Звезда Вифлеемская

Тесная капсула заполнена прозрачной жидкостью, которая переливается в голубоватом свете ламп снаружи. Стеклянная поверхность отражает лицо – детское напуганное лицо. Пузыри медленно вытекают изо рта и устремляются вверх. «Принц, Вам стоит вернуться, там опасно». Не в силах пошевелиться, он делает вдох. Второй. Жидкость заполняет лёгкие и, кажется, начинает просачиваться в остальные органы. Беспокойно, будто бы в панике, растекаются перед его глазами красные струйки. «Нашей обороне никогда не пасть! Слава королевству! Слава ■■■■■!» Разум не справляется со своей задачей – подобно спруту, оцепенение охватывает все тело и не стремится отпускать. Красные струйки превращаются в потоки, извивающиеся в толще воды, отчего отдаленно начинают походить на нечто знакомое… - Кайя?.. Слышишь?.. Кажется, кто-то его зовёт, но он не может понять, кто это. Дно капсулы проваливается в багровый океан, вышвыривая его содержимое наружу, и в глубинах проявляются очертания руин. Останки великого города, восставшего против своего творца. «За мной, живо! Мы обязаны сохранить вас – хотя бы вас, пока у нас еще есть время!» Жидкость вновь меняет форму, из развалин вырастают здания, под ногами появляется мраморная плитка. Вдруг небо озаряется вспышкой, и барабанные перепонки лопаются от ударной волны. Смуглый мальчик в белой рубашонке хватается за голову и кричит от боли, но не слышит даже собственный крик. Чья-то рука хватает его за шиворот и волочит за собой, пока он, задыхаясь, пытается открыть глаза. Повсюду видны люди, бегущие по улицам. Солдаты толкутся вокруг орудий – им уже некуда отступать. «Запускайте их… Запускайте культиваторов! Остановите этих проклятых богов любой ценой!» Желтый блик в небе. Кажется, он успевает заметить кого-то в белых одеждах, и тут же вновь зажмуривается. На его ладонях кровь. Сцена в очередной раз тает, здания и люди обращаются в пыль под ногами мальчика. Яркий свет бьет ему в глаза, и он начинает медленно, мучительно терять сознание, пока провода и трубки впиваются в его тело. «Процесс копирования запущен. До окончания операции 200.. 189.. 176…» Под конец отсчета электронный писк исчезает и всё вокруг темнеет. Грубый мужской голос раздаётся откуда-то сверху и заполняет собой всё пространство вокруг, отражаясь от невидимых стен и пронизывая тело слушателя. «Посмотри, что они с нами сделали… Посмотри, что от нас осталось!» Пелена спадает с его глаз, и, наконец, он видит своего отца - Сигурда Альбериха. Одинокая, скупая слеза катится по его щеке, когда он берет на руки бездыханное тело своей жены, с которой он только-только воссоединился. Но вот, он оборачивается, и в глазах его загораются жёлтые огни. «Они забрали у тебя всё - твой трон, твой народ, твою мать. Иди и возьми, что твоё по праву! Синие льды скуют их поля и луга, их бесовские церкви - и тогда они увидят, кому поклонялись, тогда они узнают правду о своих богах… Ты - наша последняя надежда». Откуда-то сверху виднеется луч света, тёплый и знакомый, как будто кто-то протягивает ему руку… Мальчишка кидается к этому лучу, шлёпая босыми ногами по гладкому полу, и вновь слышит того, кто звал его до взрыва. - Проснись… Проснись, пожалуйста… Глаза распахиваются, рот лихорадочно хватает воздух, руки до боли сжимают простыню. - Лю… Люмин?.. Испуганный взгляд падает на искаженное от кошмара лицо мужчины. Маленькая ладонь тянется к его щеке и осторожно, будто бы любое прикосновение сейчас может ему навредить, ложится на выпирающую скулу. Он в последнее время совсем плох. - Опять дурной сон? Девушка с карими глазами мягко толкает его обратно на подушку и ласково