меркьюри

beck, bogert & appice — lady

      Юнги был человеком исключительно потрясающим — он выпускался с химбио, защитил диссертацию по «разработке методик определения опийных алкалоидов» и внутри него бурлило столько химических соединений, что вам и не снилось.       Его нутро — передвижная полицейская нарколаборатория: от кислот до транквилизаторов. Во втором классе старшей школы Юн умудрился продать внуку директора травы на пол миллиона вон, в третьем — получить все «отлично» в семестре благодаря тому, что за оценки задвигал преподавателю гашиш. Юнги употребляет систематически, но его организм отличается повышенной работоспособностью и умением писать курсовые за две ночи. Мин делает две дороги и пишет трактаты не хуже Гоббса и Локка. Его нос втягивает белый порошок, а мозг начинает генерировать неудержимые идеи. Юнги по праву считает себя гением. Юнги на этом держится.       Ему везёт несказанно. Каким образом Мин ещё не помер или не улетел за решётку на пятнадцать лет — остаётся для кого-то большой загадкой, а для кого-то невероятной миновой удачей, но для самого же Юнги — просто «прирожденным мастерством и заслугой его блестящего ума». Некоторые думают, что Мин скоро сторчится и завянет, а сам же Юнги ничего не думает — он живёт. И везёт ему по жизни несказанно.       У Мина с окна по обыкновению вопит музыка, так что предупреждающе трещат оконные рамы, так и норовя вылететь на асфальт. Конечно, дверной звонок никто не слышит, поэтому Чон пробует пару раз постучать с кулака, но безуспешно — так и не добившись ответа, он поднимает с земли камушек гальки и бросает в окно на втором этаже. После попадания музыка на секунду смолкает, по этажу тут же разносится знакомое недовольнее хрипение, и колонки заливаются пуще прежнего.       Чонгуку открывают спустя минуту. Хозяин дома привычно растрёпанный, на вид будто только проснулся, но это нормально, на лицо недовольный, как ноябрьская туча, но буквально пару секунд: — Чувак, то тебя нет полгода, то от тебя не избавишься.       А вот он — Чонгук, выше Мина на две головы, смотрит на него сверху, но по-ребячески мнётся и пытается собрать себя из серой жижи, чтобы голос предательски не дрожал, переживает так, будто стоит на этом пороге впервые. Да, ему страшно. И он всё ещё не знает, как правильно себя вести и пытается смотреть на Юнги прямо — не скользить взглядом то по его лохматой голове, то по выбеленным ключицам… Он смотрит куда угодно, но только не в глаза.       Пока Чонгук думает, Юнги уже грубовато сжимает его в своих объятиях, по-дружески похлопывая по спине. — Ты ведь соскучился, — гудит зажатый Гук. В этих объятьях, хоть и костлявых, и неудобных, но так хорошо. — Я отложил ради тебя все дела, дорогуша, — Юнги делает шаг назад, пропуская Чона через порог. — И я чист, ей Богу, — он оттягивает пальцем тонкую кожу под глазом, показывая Гуку свои небольшие зрачки и полопавшиеся капилляры. — Такие жертвы.       У Мина дома всегда тепло, но несмотря на это он в кофте, топит, как чёрт и пялит носки по колено. Тэхён говорил, у него хроническая анемия — всегда мёрзнет, и кожа у него тонкая-тонкая, синие вены плетёной паутиной расползаются под тонкой бледной кожей — всё видно, всё на распашку. Чонгук сразу же снимает куртку и проходит внутрь, идя к своему любимому кожаному дивану, занимающему всё пространство гостиной. Чонгук спал здесь в свои лучшие дни.       Дом Юнги хаотичный, как и хозяин, странный. Чонгук бросает взгляд на стены, где среди полок и светло-коричневых обоев висят потрёпанные плакаты с какими-то американскими темнокожими рэперами, а рядом болтается покоцанный временем дартс — два дротика в девятке, один в восьмёрке. В книжном шкафу — бедлам. На полу — Чонгук смотрит под ноги, чтобы случайно не наступить на разбросанные по гостиной плюшевые тапки (и случайно пинает один с пришитой головой мастера Йоды), — тоже самое. Никогда не отличаясь чистоплотностью и живущий в личном хаосе, Гук не может осуждать Юнги за беспорядок, его удивляет другое: как всё это крепко сочетается с личностью друга, как плотно и живо связывается с бойкой, быстрой манерой речи, с динамичной жестикуляцией, горящими энергией глазами.       