, — пробормотал Рюноске, утыкаясь взглядом в тарелку со своим недоеденным сэндвичем. Рю участь подопытного в раскладе на отношения тоже не обошла. Ацуши, сидевший слева от него, куда ближе, чем сидели все остальные, что-то тихо ему шепнул, и Акутагава хихикнул, исподлобья бросая взгляд на Чую и на подходящего к их столику Дазая.       — Что я пропустил? — расплываясь в улыбке, он подвинул от соседнего пустого столика стул и поставил его спинкой вперед, садясь на манер наездника. Чуя приподнял шляпу с лица и испытывающе уставился на Осаму. Тот, заметив это, подмигнул и быстрым движением коснулся носа Чуи раньше, чем тот успел пресечь это движение.       — Я украл твой нос, ха-ха.       Чуя закатил глаза на это ребячество и демонстративно отодвинулся.       — Не так много, как мог, — Тачихара скучающе качнул головой в сторону выхода из буфета, — после этой пары весь второй курс идет на какую-то профилактику по юношескому суициду, Гин заделалась гадалкой, Чуя переспал с косплеером дракона, а меня, видимо, убьет Наоми Танидзаки. Идиллия.       Чуя пихнул его локтем на словах о вчерашних похождениях. Мичизо подавился колой, закашлявшись.       — Оу, а номерок он тебе хоть дал, дракон? — взгляд Дазая при этом вопросе был донельзя хитрым, и Чуе не понравилось это от слова совсем.       — Дал.       — Ну, это понятно, а с номером что?       Лишь спустя восемь секунд поняв подкол, Накахара с силой пнул чужую ногу рядом, целясь в лодыжку Осаму. А, судя по болезненной гримасе Тачихары, попал в него.       — А еще организовали уголок памяти Мэнди, — ровным тоном сообщила Гин, и лишь ее взгляд выдавал адресованное Дазаю неодобрение, — хотя, ты вряд ли мог это не заметить.       — Ага, — Осаму положил голову на сложенные на металлической спинке руки и посмотрел на Чую, — ты себя нормально чувствуешь?       Блять, нахуй ты это спросил?       Он чувствует себя прекрасно.       — Ну и не отвечай, бука агрессивная, — обиженно высунул язык Дазай после красноречивого молчания Чуи. И если все решили, что тот все еще находится в конфронтации с живописцем, то на деле Накахара мысленно пытался проанализировать чужое поведение и свою на него реакцию.       Потому что понять, какого черта ему нравится это бинтованное недоразумение, было проблематично. То есть, нет, он понимал, но не принимал. По сути, у него не было шансов — он высокий, до ужаса харизматичный и многогранный художник — а у Чуи с детства пунктик на симпатию к творцам — и, ну, бонусом отбитый на голову. Насколько, Чуя пока до конца не понял.       И эта кошачья грация со слегка картавым голосом и тонкие черты лица... Чуя был обречён с самого начала.       Аудитория, куда собирали весь второй курс, находилась на третьем этаже, и, поднимаясь за друзьями по серым ступенькам, Чуя включил погромче какую-то радомную песню Nonpoint. Ему от слова совсем не нравилась работа с школьным или студенческим психологом: веяло от этого чем-то ненадежным и наплевательским. Да, некоторым подобного рода деятельность весьма успешно помогала, но Чуя все еще таил обиду на старого психолога в его родной школе Японии, который, когда Накахара пришел к нему поделиться своими проблемами после расставания — ибо не спать трое суток и невозможность думать о других вещах явно звоночек, что пора принять меры — просто уклончиво посоветовал ему обратить внимание на девушек. На девушек, блять! Конечно, все проблемы Чуи в школьные годы исходили исключительно из того факта, что он гей. По крайней мере, такой точки зрения придерживался «психолог», которого после этого неудачного визита Накахара и за специалиста-то не держал. Самую малость утешал тот факт, что в штатах с вопросами психологии и принятия гомосексуальных персон было гораздо лучше, нежели в той же весьма консервативной Японии, а потому оставалась надежда на адекватную работу студенческого психолога.       Сложив наушники в чехол, Чуя не глядя запихнул их в карман брюк, цепким взглядом выискивая свободные места. Большая часть курса уже была на месте, рассевшись по разбросанным по аудитории и повернутым в центр стульям вразнобой. Заприметив пять незанятых сидений, Накахара потащил за рукав к ним Тачихару, который кивком позвал Гин. Дазай, кто бы сомневался, увязался с ними.       — Итак, — психологиня явно старалась подавить волнение, криво улыбаясь студентам, — наверняка все вы знаете причину, по которой я вас здесь собрала. А если кто-то вдруг пропустил: в пятницу покончила с собой наша второкурсница Мэнди Купер. Это ужасное событие, которое мы не смогли предотвратить, а должны были.       Дазай, усевшийся слева от Чуи, качнул головой, будто не соглашаясь со словами женщины.       — Возможно, предложенное мною задание может показаться вам детским, однако я обязана вам его дать, — в руках у нее появились маленькие жёлтые офисные листки для заметок, — напишите здесь, ради чего вы готовы жить несмотря ни на что. Необязательно это должно быть нечто глобальное. Даже если вы готовы жить ради фисташкового мороженого или песни из рекламы, пишите.       Ободряюще улыбаясь, психологиня раздавала листочки, пока студенты нехотя вытаскивали ручки. Чуе показалось, будто написать его, скажем так, смысл жить будет проще простого, но лишь только взгляд упёрся в чистую жёлтую бумагу, в голове опустело.       Искусство? Мультипликация? Гладить щенков на улице?       Причин было одновременно так много, но ни одна не всплывала в голове настолько отчётливо и не казалась настолько серьёзной, чтобы можно было ее вписать. Накахара украдкой покосился на Дазая, который за пару секунд черкнул пару слов и перевернул листок надписью вниз.       — Если я напишу «яой-манги», она сочтет это достаточно здоровым поводом жить? — прыснул со смеху Тачихара, мучаясь над ответом. Чуя ответно усмехнулся и снова принялся гипнотизировать черную ручку в надежде, что она чудесным образом перенесёт кашу в его голове на бумагу в виде изящных и осмысленных слов.       Такого чуда, к его сожалению, не произошло.       Поймав за хвост шаловливую мысль и смирившись с отсутствием других, Чуя в последний момент отдал в руки проводящей сомнительного рода профилактику женщины листок с одним единственным словом.       — А теперь я зачитаю это, чтобы показать вам, насколько разными могут быть причины, по которым жизнь стоит того, чтобы оставаться с ней, — она улыбалась не искренне. И Чуе это пиздец как не нравилось. Как вы вселите жажду жить в других, если сами не похожи на полного энтузиазма человека?       Семья, любовь, карьера, кино, друзья, книги, музыка, аниме, Ариана Гранде и закаты. Подперев щёку кулаком, Чуя слушал чужие ответы, периодически отмечая, как тот или иной студент начинает ерзать. Имён психологиня не называла попросту потому, что никто и не писал, да и она не просила, но по чужой реакции легко было определить автора.       На очередной жёлтой бумажке загорелое лицо женщины вытянулось, и она с тревогой посмотрела на второкурсников.       