гладит по голове, как бы смахивая дурные мысли. Уже целый месяц… Целый месяц он болеет, и все трое – она, он и еще один несносный юноша – держат оборону в небольшой рыбацкой деревушке, куда их великодушно пустили местные жители. Некая морская хворь привязалась к бывшему капитану кавалерии и теперь медленно высасывала из него жизненные силы – уже не были слышны его шутки, не было видно молодцеватого блеска в глазах. Казалось, даже смуглая его кожа стала бледнее. Путешественница тяжело вздыхает и тянется к табуретке у кровати, где она с ночи оставила таз с водой и полотенце. - Я здесь, не переживай. Сейчас протрём тебе лицо, переведёшь дух, и спать. Я лягу рядом. Сквозь прищуренные от усталости веки он видит, как суетливо она выжимает полотенце перед тем, как нежно, будто любящая мать, вытереть испарину с его кожи. Легкий поцелуй остается на его лбу, и он слабо улыбается, тронутый ее заботой. С тех пор, как он слег, она отчаянно с ним возится – даже предвестнику приходится ей помогать. Мысль о том, что она помыкает рыжим стервецом во временное отсутствие главного стратега забавляет его, однако вся та ответственность теперь также легла на её маленькие, хрупкие плечи. Тёплое, такое родное, любимое тело прижимается к его груди, и он бессознательно приобнимает девушку за талию, слегка притягивая её к себе. Тонкий аромат её волос и кожи обволакивает его сознание, и он умиротворенно закрывает глаза. Когда она рядом, ему всегда спокойно на душе – больше ему уже ничего и не нужно. Он не в тех годах, чтобы ему было нечего терять, не в тех годах, чтобы потерять вкус к жизни, однако… Мужчина вновь приоткрывает глаза, чтобы коротко посмотреть на лицо возлюбленной – милое, слегка детское личико, глядя на которое даже не поймешь, что его обладательнице несколько тысяч лет. Её мерное дыхание щекочет его шею, и он вновь улыбается, наслаждаясь этим мимолетным покоем.

***

- Я так люблю тебя. Ведёрко с травами выскальзывает из слабеющих рук. Как молния, пронзающая чистый небосвод, как снеговые тучи, нагнанные ветром в солнечное утро. Ступор. Слова эхом прокатываются по ее голове. Его сложная, продуманная речь вдруг сужается до болезненно простых и искренних слов, и это настолько её обескураживает, что она лишь стоит и беспомощно моргает, переводя взгляд с мужчины на рассыпанные цветы. Все эти маски, все эти сценические образы – всё в один миг рассыпается в прах. Он никогда напрямую не говорил ей, что любит её – хоть все его действия кричали об этом, хоть ей никогда и не было нужно словесного подтверждения его любви. - Я… Кайя… - Чш-ш… Не нужно. Подойди ближе. Он разводит руки в стороны, приглашая её в свои объятия. Больной и исхудавший, с мученической улыбкой на лице – сейчас он так похож на божество из одной вселенной, где ей пришлось побывать… Не хватает лишь венца из колючек на голове. Девушка вздыхает, вспоминая свои странствия, и льнет к его груди, обвив руками его талию. - Глупый ты, глупый… Тебе нужно отдыхать. - Когда ты рядом, мне ничего не нужно. Хоть сейчас на фронт. Слова – стрелы. Каждый лязг согласной вонзается ей в спину и отдается звоном во всем теле, каждая гласная натягивает её сухожилия. Как жестоко говорить это тому, кто день и ночь кружится вокруг тебя, делая все, чтобы ты поправился. Как жестоко говорить это так, будто твои дни сочтены, и ты пытаешься успокоить всех вокруг. - Не смей сдаваться. Сегодня попробуем кое-что ещё. Я не ручаюсь за успех, но может сработать. Местные травы не помогают, а крестьяне и не слышали о такой болезни – нужно делать всё, что в наших силах. - И что же ты хочешь сделать? - Давно, когда у меня