И Чонгук, присев на подлокотник дивана, думает о том, что место действительно похоже на хозяина. — Чего расселся? Рассказывай, — бросает Юнги, не оборачиваясь. Он достаёт с холодильника бутылку спрайта, пряча себе под мышку, с ящиков — миски со всяким барахлом (чипсы, орехи, по-хозяйски нарезанные сушёные кальмары). — Где пропадал?       Чонгук поджимает губы и благодарит Юнги за непринуждённый тон и возможность перевести дух, пока тот стоит к нему затылком. — Собирался с мыслями, — лучшее, что он может из себя выдавить. — Да ну брось, — Мин украдкой проходит по чонгукову лицу и со звоном ставит на стол два стакана. — Мозоль себе ещё не надрочил, терминатор? — он делает рукой характерное движение «вверх-вниз», пихнув язык за щеку. — Это турник, брат, — Чонгук невольно расплывается в смущённой улыбке. — Ага, — ехидно гыкает Мин, продолжая вытаскивать с полок всякую съедобную дребедень. — Ты невыносим, — давит слабую улыбку Чон. — Я в ночную смену устроился, — он съезжает задницей с подлокотника и плюхается спиной на диван.       Он прогибается под чоновым телом так естественно, как будто Гук просидел на нём всю свою жизнь. — И куда? — В автомастерскую. Кручу гайки в колёса — времени на подрочить нет, — ухмыляется Чон. — А деньги нужны. — Я слышал про маму, — у Юна в голосе слышится сожаление. — Да, — Чонгук подавляет вздох. — Нормально, выкручусь. — Нихуя-я, брат, — тянет Мин возмущённо. — Мог попросить денег у нас с Чимином, кусок ты говна. Мы бы вместе «выкрутились».       Чонгуку в лицо с баскетболисткой точностью прилетает кусок чипсы, который тут же отправляется Чону в рот. «Не мог я у вас что-то просить», — думает он, жуя. А ведь и вправду. Занимать у кого-то деньги Чонгук считал делом последним и отнюдь не благодарным. Нужны деньги — иди работай, на одну работу, на две, на три… не ставь людей в неудобное положение, поэтому Чон ни Мина, ни Пака напрягать не хотел — у Юнги своих бед наверняка достаточно, живёт один, тащит себя сам; у Чимина же с финансами проблем никогда не было, но тут уже было дело принципа. Друзья бы в один голос сказали, что Чонгук кретин, но у него была своя правда.       Когда Тэхён пропал Чонгук ушёл в себя. Первое время, пытаясь справиться с мыслями, он изредка разговаривал с Чимином и делился своими переживаниями, чтобы не загнуться совсем. Но после того, как копы сказали, что дело закрыто и расследование не имеет больше смысла, в Чонгуке что-то умерло. Он закрылся в себе и наотрез отказывался выходить наружу. В университете Чон больше не появлялся, и документы даже не забирал. Мать в это же время стала совсем плоха, поэтому её пришлось положить в больницу. Дом Чонгука совсем опустел: Это ведь и называют в каком-то роде депрессией, когда кругом всё пусто? Когда смысла ты не видишь ни в собственном завтраке в тарелке, ни в собственном завтра. Чонгуку было тошно наедине с собой, не то что с другими. И он не знал, что с этим поделать. Куда было себя девать, когда ты нужен всем, но не себе, когда тебе самому не нужен никто?       Чонгук игнорировал все входящие — чиминовы пропущенные появлялись на экране чаще, чем мысли в чоновой голове. Сначала Гуку звонили и пытались стучать — он извинялся, что занят или ссылался на плохое самочувствие, потом писали — но он просто отправлял все сообщения в архив. Сначала Чонгук просто ничего не хотел, а потом, когда захотел — побоялся. Он понял, что накосячил, что послал всё кругом нахуй и остался ни с чем — с гигантской пробоиной, куда беспорядочно стекало всё дерьмо. Без Тэхёна, без друзей и самого себя. Понял, что отказался от последнего, что у него было. И примут ли его обратно точно не знал.       