И отложила, не прочитав.       На самом деле, Чуя надеялся, что его ответ выделят и он сможет его объяснить. Потому что он хотел быть услышанным. Хотел, чтобы Дазай запомнил эти слова, пусть это и вряд ли изменит моментально его отношение. Но лаконичное слово затерялось среди других, и только тёмный острый взгляд вперился в него сбоку. Поворачиваться к Осаму Чуя не хотел.       — Это ведь ты написал «жизнь», — вышедший на пять минут позже остальных Дазай не спрашивал, а утверждал. А Чуя и не опроверг, сам не зная, зачем его дожидался. Тачихара уже убежал на отработку долгов по истории, а Накахара, у которого было законное окно, теперь молча шел по коридору на полтора шага впереди Дазая, невольно оборачиваясь. Тусклое осеннее солнце, низко висящее в дымчатом небе, ложилось белыми полосами на серый матовый пол, и Чуя хотел выйти поскорее из душного здания, пока лёгкие в конец не свернулись в трубочку.       — Мне интересно, почему.       Вероятно, эта фраза подразумевала, что Чуя ответит. Развернуто, ёмко и с пояснениями. Но говорить, пока они не прошлись хотя бы до какой-нибудь задрипанной лавочки в осыпанном ломкой охристо-рыжей листвой внутреннем дворе, Чуя не собирался.       — У тебя нет сейчас пары? — довольно запоздало озадачился Чуя, натягивая черное лёгкое пальто в гардеробе.       — Есть, — Дазай в своем извечном, наверняка до жути холодном в такую погоду плаще пожал плечами, до нелепого широко улыбаясь.       — Прогуливаешь?       — Прогуливаю.       Чуя понимающе хмыкнул и украдкой посмотрел на обтянутые песочной тканью Дазаевы плечи. Красивые. Шире его, Чуиных, и на них наверняка очень удобно класть голову, засыпая.       Так, о чем он думал? Точно, жизнь, и никаких плеч Дазая.       — Вообще, — слегка прокашлявшись и зачем-то отложив вельветовую шляпу от себя на шершавые доски, начал Чуя, — если ты сам не придерживаешься схожего мировоззрения, не знаю, не покажется ли это тебе странным.       Дазай коротко хохотнул.       — Чуя, из всех направлений, на которых в нашем потрясающем капиталистическом обществе можно срубить деньжат, я выбрал самое старомодное и невыгодное, не думай, что я не пойму странности.       Грязно-охристый высушенный лист опустился на рыжие волосы, ярким огненным пятном смотрящиеся на сером фасаде позади, и Дазай любовно смахнул его с Чуиной головы. Тот лишь фыркнул и слегка откинулся на спинку лавочки, запрокидывая лицо к безликому небу.       — Все просто. В жизни нет смысла или значения, и в этом ее высший смысл. Ты можешь найти себе что угодно — или не искать вовсе. Не понимаю, зачем вообще тратить годы на поиск пресловутого значения, если ты уже живешь и делаешь то, что хочешь, тратишь дни на тех, кого любишь, на то, что заставляет чувствовать себя живым, — Чуя не видел, но ощущал, как острый внимательный взгляд следит за каждым движением его мимики, а слух внимает каждому слову, — наверное, поэтому и не понимаю суицидников. Какое бы дерьмо не случилось, всегда можно продолжить или начать заново. Плакать, гулять по мостовой, смотреть, как снежинки падают на нос, сорваться и уехать на поезде в неизвестном направлении. Так много способов, а они выбирают из всего этого богатства билет в один конец. Глупо.       Дазай глухо и горько рассмеялся.       — О, Чуя, ты даже не догадываешься, насколько я глупый человек.       Складки плаща шуршат, когда Осаму молча встает со скамьи и уходит прочь, оставляя Накахару в уже таком привычном замешательстве. Необъяснимая кипучая злость и раздражение исчезли так же быстро, как и появились, уступая место намекам на рациональность. Познания Чуи в области предотвращения и профилактики суицида были крайне малы, но те, что все же находились в забитой планами на будущие проекты черепушке, мигали красными лампочками и выли предупреждающе сиреной.       Чуя терпеть не может бессмысленных смертей и экзистенциальных кризисов, а Дазай является слишком явным их воплощением.       Глупо.       В комнате его встречает плохо заправленная постель и недопитый холодный кофе на столе. Коё обязательно бы пропустила одно-другое словечко по поводу неряшливости. Но Коё здесь нет, есть только по-грозовому мрачный Тачихара, насупившийся над тарелкой с лапшой.       — Ебал я в рот эту вашу физ-ру, блять.       Улыбка сама наползла на лицо.       — Я же тебе говорил не проебывать пару на прошлой неделе, конечно, она тебя заставит три лишних круга наматывать.       На слова Чуи Мичизо с хрустом перегнулся через край кровати, пальцы цепко схватили потрепанный желтый тапок и запульнули в сторону двери, намеренно или нечаянно промазывая добрый фут от плеча Накахары.       — Мог бы и прикрыть, справку какую-то показать, у тебя ж их дохерища от прошлых пропусков.       — Так ты ж знаешь, преподша все тщательно проверяет, — пожал Чуя плечами, — я и так смягчил твое наказание, наврав с три короба, что тебя температурило, а за справкой не успел сходить.       Накахара рассеянно открыл шкаф, вешая на перекладину галстук. Было уже позже девяти вечера, когда он вернулся, и скользкая мысль, чувство, будто он что-то забыл, не давала ему покоя.       Это чувство не отпустило его ни через несколько часов, ни перед сном, когда он, подрагивая, завернулся в теплый плед. Ощутимо и резко холодало. Если в ближайшие дни не включат отопление, Чуя однозначно будет жаловаться в администрацию. Тревожность переключилась на вопрос погоды, и мысли услужливо подкинули потерянную деталь паззла.       Шляпа.       Которую в последний раз он снимал при Дазае. И на той же лавочке оставил, прежде чем вернуться в университет.       Надежда умирает последней, и не имеющий понятия, как можно было так обложаться, Чуя бросился к соседней комнате, дверь в которую была подозрительно для часа ночи приоткрыта.       — Дазай, ты не…       Накахара не договорил, так и замерев в дверном проеме. Резкий свет настольной лампы холодно освещал заострившиеся и будто осунувшиеся во сне черты лица Осаму, спящего прямо на столе. На щеке наверняка останется след от смятой крафтовой бумаги. От мерного сонного дыхания листы раскрытого, лежащего у носа скетчбука колыхались.       Взгляд скользнул с лица спящего в неудобной позе на близ стоящую огромную кружку. Чуе даже показалось, что в ней точно больше половины литра. Темная жидкость в кружке по-странному блестела, как если бы в ней плавал комок шерсти. Чуя подошел к столу, опасливо наклонился к кружке и понюхал, осторожно придержав рыжие пряди у лица. Пахло кофе, лаймовой газировкой и чем-то кислым, шерстяным.       Шевеление сбоку подсказало, что Дазай проснулся. Посмотрел на Чую заспанно и непонимающе, на кружку, снова на Чую. Испачканные в грифеле пальцы забрали прямо из-под чужого носа объект интереса. Лицо Осаму комично вытянулось, взгляд перестал быть мутным. Опустив два пальца в кофе, он что-то нащупал и поднял к свету. В его руке была мокрая и не совсем живая шерстяная тушка хомяка.       