было место, которое я называла своим домом… Я видела, как мои люди исцеляли других. Этот дар был не у каждого, однако всё же… Стоит рискнуть. Моей силы должно хватить. Мужчина хмурится и приподнимает лицо любимой, легко ущипнув её за подбородок. - Насколько это опасно? Я не хочу, чтобы ты пострадала. Щека путешественницы ложится в его ладонь, и он мягко касается большим пальцем кончиков ее прикрытых ресниц. Столько времени… Она тоже устала. Нежное дитя изумрудного неба, благоуханная роза, обросшая шипами войн и раздоров. Рыцарь поклялся защищать её, во что бы то ни стало, но – какая ирония! – сейчас именно она защищала его – слабого и немощного. - Не беспокойся. В худшем случае я просто сильно устану. - Чтобы я не беспокоился… Хватает же у тебя смелости говорить мне подобное, принцесса. Главное – не навреди себе, этого я точно не переживу. Девушка вздыхает и встает на цыпочки, чтобы дотянуться до лица возлюбленного, и ласково трется своим носом о его – так некий народ, встречавшийся ей раньше, выражает любовь и привязанность к тем, кто им дорог. Слегка опешив, мужчина не сразу отвечает на своеобразный поцелуй, но вскоре прикрывает глаза и с улыбкой прижимает путешественницу к себе. До этого он любил досаждать ей, пока она была занята – подойти к ней сзади, обнять, шепнуть что-нибудь провокационное на ухо и увидеть недовольное кукольное лицо, сердито прогоняющее его прочь. Теперь же… Сегодня он впервые – благодаря её заботе – смог встать с кровати сам. Нескоро он забудет до отвращения сочувственный голос предвестника, который помогал ему передвигаться по дому – и уж точно никогда не покинет его память то, как девушка пела ему ночью, когда он, мучаясь от температуры, не мог уснуть. - Послушай… Мне ведь действительно лучше. Что за отвар ты мне давала в последний раз? Думаю, именно он вернул меня к жизни - и, конечно же, тепло моей милой Люмин. Когда я окончательно поправлюсь, оставайся со мной почаще - за каждый день, что я болел, буду целовать тебя до утра, пока губы не пересохнут. Былой игривый тон ненадолго возвращается в его речь, хитрая ухмылка проблёскивает на лице перед тем, как он сокращает расстояние между ними и жадно, чувственно касается мочки уха путешественницы. К его счастью, она не может заразиться теми болезнями, что портят жизнь смертным, но к его великой печали, у него всё ещё слишком мало сил, чтобы взять её на руки, как раньше, отнести на кровать и уткнуться в её шею, её грудь, её бёдра... Низ живота сводит от пустого предвкушения, и мужчина с болезненной миной выпускает любимую из объятий. - Ах, видимо, ты права, мне следует отдохнуть. Только… - Только что? - Прошу, останься со мной сегодня. Я вновь хочу услышать, как ты поешь. Твой голос… Он до сих пор звучит у меня в голове. Это ведь одна из колыбельных твоего народа, я прав? Девушка вздрагивает от этой догадки и отводит взгляд в сторону. Когда она была совсем маленькой, её мать садилась у кроватки и пела – пела эту песню. Звенела она подобно легкому ветру, забредшему в рощу ранним весенним утром – не было в ней слов, но были и любовь, и тоска, и надежда. Казалось, что тот, что впервые её пел, знал, что ждало те прекрасные земли, чистые поля и озёра. Теперь же везде слышалась ей эта песня, как если бы сама вселенная пела для неё, когда сомнения и страхи охватывали её сознание, когда некому было её поддержать. Много сменилось с тех пор, как она сама в последний раз пела эту песню – летели звёзды с небес, летели головы с плеч. Пали города, и бездна поглотила слишком многое. Воспоминания мелькают перед глазами Люмин, и она кладёт ладонь себе на грудь, сжимая ткань