Чонгук выбрал одиночество, но эта ноша была для него непосильным грузом. Одиночество оказалось ценностью, с который справиться может не каждый, и он как раз эту лямку не вытянул. — Ты не слышал ничего про Чимина? — между делом спрашивает Чонгук, аккуратно и ненавязчиво, будто прощупывая почву. Он боится слышать что-либо в ответ.       А Юнги всё понимает. Он всегда всё понимал, но отлично делал вид, что нет, на самом же деле — просто не лез в чужие дела (и, кстати, ещё одна прекрасная черта Мин Юнги). Несмотря на оболочку, Юн был человеком чрезмерно чутким. — Он приходил ко мне пару раз, — вторя Чонгуку, также безучастно и спокойно, поводит плечом Юнги. — В аварию, кстати, недавно попал.       Гук ёрзает на диване, подкладывая руку под голову, и косится на Мина. — С ним всё хорошо? — голосом старается не дрожать, но выходит хреново. — Пустяки, — отмахивается Юнги. — Подрезал какой-то педик на перекрёстке. Только бампер помял.       Гуково сердце падает в пятки и поднимает, как кабина в «Свободном падении» обратно. Сглатывает. Случись что с Чимином серьёзное, он бы себе этого не простил, а за помятый бампер паковой тачки Чон волновался чуть меньше, чем за его водителя. — И про тебя спрашивал, — многозначительно говорит Юнги, на что Чонгук тут же вскидывает голову. — Но я сказал, что знаю ровно столько же сколько и он. Ведь наш маленький принц не соблаговолил осчастливить нас своим присутствием до этих пор.       Юнги наконец опускается в кресло напротив Чона, составив на стол, кажись, пол своего холодильника и пафосно водрузив посередине всего этого неоткрытую бутылку спрайта, откидывается на спинку и перекидывает ногу на ногу. Из-под миновых пушистых тапок на Чонгука глазели зелёные инопланетяне, вырисованные на его носках. Глазели они нагло и точно спрашивали Чонгука удивлённо: «Неужели ты снова здесь? Мы тебя и не ждали». Они просидели в полном молчании несколько минут, пока оба жевали, не от голода явно, а чтобы занять тишину, и лишь спустя некоторое время заговорили обо всём о чём только в голову взбредало — о тусовках, турнире по бейсболу, учёбе и даже погоде, Мин показал свой новый прокол в ухе, рассказал о приколах над первокурсниками и недавней поездке в Чэджу к дяде на клубничную ферму, а Чонгуку, как стыдно бы ему за это не было, рассказать было нечего. О чём может рассказать человек, нежелающий просыпаться по утрам?       Но Юнги борец и молодец, несмотря ни на что заставил Чонгука улыбнуться своими похабскими шуточками и искусными подъёбками, которые совсем Гуку были не обидны, наоборот — Чон давно привык к нестандартным миновым способам выражениям любви. Юнги задавал темп и ход разговору, щебетал на распев о всяких мелочах, позволяя Чонгуку просто расслабиться на мягком диване и слушать, не напрягая голову. Мину, кажется, иногда и собеседник не нужен — он прекрасно справляется сам. Но пришло время поговорить о том, зачем Чонгук сюда пришёл. — Юн, — зовёт Чон куда-то в потолок. — Ты не помнишь, что было в ту ночь?       Секундное молчание и Чонгук, не поворачивая головы, слышит, как Юнги вздыхает и кресло под ним напряжённо хрустит. — Чувак, это была убойная штука. Я уже на следующие сутки ничего не помнил. И думаешь вспомню сейчас? — Юнги ставит локти на колени и закрывает ладонями голову. — Я хуй знает даже, как дома оказался. Ты сам-то хоть что-то помнишь?       Абсолютно ничего. Пока Чонгук слабо обхватывал самого себя и корчился, формируя призму эмбриона, он знать не хотел даже своего имени. И единственное, что Чонгук помнил прекрасно, так это то, что всё началось с Мерка. — Ба Хо спрыгнул с крыши из-за этого дерьма, — Чимин угрюмо теребит чонову ручку, удобно усевшись на краю его парты. — Он домой таскал целыми пачками, небось накинул, пока матери не было, залез на крышу и шагнул, — Пак качает головой. — Его мать с асфальта отскребала. Хочешь наркоты и расслабиться — покури травы, — завершает он, тыкая Чонгуку ручкой чуть ли не в самое лицо, как будто Чон-то и был на грани сорваться.       