Хомяка Ацуши.       — Пиздец… — позеленевшее лицо Осаму скривилось, — Ацу меня убьет.       Да, бедный и несчастный Ацуши наивно понадеялся, что не случится ничего криминального, оставь он на одну ночь Дазая и хомяка в одной плоскости, и, видимо, забыл защелкнуть дверцу клетки, прежде чем ушел к Рюноске. А еще более несчастный хомяк так неудачно свалился в кружку с…       — Дазай, — сдерживая истерические смешки, сдавленным голосом спросил Чуя, — в чем он утонул?       — Это был кофе. С редбуллом.       Чуя не сдержался, Осаму подхватил. Нервный смех тронул редкую ночную тишину.       — Нам, — Чуя хочет быть серьезным, честно, — нужно его… Типа, похоронить? И что сказать Ацуши?       — Как думаешь, насколько он быстро натравит на меня своего мрачного готичного парня, если я скажу ему, что, прости, Ацуши, я уснул за набросками, а твой хомяк совершил акт непреднамеренного суицида, свалившись в мою ебейше огромную кружку с тройной дозой кофеина?       — Очень быстро, — почти ласково хихикнул Чуя, брезгливо поднося найденный в столе пакет к хомяку, куда Дазай бросил его, сморщившись уже в который раз, — и этого мрачного готического парня зовут Рюноске, просто напоминаю.       Осаму страдальчески уронил голову на чистую руку.       — Ну, пиздец, не так я хотел умереть.       Он ступает не на ту территорию, куда следовало сейчас идти, но Чуя слишком возбужден, слишком нервный и не собирается следить за выражениями.       — А ты хотел умереть как-то определенно?       — О да, — Дазай воодушевлен, и глаза сверкают, — я хочу умереть в расцвете лет в объятиях любимой, спрыгнув с ней с высокого моста в глубокую-глубокую реку. Или не с моста. Или не в реку. Но точно не из-за дохлого комка шерсти.       — Это все, конечно, чудесно, но я хотел спросить другое, не видел мою шляпу? На скамейке забыл.       Дазай разочарованно вздохнул.       — И никому-то не нравится мой план жизни! Да, я потом шел мимо и захватил ее, думал, ты и не вспомнишь.       Чуя, нервно отковыривая заусеницу, не мог оторвать взгляд от пакета с злосчастным хомяком.       — Стой, а на кой черт тебе моя шляпа?

***

      Рисунок. Утренняя пара по рисунку — самое то, чтобы не нервничать, не психовать и сосредоточиться на пресловутом искусстве.       Особенно после того, как вы с вашим крайне сомнительным другом полночи занимались еще более сомнительной деятельностью.       — Так где ты, говоришь, был? — Тачихара, перекрывающий однородным штрихом край драпировки, повернулся к гипнотизирующему свою законченную работу Чуе. Тот широко зевнул и медленно, по-совиному, моргнул.       — Хомяка за кампусом хоронил.       — Ты что?..       — Мне нужно два свободных студента, — преподавательница уже разбирала предыдущий натюрморт, отставляя на соседний стол вазы и пластиковые грозди винограда, — Чуя, Осаму, потом работы снимите, берите ключ, — она протянула им старую звенящую связку, — золотистым откроете кладовку на четвертом этаже, слева около лестницы, поставите вазы и возьмете плетеную корзину.       Чуя кивнул и, взяв ключи, потянул отчаянно зевающего Дазая за рукав к двери. Под ногтями до сих пор осталась земля. С Ацуши они еще не виделись, и Накахара очень слабо себе представлял, как он будет объяснять этому чудесному робкому ребенку, что его любимый хомячок отныне покоится под самой красивой клумбой (Дазай лично выбирал) заднего двора под символичным мини-надгробием из камушка с обочины.       — Свет не забудьте выключить! — крикнули им вдогонку, но закрывшаяся дверь уже хлопнула.       Попав в замочную скважину со второго раза, Чуя с усилием открыл тяжелую железную дверь. Из маленького помещения три на два квадратных метра на них повеяло запахом старого дерева, полуистлевшей ткани и древней керамики.       — М-м-м, — Дазай, мгновенно оживившись, тенью проскользнул мимо шарящего в поисках выключателя Чуи во мрак кладовой, — смотри, настоящий череп!       — Это прошлого студента, что забыл выключить свет, — скептически буркнул Чуя, — блять, да где свет включить…       Одно неаккуратное движение, дрогнувшая рука, придерживающая дверь с облупившейся со внутренней стороны краской, и полоска света исчезла, а замок с характерным звуком защелкнулся.        Дерьмо.       — Только не говори, что выключатель и ключи остались с той стороны, — Чуя не мог этого видеть, но слышал по интонации Дазая, что тот округлил глаза. И если Осаму был прав, расклад не самый хороший. По крайней мере, на ближайшие пятнадцать минут, пока их излишне продолжительное отсутствие не заметят, — телефон?       Накахара помотал головой и только потом сообразил, что Дазай это не увидит.       — Нет, в аудитории. А твой?       — Батарея села.       Чуя прислонился бедром к узкому столу и почувствовал, как что-то упирается в бок. Тот самый череп.       — Ну, — колыхание воздуха и шорох рядом подсказали, что Дазай сел с другой стороны, — самое время, чтобы сыграть в правду. Наверное, я должен тебе пару ходов.       Чуя непонимающе протянул «э?». — Ты был честен со мной, когда я спросил тебя про паничку в метро, был честен, когда отвечал про тот вопрос на психологии.       — А ты честен не был, — ответил Чуя, придвигаясь ближе к человеческому теплу рядом, так, чтобы плечо Дазая вплотную прилегала к нему, — и у меня есть вопрос.       Чужое плечо ощутимо напряглось.       Что-то упало со стола, но в кромешной тьме искать это «что-то» смысла не было.       — Я тебе нравлюсь.       Это не прозвучало вопросом. Потому что Чуя, положивший ладонь на забинтованное запястье, уже знал ответ. И Дазай понял это и ничего не стал говорить. Знакомое и родное чувство затеплилось внутри, разливаясь по грудной клетке, когда на шею, у чокера, легли крепкие тонкие пальцы.       — Как и я тебе.       В прошлый и единственный раз, когда Дазай целовал Чую, это ощущалось и на десятую долю не так интимно и нежно, как сейчас. Не так особенно ощущался быстрый поцелуй еще не знакомого косплеера двумя днями ранее. Так трепетно, как сейчас, в абсолютной тьме, ощущался костер посреди января, первый солнечный луч, падающий расплавленным золотом на асфальт и иссохшую розу. Чуя думал, что здесь и умрет от заполнившей до отказа сердце нежности, такого теплого, до болезненного невыразимо любовного чувства, которого раньше испытывать не доводилось, либо же он совершенно успел его позабыть. У Дазая губы снова сухие и теплые, как и руки, а острый кончик носа холодный, такое странное несоответствие. Чуя давно хотел кое-что сделать, и сейчас прошлые мысли материализуются, когда он обхватывает лицо Осаму ладонями, чувствуя, как пылают его щеки, не видя, но ощущая румянец на мягкой коже, а ведь казалось, что Дазай совершенно не умеет краснеть, и это будто находиться рядом с осколком тлеющего солнца, еще не потухшего, но грозящего исчезнуть в следующее мгновенье.       И было страшно, что это мгновенье наступит.       