платья, стараясь усмирить щемящее чувство под ребрами. - Это не просто колыбельная. Это – всё, что осталось от нас. Не будет меня, не будет моего брата, но песня эта будет звенеть в каждом роднике, в каждом костре, в каждом доме – подхватит её ветер, и унесут на своих крыльях птицы. Не важно, сколько пройдет эр, сколько листьев упадет с мирового древа – память о том дне будет жить всегда. - Люмин… Не зная, что же ответить ей, мужчина замолкает и неловко потупляет взор. Её страстная, пламенная речь, исполненная боли воспоминаний, задевает его за живое – ему ли не знать, каково это?.. - Прости, я не должна была сейчас сваливать это всё на тебя. - Нет, всё хорошо. Теперь я понял – время пришло. Я должен рассказать тебе кое-что… Кое-что о Канрии. Глубокий вдох. - Вначале было слово. И слово было у Бога. И слово было Бог. Жёлтый огонёк мерцал в ночной тиши, резонируя со слогом древней притчи, лившейся из уст принца. - И все чрез него начало быть. И ничего без него не начало быть, что начало быть. Взгляд упирается в распахнутые от священного ужаса глаза, в которых мужчина видит своё отражение – как же он сейчас похож на своего отца… - И сотворил он это небо. И сотворил он эту землю. И сотворил он ангелов своих. И сотворил он человека. Голос его дрожит, боль в голове усиливается и не даёт выдавить из горла ни звука, но тёплая ладонь ложится на его плечо и даёт силы говорить дальше. - Но возгордился последний и молвил он так: Коли создал он нас по подобию своему, то он таков же, как и мы! Речь сходит на еле слышный шёпот, и девушка слегка придвигается, чтобы не упустить ни слова. - И тогда сошли его ангелы с неба, и спалили грешные земли дотла. Но не знали они, что не все грешники были сожжены в очищающем огне. Сердце его рвётся из груди, ибо с каждым звуком он всё ближе к тому, что держал в тайне все эти годы. Ибо с каждым сокращением мышцы в его груди истина – та истина, которую он нёс в своём теле с самого падения Канрии, королевства без бога, вершины человеческой цивилизации, земли, что была настолько велика, что сами архонты усомнились в своей силе и нанесли опережающий удар – поднималась на поверхность с самых тёмных глубин его разума. - Давным-давно, когда на поверхности – настоящей поверхности, сияли бесчисленные луны и звёзды, жила там королевская семья. И жил принц. Ему было семь лет от роду, когда прогремели взрывы и воздух вокруг дворца начал плавиться, как металл. Даже боги не знали, что лежало в сердце королевства – иначе они прожгли бы скорлупу Тейвата насквозь, стремясь разрушить все, чего достиг человек. Мои предки, великие учёные, смогли клонировать человека. Рот девушки приоткрывается в первобытном страхе, что мелькает в глазах лани, которую вот-вот разорвет лев. Кажется, время вокруг останавливается, когда мужчина решает продолжить свою речь. - Перед тобой… Не человек. Перед тобой – то, что вырастили из плоти и крови принца в аварийной капсуле в тысяче километров под землей. Незадолго до того, как боги нанесли решающий удар, его сознание было перенесено в несколько таких капсул – на случай, если часть из них не уцелеет. То же самое… Произошло и с его матерью. С его отцом. Все трое членов королевской семьи погибли тем днём, и спустя почти половину миллениума, когда детекторы в лаборатории установили, что энергия, обрушенная на землю Селестией, ослабла настолько, что человек мог находиться там без вреда для здоровья, в «пустышки» было выгружено сознание троих человек. Однако, «воскрешение» произошло только для двоих из них. Моя мать… Нет. Клон матери принца не прожил долго, так как самая надежная из тех нескольких капсул