Чимин не был против алкоголя и наркоты: просто не любил ту крайнюю стадию, когда люди превращались в свиней и безответственно похабили свою жизнь. Поэтому аморальных индивидуумов, таких как Мин Юнги, например, и в особенности самого Мин Юнги, Чимин на дух не переносил и всячески презирал.       С недавнего времени стали ходить слухи, что в университете появился какой-то новый наркотик. До того стрёмный, что несколько студентов уже погибли после неоднократного употребления. Его называли Меркьюри, в простонародье Мерк — хрень по типу колёс или марок, стимулятор с галлюциногенным эффектом. Ни Чонгук, ни Чимин в глаза его не видели, и до недавних пор он оставался только лишь мифом. До смерти Ба Хо. — И кто делает эту хрень? — Чонгук, разлёгшись на своей правой руке, левой дёргал молнию на паковой олимпийке. — Кто делает без понятия, а жрёт каждый третий.       Чонгук не знал, как работают эти схемы по сбыту наркотиков, но был уверен, что всегда дурь проходит через третьи руки. Между «создателем» и потребителем всегда был кто-то. Так вот главным разносчиком «заразы» в их университете всегда был Мин. Это никогда не афишировалось, но и без того было понятно — миново нутро кричало само за себя, и все старшики знали, что Юнги может достать любое дерьмо, которое тебе даже не снилось — от куриного помёта до кокаина. Чонгук точно не удивился, если бы однажды Юнги пришёл в университет с волшебным грибом из Genshin Impact. Гуку без нужны было за таким обращаться, но некоторые его «товарищи» время от времени у Юнги проставлялись.       С началом лекции Чимин, попрощавшись, ушёл, а Чон в свою очередь так и остался лежать на руке, размышляя о Ба Хо и произошедшем. События последних дней навевали на него тоску и пугающую неизбежность. Бывает у Чонгука такое чувство, что жизнь ускользала от него, точно песок утекает сквозь пальцы… Как будто будущее уже позади и всегда было позади. «Какая же глупая это смерть, — думает Чон. — обожраться наркоты и шагнуть с крыши». Парню было всего лишь двадцать, он был их другом, братом, соседом, и чего он достиг в этом возрасте? — Превратился в лепёшку, так, что мать соскребала его кости с асфальта.       Чонгук уже вовсю думал о собственном смысле жизни, когда ему на стол прилетела скомканная бумажка. Гук поднимает глаза и пытается понять, кто её мог запустить, но все, как и бывало обычно на паре, занимались своими делами: кто-то писал конспект, кто-то болтал с соседом, кто-то уткнулся в телефон и ни одного взгляда на Чона, ни одной мысли, кто бы мог её передать. Как будто этот клочок бумаги свалился на него с неба. Чонгук раскрывает послание: на выдранном тетрадном листе коряво и на спех было написано:

ПОДОЙДИ К ПОДСОБКЕ

      Конспиратор в голове Чона сразу же раскрыл себя, что было вполне ожидаемо. Парень, не долго думая, незаметно вышел из кабинета, оставив все вещи на парте, и подошёл, как и было указано в записке, к подсобке, где его уже ждал Мин Юнги.       Он безмолвно сверкнул ключами, которые выудил из кармана, открыл дверь и кивком головы приказал Чону следовать за ним. За швабрами, тряпками, моющими средствами и прочим уборочным инвентарём следовала лестница вниз, которая по всей видимости вела в котельную. — Откуда у тебя ключи? — спрашивает Чонгук минову макушку.       Тот оборачивается в пол-оборота и не переставая спускаться, криво оскаливается: — Уборщики тоже не против кайфануть.       Чонгуку остаётся лишь удивлённо вскинуть брови и молча спуститься следом за Юнги. Единственным источником света, в помещении, куда Мин его привёл, была одинокая моргающая лампочка, источающая противный режущий свет. И горела она настолько резко и неприятно, что Чонгуку приходилось щуриться, чтобы хоть что-то разглядеть.       Это было что-то вроде склада ненужного университетского барахла — помещение в подвале со множеством труб, проведённых по стенам. По всей видимости сюда сносили всю старую мебель — здесь пылились обшарпанные парты, пара шкафов, неисправные лампы… В общем, весь непригодный для использования хлам.       