Абсолютная тишина никогда не была такой уютной, как в этой темной, пропахшей древесиной, антиквариатом и старым пластиком подсобке. Чуя ухом ловил каждое едва различимое шевеление груди Осаму и с упоением слушал его сердцебиение, учащенное и глухое. С таким упоением вдыхают озоновый запах дождя, с таким вниманием следят за тающим в море карминовым краем солнца. И Дазай позволял ему слушать и внимать, бережно обнимал Чую за плечи, прижимая к себе так, как держат изящный сосуд из самого тонкого фарфора. И не было ничего обманчивее и иллюзорнее этой хрупкости. Оба знали, что выдержат удары молотом и камнем.       Послышался утробный звук, напоминающий что-то среднее между лаяньем лисицы и смехом ехидны, заглушенный и сухой.       — Что? — недовольно хмыкнул Чуя, берясь указательным и большим пальцами за подбородок Осаму так, чтобы в теории тот наклонил к нему голову. Дазай же, напротив, задрал ее выше, подставляя пальцам Накахары кадык под бинтом.       — Ключ.       В тишине раздалось характерное бряканье. Чуя выругался.       — А раньше сказать, что ты вытащил гребанные ключи до того, как дверь захлопнулась, ты не мог, да?       — Да, — Чуя не видел, но слышал, как сдерживается улыбкой чужой смех.       — Ты нарочно это все…       Дазай ойкнул, когда костяшками Чуя ощутимо прошёлся по его плечу.       — Скажем так, я подозревал, что ты захочешь внести ясности во все это.       — А мы внесли ясности?       Осаму вопрос ожидаемо проигнорировал, возясь с замком.       — По крайней мере, ты, вероятно, ждешь, что теперь я расстанусь с Сасаки?       — Вы вообще встречались?       Поскольку Чуе не посчастливилось иметь в своей жизни опыт гетеросексуальных отношений, суждения о них он черпал либо из рассказов близких людей, либо из романтических комедий, которые в особо тоскливые дни украдкой смотрел на айпаде, следя, чтобы никто не уличил его в этом немужественном занятии. Чуя, разумеется, клал хуй на чужое мнение, но после некоторых событий средней школы старался не распространяться о своих предпочтениях. И таким образом в его голове создались три системы типичных отношений между парнем и девушкой. Первая: все ванильно-сладко-чудесно-волшебно. Они друг друга комфортят, делают сюрпризы, предложение руки и сердца где-то у моря, большой дом, двое детишек, счастье, застывшее на фотопленке в рамках на камине. Вторая: все то же самое, но без детей и с постоянными люблю-не люблю, уйди-останься. Третья: обоим по большей части на отношения плевать, но картинка красивая, гармоничная, да и трахаться классно. Отношения Сасаки с Дазаем казались Чуе третьим вариантом, а потому особой проблемы в том, чтобы целовать Осаму, пока он фактически с ней встречался, Накахара не видел.       — Я смотрю, ты научился задавать правильные вопросы, карамелька, — хмыкнул Дазай, проведя пятерней по вьющимся на концах волосам.       — Так стоп.       Чуя остановился так резко перед лестничным пролетом, что Дазай врезался в его спину.       — Чего?       Накахара нервно хихикнул, пряча за рыжими прядями алеющие от смущения уши.       — Мы забыли взять корзину.

***

      Идея наблюдать за довольно жалкими попытками Дазая мирно разорвать с Сасаки оказалась ужасной. Ну, по большей части, Чуя просто стоял у выхода, ловя подозрительные взгляды вахтера, и смотрел, как Сасаки тонким пальцем с длинным накладным ногтем малахитового цвета тычет в грудь Осаму, который, в свою очередь, абсолютно солнечно улыбался, и лишь глаза выдавали глухую безэмоциональную сухость и отстраненность. А ее Чуя буквально-таки ненавидел. Их ненавидел. Искренность ценнее всего для него в человеке, а Дазай сейчас такой фальшивый, что аж блевать тянет.       Заебало.       Кафельный пол скользит, и Чуя очень старается идти решительно и уверенно без «ай, блять, опять чуть не упал». Берцы на платформе, а это значит, что в этот раз разница в росте не будет столь критичной и неудобной. Сасаки даже было бы жалко, не знай Накахара, как легко она находит новых партнеров, а потому этого умыкнуть вполне можно. Пальцы вцепились в желтый воротник. Решение пришло быстро — жесткое и радикальное.       Ничто не сравнится с удовольствием, что испытал Чуя, увидев, как стерлась за мгновение показная беспечность, и обрушилась стена в коньячном взгляде, когда Накахара, проскользнув между Дазаем и его теперь уже бывшей девушкой, вжался чуть ли не ударом в слишком часто неискренне улыбающиеся губы. Они определенно должны потом поговорить о чувствительных зонах: от Чуи не укрылось то, как пошла мурашками кожа на чужой шее, когда его горячие от волнения пальцы ее коснулись. Осаму отзеркалил движение, и тонкую кожу у яремной ямки обожгло холодом. Вероятно, у Дазая действительно все плохо с кровообращением. Столкновение таких разных реакций всегда восхищает. Ледяной и окаменевший от волнения, прижатый к стене горячим и живым, как ртуть.       Сейчас Чуя как никогда отчетливо ощущал любопытные взгляды буквально затылком, практически слышал, как пересуды рождаются в недалеких умах и покидают рот. Но по-настоящему важным было лишь ощущение горячих губ на своих, морозные пальцы на шее и спине, когда Дазай, дабы углубить поцелуй, прижал к себе Накахару близко до невозможности.       Вот так. Вот так все правильно.       Справедливости ради, оба получили от Сасаки пощечины. И теперь, с красными с разных сторон щеками и сбившимся дыханием пропускали через себя дождливый осенний воздух, в котором электричество и буря едва ли не потрескивали. Осаму молчал, когда они выходили, молчал, когда пытался прикурить отсыревшую сигарету, и лишь раздраженно вздохнул, бросая их обратно в безразмерный карман после того, как задуманное не осуществилось и с четвертой попытки.       Чуя же находил ситуацию по меньшей мере странной. Не были произнесены важные слова, и так ожидаемой ясности практически не внесено. Но приятное чувство, те самые «бабочки в животе», так им презираемые, ликовали, бесновались, силились пробиться шуршащей, хлопающей покрытыми пыльцой крыльями гурьбой в глотку и оттуда вырваться на волю, к чужим губам, сердцу и душе. Сердцу, чье биение ощущается, стоит лишь взять руку в полуметре от себя, зажав вены на запястье, так, чтобы мерная пульсация успокаивала возбужденное сознание.       Тук. Тук. Тук.       На четвертом ударе Осаму перевернул ладонь, обхватывая теперь уже запястье Чуи.       — Мне пора идти. Увидимся после десяти, Чуя.       И мимолетно коснулся губами рыжего виска, слишком быстро, чтобы Накахара успел ответить, но достаточно ощутимо, чтобы на уровне рефлексов он потянулся туда, где только что был заострившийся подбородок Дазая. Но тот уже развернулся и уходил в сторону подземки, оставляя раздосадованного столь малой тактильностью Чую разочарованно трепыхать ноздрями.       Без холодных пальцев на запястье стало иррационально холоднее, и он покрепче запахнул пальто.       Холодает.