дала трещину, и всё, что ждало меня и… Отца… Лишь хладные трупы. Королевство ожидало, что боги обрушат на него свою кару, а потому готовилось к судному дню. Но готовилось недостаточно. Перенос сознания – болезненный, мучительный процесс. А потому ученые боялись проводить его прежде, чем это станет необходимостью. Переведя дыхание, тот, в чьих венах всё ещё бежит кровь короля, тот, чьё сердце бьётся лишь благодаря счастливой случайности, вытирает влажные от накатывающихся слёз глаза. Он помнит это. Помнит всё, как будто оно случилось вчера. И он помнит, помнит, что отец прохрипел ему перед тем, как оставить в Мондштадте и раствориться в тенях бездны. - Он… Он сказал мне, что я должен вернуть то, что по праву моё. Трон, людей, семью. Я не знаю, кто я. Я не знаю, что я такое. Все эти годы… Все эти проклятые годы я смотрю на своё отражение и не понимаю, кого я там вижу – принца Канрии, законного наследника мёртвого королевства или… Себя, жалкое подобие былого величия падшей нации. Люмин… Скажи мне, кого ты видишь пред собой? Говорят, что правда лучше всеутешающей лжи, что лишь тот, кто владеет правдой, может узреть мир таковым, какой он есть на самом деле. Но столь ли тяжек этот грех в сравнении с тем, что лежит за пугающе красивым словом «истина»? Столь ли сладка ложь, таящаяся в уголках нежных губ и дремлющая над чревом? Путешественница вновь кладёт руку на сердце. Её мать и отец учили её, что тем, кого ты любишь, ты должен говорить правду. Ложь – признак недоверия, признак неприязни. - Я… Я скажу, как есть. Слушай же. Я видела те звёзды. Видела те луны. И среди толпы я видела высокого, статного мужчину, жену его, нежную, как фиалку, и совсем юного мальчика в белой рубашке, запачканной кровью. В тот день я была там. Была, но как и все остальные – бежала. Не только от богов, но и от бездны. Случайно я здесь оказалась – тогда ещё со своим братом. Но божество явилось перед нами и разлучило нас. Вспышка – и больше я ничего не помню. Белый песок, синее небо и волны, омывающие моё тело. Но знаешь ли ты, что меня пугает? Чего я так боюсь? Кайя, Кайя… Глаз твой жёлт, как были желты глаза того бога – и оттого дрожу я, подолгу глядя на твоё лицо, что вспоминаю тот день. Молчание. Тишина режет по ушам. Ни один из них не смеет произнести и звука. Всё то, что оставалось за кулисами, всё то, что они надёжно прятали – теперь всё это было раскрыто, подано друг другу на серебряном блюде. Наконец, девушка вновь говорит. - Мне не важно, что было до этого. Когда я прибыла в Мондштадт, я увидела тебя – тебя, и никого другого. Я называла тебя именем, которым ты сам себя называл, относилась к тебе так, как считала нужным. Твоя маска загораживала мне взор, но руки мои теплы, и я видела – вижу – твоё лицо. Я люблю тебя таким, какой ты есть. Будь ты принц, будь ты пастух, будь ты человек, будь ты его подобие – мне уже нет разницы. Чувства мои к тебе истинны, и это единственная моя опора, единственный столп в моём мире. Более мне ничего не нужно. Я жалею, что была так слаба. Жалею, что я никого не могла спасти. Но теперь… Когда я знаю это… Спасибо. Я знаю, как это тяжело. И я никогда, никогда тебя не оставлю. Здоров ты или болен, радостен или печален, я всегда буду с тобой, ибо такова моя судьба. Наша судьба. И лишь нам дано её вершить. Руки путешественницы ложатся на плечи хрупкого, надломленного создания перед ней и притягивают его голову к своей груди. Всхлипы становятся всё громче, пока, наконец, не перерастают в тихий, протяжный плач. Как ребёнок, дающий волю слезам в объятьях матери, он прижимается к ней, не в силах сдержать эмоции. Болезнь… Да, это