Чонгук лишь через некоторое время понимает, что рядом с ним кто-то находится и с трудом различает очертания сидящих по центру помещения двух парней. — Хосок… — Юнги поочередно представляет своих друзей, кивая куда-то левее, чем направлен взгляд Чонгука.       Он наконец видит парня сидящего на скамейке в полосатой кофте и ярко красных конверсах. Худощавый и жилистый, он точно напоминал Чонгуку кого-то: точёные скулы и ровный нос не давали ему покоя. Гук за долю секунды прокрутил у себя в голове тысячу образов и ситуаций, где мог встретить Хосока и наконец — бинго! — он играл теннис. Чонгук видел его на теннисном корте, размахивающего ракеткой, и вполне умело. Если бы Чон увидел его накаченные икры, то вспомнил бы гораздо быстрее. Всего-то стоило… — Тэхён.       Твою мать. Осознание даёт Чонгуку звонкую пощёчину, и в белом режущем свете отчётливо проявляется тёмная фигура Тэхёна, сидящего на стуле прямо напротив него, в каких-то незначительных паре метров. — А это Чонгук. Ты же Чонгук?       Чонгук, не отводя взгляд от Кима, слышит полу-ухом своё имя и нечётко кивает. — У Чонгука дар оказываться в нужном месте в нужное время, — продолжает Юнги. — Просто спрятал наркоту, — поводит плечом Чон. — Можешь больше не прятать, — Мин улыбается и, приподняв светлые брови, многозначительно смотрит на Чонгука.       У Тэхёна кожа была идеально ровная, такого красивого карамельного оттенка, как будто он пол своей жизни провёл на южных пляжах Италии. И только тёмные, иссиня-чёрные тени под глазами ещё сильнее выделялись при белёсом подвальном свете. Он был такими естественным, немного грубоватым своими густыми бровями и широкими скулами. Чонгуку сильно так захотелось прикоснуться к его лицу… Это настоящий оттенок кожи такой или Чону только кажется?       Тэхён поднимает глаза и в упор смотрит на него. Чонгук понимает, что тишина длится слишком долго. — Гони наркоту, Чон, — минов бас вырывает его обратно в реальность. — А, да, — он достаёт из нагрудного кармана свёрток, данный ему вчера Юнги в туалете.       Мин подбрасывает пакетик в руке, словно проверяя его на вес, довольно хмыкает, будто точно знает, сколько точно там должно быть, и похлопывает Чона по плечу.       Чонгук в этом время исследует трубы за тэхёновой головой и хренеет с мысли одной, что всё это время он таскал с собой пачку Мерка? Вот так вот просто, даже не задумываясь, что это может быть именно он? — Держи награду, — Мин открывает тщательно перемотанный пакет и протягивает Чонгуку одну таблетку.       Круглая белая, размером она была чуть больше горошины. С виду обычная таблетка парацетамола, если бы не чёрная точка в центре, сильно напоминающая Всевидящее око массонов. Чонгук вертит её двумя пальцами. — Не пробовал Мерк? — спрашивает Юнги, наблюдая за тем, как Чон недоверчиво крутит таблетку. — Я как-то обычно не употребляю. — М, хы-хы, — гыкает парень, заговорщицки переглядываясь с Хосоком. — В нужном месте в нужное время, да, Чонгук? — Да хватит уже трепаться, — Тэхён недовольно хмурится, до хруста разминая шейные позвонки.       Юнги замолкает, двигает рукой Хосока к краю скамейки с быстрым «подвинься», раздаёт друзьям по таблетке и сам закидывают одну себе в рот. — Не ссы, это не чистый Мерк: тут полно примесей. Он слабый, — говорит Юнги, видя, как Чонгук до сих пор мнётся, не решаясь принять таблетку. — А как он действует? — Разжуй, запей, проглоти, — отвечает ему Хосок, который уже закинулся и теперь активно наминал пальцами бутылку воды. «Разжуй-запей-проглоти, разжуй-запей-проглоти», — вторит Чонгук, мыслями заводя себя, точно двигатель машину. — Эй, — Тэхён вдруг окликает его, на что Гук тут же поднимает глаза. — Не позволяй собой управлять: всегда делай выбор сам.       Это что какая-то чёртова компьютерная игра? И что мы в результате имеем? Какой-то никому неизвестный, непроверенный, возможно, опасный наркотик, произведенный в подпольной лаборатории. К тому же, дал его человек, которому Чонгук никогда в жизни не доверился, останься он хоть последним человеком на планете. Сомнительно? Аморально? Или иными словами «хуёвая затея, Чон»?       