***

      Место, где они условились встретиться с Сарой, давно было Чуе знакомо. Там подрабатывал на полставки Рю бариста, и в редкие, не отягощенные репетициями, этюдами, заказами и сексом вечера они могли перекинуться парой слов, пока Акутагава готовил Чуе его любимый гранатовый фильтр. Сегодня за стойкой сначала Накахара никого не заметил, и лишь подойдя ближе, увидел темно-синюю макушку и два огромных голубых глаза. Про такие глаза говорят: «Она была так мала и так много пережила». Такие глаза смотрят на войну как на несчастливую старую знакомую, что отняла счастливое детство, такие глаза видели капли крови на ковре в прихожей и ошметки мозгов матери на салатовых обоях. Согласно цветовой теории, должно быть идеальное сочетание, а на деле — кошмар и красноречивый, абсолютно не забываемый ужас.       — Здравствуйте, чего желаете? — девочке в черном фартуке с натяжкой можно было дать шестнадцать, на бейдже Чуя прочитал ее имя.       — Добрый вечер, Кёка, капучино без сахара с корицей на соевом молоке, пожалуйста.       Привычный выбор изменен, и Чуя ушел в самый дальний угол кофейни между окном и стойкой с внешней одеждой. Если сесть чуть левее угла стола и откинуться назад на спинку стула, будет прекрасный вид на спешащих мимо прохожих, и так он сразу заметит пятно розовых волос.       Кёка работала быстро. От нечего делать Чуя решил украдкой набросать зарисовку человека, и девочка, спокойно и технично смешивающая молоко с кофейной основой, как нельзя лучше подходила для натуры. Но пока он успел наметить силуэт новым угольным карандашом, на столешнице уже стоял его исходящий паром напиток.       — Ваш заказ. Три доллара шестнадцать центов.       Расплатившись картой, Чуя лихо развернулся на каблуках, относя картонный стакан к себе. Звякнул колокольчик, и, смахивая осыпавшуюся тушь с щек, порог переступила Сара. Короткими пальцами она цеплялась за край бежевого клатча, как если бы от его сохранности зависела ее жизнь. Увидев машущего ей рукой Накахару, она посеменила к его столу.       — Привет, я ждала, что ты захочешь узнать больше.       Что-то ощутимо изменилось в ее поведении и внешности, и это практически неуловимое чувство безумно напрягало Чую, заставляя позвоночник рефлекторно напрячься и выпрямиться до предела.       Сара нервничала. Заказ сделала невпопад, а когда забрала, растерянно смотрела на лед в лимонаде. Чуя не стал вслух озвучивать пришедшую не ему одному в голову мысль. Холодный лимонад во второй половине октября едва ли является хорошей идеей. Взгляд девушки блуждал от одного ретро плаката к другому. От Элвиса к Майклу, от Битлз к Синатре, от левого окна к правому и дальше по диагонали к безжизненным свечам в изящном натюрморте на подоконнике. Мелким рассыпающимся и беспорядочным звоном звучали браслеты девушки, когда она стучала пальцами по древесному лакированному покрытию.       — Так что именно ты можешь мне рассказать о «несчастных случаях»?       Стук прекратился. И Сара наконец установила с Чуей зрительный контакт. Из-под круглых стекол на него смотрел потерянный и до смерти встревоженный взгляд. Ее хватило ровно на четырнадцать секунд, Чуя считал. После чего она вытащила из внутреннего кармана вельветового пальто сложенный пополам лист, исписанный в столбик бисерным почерком.       — Эдгар Аллан По. Был сбит три раза одним и тем же, как он утверждает, велосипедистом, чья личность так и не была установлена. Повреждение левой руки, восстановился. Марк Твен, точное количество случаев не установлено, был сбит ездаком на неисправном самокате, перелом лодыжки в трех местах, остался хромым. Говард Лавкрафт, некий злоумышленник столкнул его под вагон метро, его совсем немного не успели поймать, в следствие чего получил черепно-мозговую и проблемы с двигательной активностью. Натаниэль Готорн, сбит мотоциклистом с замазанными номерами, несколько месяцев провел в коме, после чего родственники подписали согласие с отключением от аппарата жизнеобеспечения.       Холодный пот проступил между нервно сведенных лопаток. Внутри у Чуи все оцепенело. Каруселью пронеслись яркими смазанными картинками перед глазами все его «еще чуть-чуть и…» моменты. И каждый заканчивался одинаково — лимонное мягкое, но крепкое прикосновение, оттягивающее от грани.       — Есть что-либо, доказывающее хотя бы косвенное причастие Джимми к этим случаям?       Сара на его вопрос покачала головой, вызывая у Чуи рваный отчаянный вздох. — Нет, единственное, что можно против него использовать — рассказы всех этих парней, утверждающих, будто их якобы преследовали. И сам факт говорит против Джимми: это происходило всегда после скандального с ним расставания.       Чуя терпеть не мог ворошить прошлое. А здесь ситуация обязывала.       — Сара, — он сделал голос настолько мягким и не укоряющим, насколько это возможно, — а как вы вообще с ним познакомились?       Девушка сделала паузу, сосредоточенно и с плохо скрываемым раздражением выпивая лимонад.       — Это не самая лучшая история, и уж точно не та, которой я горжусь.       Накахара весь обратился во внимание, неосознанно наклонив корпус ближе к Саре.       — Я поступала в колледж, когда его встретила. Он выпускался с факультета ударных, и создавалось впечатление, что каждый хочет либо убить его, либо поцеловать, либо ненавидеть. Ну, знаешь, тот самый типаж обаятельных мерзавцев, которые нарушают правила, и делают это чертовски сексуально.       На подобное описание всплыла лишь одна ассоциация, и Чуя мысленно отогнал ее, улыбающуюся по-кошачьи и машущую забинтованной рукой.       — У каждого факультета есть такой индивид, и я, признаюсь честно, хотела предложить ему встречаться, пока не узнала, что он чертов гей, — девушка на секунду замолкла, и в ее вздохе послышалось давнее разочарование, — но общение с ним как приятелем тоже оказалось неплохой альтернативой. Пока на одной из дружеских посиделок у нашего общего знакомого на квартире я не увидела, как он ругается с парнем, а после его резкого ухода звонит кому-то и называет имя этого самого парня.       Предчувствие чего-то ужасного сдавило грудную клетку.       — Через неделю парня сбили в первый раз. Это был Аллан По. Через четыре дня еще раз. Это закончилось лишь после того, как его стали замечать в компании нового партнера, вроде Ранпо, или Рампо, не помню, какой-то японец, — отмахнулась от имени Сара, как от досадившей ей мухи.       Что-то не укладывалось в общей картине, не доставало не одного десятка пазлов.       — И ты ничего не сделала?       — А что я могла? — сухим и донельзя прагматичным голосом пробормотала, и лишь сухие морщины в уголках губ и мелко подрагивающее в треморе руки выдавали ее беспокойство, — у меня были лишь ошметки разговоров и догадки, ни одного существенного доказательства, что Джимми действительно кого-то мог попросить отомстить бывшему.       — Но ведь история повторилась.       Сара отпрянула и убрала руки на колени под стол, оставив ладонь Чуи нелепо и неестественно лежать посередине стола. Он нахмурился, и сделал вид, что просто хотел взять стаканчик с кофе. Таким длинным движением. По кругу.       — Да. Но тогда я и разговора-то уже не слышала, ведь перестала с ним тесно общаться. Завал в учебе на первом курсе, ну, знаешь, первая сессия, все дела. Обостренное чувство ответственности и справедливости не позволяло Чуе взять и так просто закрыть глаза на узнанную информацию. Шестеренки ожесточенно закрутились. — Окей, а нет чего-то компрометирующего касательно его прошлого?       Ответом стало отрицательное мотание головой.       — Абсолютный ноль. Думаю, ты и сам знаешь, как обтекаемо он всегда отвечал насчет конкретных вопросов о его прошлом до универа.       Решение лампочкой идеи озарило сознание.       — Тогда последний вопрос, и я куплю тебе нормальный кофе, а то трясешься уже от этого льда. У тебя есть номера его живых бывших?