всё болезнь. Возможно, уже очень скоро он пожалеет о том, что вообще рассказал ей об этом, но сейчас ему легче – легче оттого, что между ними больше нет той лжи, что подобно стене разделяла их. Легче, ибо для неё теперь распахнуто его сердце, и нет там более тайн. Легче, ведь она любит его – и будет любить, что бы ни случилось. Страх быть отверженным и вновь остаться наедине с дырой в своей душе исчез, оставив шрам в виде тех жутких воспоминаний. Всё это время, пока она не пришла в лунный город, он жил этой идеей – тем, что завещал ему его отец. Вернуть себе утраченное. Но люди, которых он встречал, были радушны, как же он мог отплатить им предательством? Раздираемый жаждой мести и чувством вины, он пытался понять, как поступить, как будет правильно. И он решил для себя, что не навредит невинным, чтобы просто утолить боль в груди – во имя всех тех, кто напрасно погиб половину тысячелетия назад. Насмешка судьбы – боги обратились к нему и даровали свою силу. Лёд гнездился под его рёбрами, а теперь же он красовался и в металлической оправе на его бедре. Глаз бога… Слова отца вновь прозвучали в его голове. «Синие льды скуют их поля и луга, их бесовские церкви - и тогда они увидят, кому поклонялись, тогда они узнают правду о своих богах… Ты - наша последняя надежда». Но чья надежда?.. Тёплые руки обнимают его, горячее дыхание слышится над его ухом. Спустя столькие годы… Разве было теперь разрушенное королевство его домом? Разве были эти руины тем местом, куда он хотел бы вернуться? Пепел к пеплу и прах к праху. Ему дали возможность жить, и он воспользуется ей – воспользуется сполна. Человеку не дано восстать из могилы, но раз это чудо случилось с ним, разве должен он потратить эти годы на то, чтобы гнаться за тенью давно минувших дней?.. Силы возвращаются в его тело, и он мягко отстраняется от единственной звезды, что теперь горит на его небосводе, чтобы вытереть лицо и постараться вернуть на него своё былое достоинство. Рыцарь, рыдающий на груди у дамы сердца – подумать только. Осторожно, но в то же время настойчиво, ладонь девушки касается его щеки, чтобы слегка приподнять лицо мужчины для горького утешающего поцелуя, однако бывший капитан кавалерии не намерен уступать и откидывается на постель, увлекая любимую за собой. Не противясь порыву, она следует за ним. Искры проскальзывают по телу, оставляя разряды в тех местах, где он касается её – с тех пор, как он слёг… Ей этого не хватало. Тонкие пальцы всегда верно находили её уязвимые места, будто бы он знал её тело лучше её самой. Желая вновь взглянуть на его лицо, она приподнимается и усаживается сверху, стараясь сосредоточить свой вес на упирающихся в кровать коленях и не давить на живот «пациента» слишком сильно. Распластанный на простынях, утопающий в пуховой подушке… Отросшие волосы спутаны, а нездоровый румянец пылает на щеках мужчины. Даже в своей болезни он безмерно красив. Медленно, со сдержанной страстью паучихи, опутывающей свою жертву, она касается губами его шеи. Едва слышный стон вырывается из его груди, и девушка довольно улыбается, продолжая осыпать поцелуями смуглую кожу. В нос бьет запах трав, напоминая ей бережнее обходиться с больным человеком, и она сдерживает желание оставить след от укуса на его плече, вместо чего развязывает пояс его халата и проводит пальцами от ключиц до живота. Ребра не торчат… Хотя бы что-то. Нетерпеливый, умоляющий взгляд падает на её лицо, и девушка, прикусив губу от очередного разряда тока внизу живота, стягивает с себя платье, чтобы вновь почувствовать себя живой – и поделиться этим чувством с тем, кто долгие годы считал себя мёртвым.