Чонгук кладёт таблетку в рот. Держит её на языке прежде, чем раскусить и даже не смеет слюны сглотнуть. А может, ну это всё? Ещё есть шанс выплюнуть это дерьмо, сказать Мину «спа-си-бо» и свалить отсюда подальше. Никогда больше не пересекаться с Юнги, как в прочем Чонгук изначально и планировал, забыть про этот подвал и таблетку. Это ведь ошибка! Странное стечение обстоятельств, которые произойти не должны были. Чонгук_не_должен_быть_здесь. «Ба Хо спрыгнул с крыши», — укоризненно проносятся чиминовы слова у него в голове. Язык Чона начинает автоматически подрагивать во рту, и рецепторы требуют быстрее сглотнуть. А что если с Чоном произойдёт нечто подобное? Если он поедет крышей, спрыгнет откуда-нибудь и размозжит себе башку… Или кинется под авто и его размажет по проезжей части? Лишь через несколько секунд его охватывает сначала предчувствие, а потом и уверенность в том, что случится что-то более страшное.       Чонгук кусает. Таблетка крошится во рту, размокает и превращается в кашу. Он чувствует порошок, но вкуса никакого. Безвкусно. Гук быстро перебирает челюстями, жуёт, превращая таблетку в мелкое крошево. — Что мне делать? — вопрошает он у парней. — Сядь поудобнее и наслаждайся.       Хосок кидает ему в ответ бутылку воды. Чонгук делает глоток и сгребает языком остатки таблетки с дёсен. Глотает.       Мин с Чоном снова переглядываются. Чонгуку на секунду приходит мысль, что оба они похожи на Боль и Паника из диснеевского мультфильма про Геркулеса, и тут же думает, что это глупые мысли. Юнги и рогов-то не надо было.

spooky black & bobby raps- motionless

      Чонгук отсидел так минут пятнадцать в свей тишине, пытаясь нащупать свои ощущения и понять что с ним происходит, и происходит ли вообще. Он старается сконцентрироваться, дышать ровно и считать удары своего сердца, но от этого только сбивает дыхание и начинает паниковать. Переодически Чон поглядывает на остальных, пытаясь разглядеть в порядке ли они: Тэхён, закрыв глаза, облокачивается о спинку стула. Голова на широкой массивной шее покорно покоится затылком к трубе. Чонгук видит, как он глубоко вздыхает и медленно ровно выдыхает (Гук автоматически проворачивает тоже самое). Ни один мускул на лице Кима не дрогает, скулы расслаблены и глазные яблоки спокойно покоятся под веками. Тэхён — спокойствие, от кончиков пальцев до самой макушки. Интересно, как часто он это делает? Ким как будто лежит где-то в пансионате на кушетке и смотрит телевизор. Что он видит под закрытыми веками?       Юнги же улёгся на Хосока, удобно положив голову на его бёдра; они перешучиваются о чём-то, но Чонгук так внимательно слушает стук собственного сердца в ушах, что даже не может расслышать о чём они говорят, хотя и сидят всего в паре метров от него.       Гул в ушах постепенно перерастает в эхо, как будто парни разговаривают где-то в трубах. Или это крысы? Крысы очень громко разговаривают. Человеческим языком. Чонгук прикрывает глаза, и тут же оказавшись в темноте, теряется — будто лишаясь гравитации, тело его становится невесомым и неконтролируемым, точно неваляшка, стул под собой как будто куда-то исчезает. Чонгук на мгновение оказывается в жидком космосе, подвешенным где-то между галактик. Как будто его окунули в густую тёмную массу и отпустили парить в пространстве. Интересно, космонавты чувствуют себя также? — Бесконтрольно. Ему кажется, что он теряет равновесие и валится куда-то назад, не чувствуя спинки стула, но пространство будто само возвращается обратно — невесомость держит и не даёт ему упасть. Забавно даже. Хочется расставить руки по сторонам и полететь. Тэхён чувствует тоже самое? Чонгук наконец нащупывает пульс времени и сразу думает о числах — сколько уже он так, как придурок с закрытыми глазами, сидит?       