***

      — Курение наносит вред сердцу и кровообращению, увеличивает риск развития ишемической болезни сердца, инсульта, заболевания периферических сосудов, поврежденные кровеносные сосуды и цереброваскулярных заболеваний: поврежденные артерии, которые снабжают мозг кровью.       — Коё-сан, необязательно зачитывать ему статью из википедии, он и так все прекрасно знает, — протянул с соседней кровати Тачихара, слушая в пол уха, как приемная мать Чуи по видеосвязи отчитывает его за пагубную привычку. Накахара шикнул и кинул ластиком в друга, прошипев одними губами «ебало завали».       — Видимо, плохо знает, — женщина поджала губы и, аккуратно придерживая пиалу, отпила фруктовый чай. Плохое качество изображения не скрыло от Чуи то, как укоризненно она продолжала в это время на него исподлобья смотреть.       Казалось бы, сейчас они находятся на разных гребанных континентах, однако Коё, прославившаяся в узких кругах как женская версия самого Шерлока Холмса, безошибочно узнала по голосу Чуи, что стал на полтона более хриплым и низким, что тот опять взялся за старое.       — Мне нужна модель на зимнюю коллекцию, шестого января ты летишь в Милан, билет я уже взяла.       Чуя согласно кивнул, понимая, что это заведомо проигранная битва. Нет, не поймите неправильно, ему нравилось выступать на показе мод, но конкретно в данный момент времени он строил хрупкие и робкие надежды на зимние каникулы в компании его, как он думал, парня. И сейчас этот самый парень безбожно не держал свое слово. «Увидимся после десяти», — сказал Дазай. На часах было семь минут двенадцатого.       — Верлен тоже будет. Они с Артюром, — губы Коё тронула улыбка, все же, Чуя всегда подозревал, что парень Поля нравится ей гораздо больше, чем он сам, — обещали осветить это событие, сделать пару красивых снимков, написать статью, так, по мелочи, как обычно.       Накахара кивнул, снова переводя взгляд на правый верхний угол экрана. Восемь минут двенадцатого.       — Кого-то ждешь? — и это не укрылось от Коё.       — Да, я… В общем, как бы…       Дверь громко распахнулась, и в комнату ввалился холодный и пропахший после улицы ветром увядания и разлагающейся листвы Дазай.       — Карамелька, я не сильно опоздал, там были ужасные пробки… Ой, здравствуйте.       Чуе оставалось молча ждать бури. Больше не сочетающейся по стилю одежды Коё не любила только бестактность, невежливость, несоблюдение этикета, резкие движения и приветствия, начинающиеся с «ой». Осаму благополучно умудрился собрать в себе все эти пункты.       — Добрый вечер. Не буду больше отвлекать тебя, Чуя-кун, от этого недоразумения.       Звонок оборвался, и Накахара спрятал заебанное лицо в ладони.       — Блять, Дазай, тебя стучаться не учили?       Тот повел плечом, не сводя глаз с потухшего экрана айпада.       — Кажется, я не понравился твоей мачехе.       Чуя невесело усмехнулся.       — Поверь, ей ни один мой парень не нравился.       Тачихара с любопытством поднял голову, оторвавшись от выполнения ежедневного задания в Геншине.       — В тему об этом, почему половина второго курса судачит о том, что вы пососались прямо перед Сасаки в полном студентов фойе? Я всего на пятнадцать минут отошел найти Джуничиро, а мне уже такое рассказывают!       Дазай с невинным видом развел руками.       — Я тут абсолютно не при чем, вот он первый начал!       И тыкнул Чую в мягкую щеку. Накахара цыкнул и отстранился.       — Один из нас должен был сделать первый шаг, в конце-то концов. А то как школота.       — По росту ты вполне подходишь под… Ай!       Длинный язык однажды определенно доведет Дазая если не до Рима, то минимум до гроба. И Чуя определенно ему в этом поможет. Наигранно обиженно потирая затылок, по которому только что безапеляционно нанесли весьма ощутимую затрещину, Осаму плюхнулся на кровать, сдвигая в сторону кипу чертежных бумаг.       — Тоже с черчением мучаетесь?       — Да вообще пиздец, я затрахался эту разметку под алфавит чертить, — не глядя в сторону Дазая, ответил за Чую Мичизо, бормоча себе под нос какую-то мелодию и агрессивно нажимая на кнопку атаки, — блять, вот нахуя я несколько дней добывал арты на Тому, если он мне продолжает максимум десять тысяч с ульты сносить.       — Прокачай таланты, — пожал плечами Чуя, щелкая по выключателю своей настольной лампы и буквально падая на колени Дазаю. Тот почти незаметно отдернулся, но уже в следующее мгновение сел удобнее, так, чтобы голова Накахары лежала на его бедрах. Чуя оцепенел, когда по-музыкальному длинные пальцы Осаму зарылись в его волосы на макушке, распуская рыжий пучок и нежно массируя уставшую кожу. Доверять так быстро нельзя, категорично и однозначно, но сейчас плевать Чуя хотел на эти установки и прикрыл глаза от удовольствия, с упоением вдыхая свежий аромат кофе и цитрусовой прохлады. Цитрусы, кстати, ему тоже нельзя, и Осаму, если задуматься, концентрация этого «нельзя» и «противопоказано», но попробовать все равно хочется.       Подобное проявление нежности длилось от силы три минуты. Дазай приподнял Чую за плечи, коснулся его закрытых губ своими и молча вышел, снова оставив Накахару раздраженным от ожидания большего. Нет, он все понимает, живопись та еще сука-стерва, и ему нужно делать этюды, но хотелось, чертовски сильно хотелось немного больше. Хотя бы на пару минут.

***

      — Ноги несоразмерны рукам, — преподавательницы по рисунку лихо резкими движениями черкала поверх наброска, увеличивая длину стопы со стороны пальцев, — в принципе, ты неплохо улавливаешь внешность человека, но все равно как-то, — она сделала неопределенный жест карандашом, — недостаточно выразительно, посмотри у Гин или Дазая, хоть он и с другого факультета, его наброски образцовые для всех.       И снова. Снова отвратительное чувство зависти затопило Чую до краев, того и гляди, от малейшего движения расплещется, прожигая в полу жгучей жидкостью проплешины. Нет, он абсолютно не зависим от чужого одобрения.       Разве что слегка.       Накахара кивнул и принялся засовывать в кожаный рюкзак наброски, стараясь не слишком сильно сжимать листы бумаги — того и гляди, помнешь, и к сессии нечего будет нести. Информатика на четвертом этаже через полторы пары, и Накахара, ссутулившись, поплелся по лестнице к буфету, крепко сжимая пальцы, засунутые в карманы, в кулак. Клетчатый пиджак с шипастой цепочкой, идущей от петельки пуговицы к карману, изящно подчеркивал тонкий, но крепкий стан Чуи, и, опомнившись, он выпрямился, приподнимая подбородок. Все, как и учила Коё-сан: гордо, ровно, с долей высокомерия, дабы никто не смел уличить его хоть на одну десятую долю в неуверенности в себе. Лестница была пуста, предыдущая пара еще не закончилась, оставалось буквально пятнадцать минут, и Чуя понятия не имел, в честь какой радости их так рано освободили с рисунка. Уже подходя к последнему пролету, он заприметил знакомую темную макушку около пункта охраны. Высокая стойка закрывала фигуру Дазая до плеч, но и так Чуя разглядел, насколько по-домашнему уютно смотрится на нем огромный коричневый вязаный свитер. Теплое чувство сменилось острым смущением, когда Осаму, почувствовав пристальное изучение собственной персоны, обернулся к спускающемуся к нему Чуе и по-особому хитро улыбнулся, обнажая зубы. Розовый язык скользнул по клыкам, и Дазай махнул Накахаре рукой.       — Как видишь, мне сегодня к третьей паре, — счастливо улыбаясь, без приветствия заявил Осаму, беря Чую за руку так, словно это само собой разумеющееся. И, боги, у него было много, очень много опыта в отношениях (на самом деле гораздо меньше, чем обычно говорил Чуя), но этот человек заставлял его чувствовать себя неловким и смущающимся до красных щек девятиклассником, влюбившимся впервые так искренне, нежно и крепко. И Чуя выдернул руку из пальцев Дазая, ускоряя шаг.       — Погоди, так не пойдет, — стоило зайти ему за темный поворот рядом с лестницей, в том самом месте, где в школах стоят мусорные баки, а здесь — старые мольберты, как Осаму обвил, словно щупальцами, его талию со спины, и мягко утянул во мрак, — ты слишком напряжен, Чуя-кун.       — Блять, съеби нахуй, Дазай, мне на пару пора.       Осаму наклонил по-птичьи голову.       — Как скажешь.       И спустил руки с талии Чуи на его бедра.       Стыдная догадка пронзила мозг.       — О, боже, блять, Осаму, ты же не будешь отсасывать мне прямо под лестницей?       Но о-боже-блять-Осаму будет.       Когда он прихватывает зубами кожу чуть выше четко очерченных ключиц, отогнув край алой рубашки, Чуя вздрагивает и всеми пятью пальцами цепляется за спину Дазая, сминая колючий свитер. Вестись на подобны грубые провокации в подобных местах не в правилах Накахары. Но действия Осаму — игра вне правил.       Страх быть замеченными лишь усилил буйство гормонов, и Чуя с наслаждением запрокинул голову, пока Дазай резким движением опустился на колени и расстегнул на до невозможности узких черных джинсах ширинку. Пришлось заглушить сдавленный вздох рукой, когда горячим ртом Осаму вобрал твердеющий орган и широким движением языка прошелся от головки вверх по стволу. Накахара и не подозревал, насколько жадным может быть Дазай, но теперь понимает, что не обожать эту его черту невозможно. Впиваясь пальцами в жилистые бледные бедра и обводя периодически бессвязно большими пальцами выпирающие тазовые косточки, Осаму с упоением посасывал головку члена, заставляя Чую едва ли не плакать от удовольствия до поджимающихся пальцах на ногах. Накахара, крепче зажав собственный рот, дабы ни одного звука не донеслось из-под злосчастной лестницы, поглубже зарылся обвитыми кольцами пальцами в волосы Дазая и стал сам толкаться ему в рот, не стесняясь более резких и даже грубых движений. Восхитительно ощущать, как головка его члена сладко трется о чужое небо, и ноги подгибаются так, что приходится откинуться на стену сильнее. Но это означает отстраниться от так потрясающе искусно отсасывающего ему Дазая, а потому его он тянет за собой, и Осаму послушно подается вперед, и Чуя сдавленно охает сквозь прижатую к губам тыльной стороной ладонь, когда понимает, что Дазай расслабил горло и теперь во всю длину принимает его орган. Один взгляд на смотрящие из-под длинных ресниц мутные темные глаза, и плакать хочется от переизбытка ощущений. И Осаму это понимает, тонкие губы, обхватившие ствол, двигаются быстрее, горло рефлекторно сжимается вокруг головки. Накахара напрягается на мгновение от спазма, что узлом схватил внизу, и едва не падает от разрядки прямо на колени отстранившегося Дазая. Тонкая нить слюны и спермы ведет от блестящего естественной смазкой органа к раскрасневшемуся рту, и одним неаккуратным движением ладонью Осаму утирает губы, продолжая смотреть снизу вверх жарким взглядом.       Чуя не верит в богов, но в мыслях поминает их слишком часто. Осаму поднимается и нависает угловатой тенью над обессиленным Накахарой, а когда целует его, бережно придерживая подбородок, Чуя ощущает солоновато-горький привкус.       И Дазай снова уходит, оставляя его потерянного, тяжело дышащего и абсолютно дезориентированного в съехавшем на левую сторону пиджаке.

***

      В пору бы перестать удивляться тому, как быстро и резко меняются состояния и характер их встреч. Днем Дазай отсасывает ему на первом этаже под лестницей, а уже вечером, после репетиции с Агатой, зовет в кофейню, ту самую, где днем ранее Чуя слушал сухие, но от того не менее жуткие факты о судьбах бывших Джимми. И этот вечер — как напоминание, почему осень стоит того, чтобы ее любили. Холодный воздух заставляет поежиться и плечом прижаться к идущему рядом в темно-синем пальто Дазаю с огромным песочного цвета шарфом. У него отчего-то теплые руки, и Чуя не привык к этому. Не привык идти рука об руку по освещенной оранжевыми старыми фонарями аллее, разглядывая то ли ржавчину листвы, то ли ее вкрапления в карих глазах идущего рядом. Пахнет тыквами и дождем, чем-то родным, уютным, как пахнет воспоминание о первом Хэллоуине в детстве, как пахнет воспоминание о любви.       — Смотри, какой котик!       Дазай, подобно ребенку, стремглав мчится к сидящему на усыпанной сухими листьями лавочке черному, с рыжими пятнами коту. Тот приветственно мяукает и трется пушистой щекой о подставленную ладонь.       — Ты мой хороший, солнышко, котик, — ласково лепечет над ним Осаму, второй рукой шаря в сумке, — держи, как знал, что этот сендвич пригодится.       И скормил коту остаток своего обеда. Наблюдая, как деловито грызет уличный зверь поджаренный бекон, Чуя невольно задумался о том, что крайне редко видит, чтобы Дазай хорошо ел или ел в принципе. Вот и сегодня, когда они в очередной раз облепили шумной компанией облюбованный дизайнерами еще в начале первого курса стол, Осаму съел лишь половину небольшого сендвича, отмахиваясь, что он хорошо позавтракал. Но Чуя видел этот завтрак, и кофе с сигаретой едва ли таковым можно назвать. Поставив мысленно пунктик «накормить это бинтованное чудо», Накахара присел на корточки рядом с Дазаем, любующимся котом.       — Что скажешь, можем мы задержаться? Порисовать его хочу.       Чуя не любил, когда непредвиденные переменные нарушают уравнение его распорядка. Но подобное пушистое нарушение вполне может втесаться в этот самый распорядок. Он кивнул. Дазай театрально аккуратно хлопнул в ладоши, чтобы не спугнуть животное, и полез за скетчбуком. А затем критически взглянул сначала на Чую, потом на кота, затем снова на Чую и коварно улыбнулся.       — Хотя есть идея получше.       И, взяв бережно уже закончившего трапезу довольно вылизывавшегося кота, сунул его в руки Чуи.       — Садись, сегодня будешь вторым котиком, а то одного для композиции мало.       — Блять, Дазай, ты знаешь, как сложно с этого пальто шерсть снимать? — для вида негромко поворчал Чуя, но на лавочку все же сел, приминая сухие рассыпающиеся листья. Кот в руках приятно грел даже через пальто и умиротворенно урчал, пряча нос в подставленные ему ладони.       Осаму коротко улыбнулся и уткнулся взглядом в чистый лист.       — Нет, сначала все же сфоткаю.       И любовно навел объектив на Чую, фокусируя камеру на его лице.       — Ты красивый, знаешь?       — А?       Чуя так увлекся котом, который начал вылизывать ему пальцы, что абсолютно пропустил мимо ушей реплики Дазая. Улыбка пропала с лица Осаму, уступив место неизъяснимому и непонятному для интерпретации выражению       — Ты. Ты красивый. Ты нравишься мне больше, чем октябрь.       Дазай запрокинул голову к темному небу.       — А октябрь я очень люблю.       — Почему?       На вопрос Чуи он ответил не сразу, продолжая разглядывать одному ему видимые созвездия. На деле же небосвод был совершенным мраком.       — В октябре родился мой лучший друг.       Это были самые обычные слова, но сильнейший надлом в интонации указал Чуе: за ними кроется болезненная и трагичная история, которую навряд ли ему кто-то поведует.       — Какой он, твой друг?       Осаму улыбнулся спокойно и сухо.       — Ты его не знаешь. И уже не узнаешь. Он справедливый, умнее всех, кого я встречал. И очень грустный.       Чуя склонил голову к мурчащему коту. Растерянные слезы против воли выступили на глазах, что не укрылось от Дазая.       Грустнее тебя?       — Да ладно тебе, Чуя, — он засмеялся легко и беспечно, как смеются обреченные перед дулом пистолета, — ничего плохого в этом нет. Но, — Дазай занес над раскрытым скетчбуком карандаш, — пусть я не делю людей на плохих и хороших, он был по-настоящему хорошим человеком.       Чуя кивнул, вновь опуская взгляд на кота. Так было проще скрыть покрывшую глаза влагу.       В кофейне снова была смена Кёки, которая, как и вчера, вежливо приняла заказ и по-безэмоциональному быстро его исполнила.       — Я хочу синнабон, — чуть ли не носом прислонившись к стеклу витрины, заявил Чуя, — и ты тоже хочешь и будешь, нихуя не знаю.       Дазай ответил ему смехом.       — Тебе не нравится мое костлявое телосложение? Поверь, необязательно меня откармливать, под бинтами я очень даже мускулистый и сексуаль…       Договорить ему не дал тычок локтем под ребра и яростный взгляд Чуи.       — Осаму, тут дети, — и кивнул на Кёку. Не то чтобы его это так сильно волновало, но рамки приличия хоть немного соблюсти стоило.       — Синнабон так синнабон.       Еще пышущая жаром коричная мякоть под сливочной глазурью была восхитительна на вкус, и Чуя подумал, что умей его рецепторы петь, они исполнили ли бы арию восхваления этого шедевра кулинарии. Дазай довольно вяло кусал свою булочку, но зато более чем активно пил кофе, жмуря, как тот кот на лавочке, глаза от наслаждения.       — Я еще ни разу не был в этой кофейне, тут определенно лучше, чем во многих заведениях. О, как думаешь, им можно подарить разрисованный стаканчик, — задумался Осаму, постукивая двумя пальцами по подбородку, — я иногда видел в кофейнях стаканчики в разных стилях с персонажами аниме!       — Разрисуй, если хочешь, а я от себя что-то добавлю, — пожал плечами Чуя, украдкой наблюдая за так часто меняющейся мимикой Дазая.       — А вот и разрисую! Уверен, порнушка на пластиковом стакане прекрасно украсит вон ту полку!       Чуя подавился какао и закашлялся.       — Погоди, что?

***

      Расстались они недалеко от кампуса. Дазай, ссылаясь на то, что ему нужно прогуляться до круглосуточного табачного, явно пытался разминуться с Чуей, причину чего тот не понимал. А оттого чувствовал копающего извилины червя обиды.       — Спасибо за вечер, карамелька. С тобой самые лучшие вечера.       И, окончательно вгоняя в краску Накахару, протянул ему набросок из парка. Чуя пообещал себе, что обязательно поставит его на стол рядом с окном и будет периодически смотреть на это олицетворенное воспоминание.       — Напомни, сегодня двадцать пятое октября?       — Да, — озадаченно ответил Чуя, — почему ты спрашиваешь?       Осаму вновь улыбнулся изломанно и по-настоящему.       — У моего друга завтра день рождения.       След от поцелуя горел печатью на скуле, когда Чуя заходил в здание общежития. Он знал, что точно хочет сделать все возможное, чтобы развить эти отношения, ибо, боги, так он себя еще никогда не ощущал, смесь нежности, трепета и той самой любви, темный, кромешно темный лес чувств.       Но не знал он другого. Что Дазай, устало сутулясь, все же ушел от кампуса, но не за табаком, а к ближайшей высотке, перед этим купив дешевого вина. И на крыше, смотря затуманенными глазами на дороги, по которым текли бесконечным световым разноцветным потоком автомобили, думал, долго думал о чем-то давно закончившемся. Достал из кармана у груди потертую фотографию с собой, нескладным подростком семнадцати лет, и высоким мужчиной в светлом пиджаке и с короткими рыже-каштановыми волосами, отдающими медью в неверном свете тусклой лампы бара. Он надежно и по-особому тепло улыбался. Такой улыбки ни у кого больше Осаму не встречал. И горько смеялся, смотря на фотографию, заливая в горло дешевое порошковое вино.       В полночь ровно взглянул на телефон, озябшими деревянными пальцами засунул его обратно в карман. И поднял в одиноком поздравлении почти пустую бутылку.       — С днем рождения, Одасаку.