Чон поднимает веки, морщится от резкого света и к своему удивлению обнаруживает, что за столом никого нет: ни слипшихся друг с другом Юнги с Хосоком, ни расслабленного Тэхёна. Где они? Пустота, многочасовая, одинокая, замшелая. Как будто здесь годами никого не было, и Чонгук единственный, кто посетил это место. Как давно они ушли и куда пропали? Они просто так встали и свалили, оставив его здесь одного? Что за хрень? Гул в чонгуковых ушах нарастает. Чон моргает и всё глубже проваливался в какую-то темноту. Сквозь веки просачивался свет, но чем чаще Гук моргает, тем хуже видит — как будто ему прямо в лицо наставили лампу, как во время допроса и ебано светят прямо в глаза. — Ты глянь на него… — вдруг слышит он обрывками. — Зря ты ему дал, Юнги. Зря… Ха-ха, вот же ж мажет…!       Чонгук слышит гогот прямо рядом с собой, уже настолько отчётливо, что становится страшно. Наконец он разлепляет веки и видит — прямо перед ним, впритык — Хосок, разглядывает его лицо, близко так, что Чонгуку приходится отвести голову назад, чтобы не столкнуться с ним носами. — Ну тебя и размазало, — Хосок лопается в улыбке, как спелая дыня и пошатываясь, возвращается обратно на скамейку.       А Чонгук опешив, подтягивается на стуле, потому что конкретно так с него съехал. Ощущение пустоты ушло, потому что все они были здесь — громкие и шумные. — Он справится, — Чонгук ловит на себе тэхёнов мимолётный взгляд.       Ким заметно вспотел, судя по крупным блестящим каплям, проступившим на лбу. Он стягивает с себя толстовку, рукой потянув сзади за шиворот, и остаётся в одной белой майке. Сидит так пару секунду, встаёт зачем-то со стула и, ни слова не сказав, уходит в коридор, ведущий непонятно куда. Кажется, Чонгука понесло — за Тэхёном проходит ещё три таких же Тэхёна, его точные копии в монохроме, тягучие, как мазутные капли на асфальте. Первый, второй… Чон пытается проморгаться, но слизистую сушит — оно всё равно плывет, пока последний Тэхён не исчезает в проходе.       Сколько не моргай и не три — это не глаза, Чонгук, это у тебя в голове.       Он чувствует себя не своим: не в своём теле и не со своими мыслями.       Смотрит на Хосока, а тот конкретно так подвис — с приоткрытым ртом уперевшись взглядом куда-то поверх Чонгука, в трубы, но у того не было сил поворачивать на сто восемьдесят и проверять, что там. Он не понимал — это нормально? Так и должно быть? Или с ним что-то не так? Юнги поднимается со скамейки и выходит следом за Тэхёном, за ним же — Хосок.       За столом оказывается пусто. Как и пару минут назад. «Надо идти» — пролетает навязчивой мыслью.

«Идти?»

«Надо идти»       Чонгук поднимается на резиновых ногах и тела своего не ощущает, как будто пробыл в сидячем положении невообразимо долго. Он маневрирует по коридорам, придерживаясь руками за трубы и стены. С каждый шагом ноги его становятся ватными, но неизвестная сила как будто подталкивает Чона сзади, заставляя двигаться, снося плечами углы. Чонгука вертит на каком-то адском колесе обозрения, из кабины которого он никак не может выпрыгнуть. Его крутят на нитке, как грёбанное йо-йо. Трубы плывут, изгибаются, как змеи и идут волнами вдоль стен, бесконечные длинные без конца и края. Шипят, шпарят, высовывая свои языки. Чонгук перестаёт следить за дыханием, не зная дышит ли вообще. Он на автомате поворачивает куда-то влево, потом вправо, потом опять влево… он идёт по кругу? Бесконечно. Чон не знает, куда идти и просто двигается. Главное не останавливаться? Иди!              Идиидиидиидиидииди…       «Я приду когда-нибудь?.. И есть ли там конец? Или я иду в начало?» Тошнит, кажется, хочется блевать и душно очень. Чонгука вертит по бесконечному лабиринту коридоров.       Он останавливается только тогда, когда видит растянувшихся на бетонном полу Хосока и Юнги. Заломив руки, как марионетки, они раскорячились внизу, не в состоянии подняться. Тонкие щиколотки Мина выглядят неестественно, будто у фарфоровой куклы. Он вдыхает глубоко, как рыба ловит ртом воздух, а Чон — бездвижен, не моргает. Глазами стеклянными оба уставились в потолок. «Ребят, вам нормально?» Мысли обрывками, смолой стекают по чонгукову черепу, приходят и уходят и никак не могут додуматься до конца. О чём он думает? Он думает вообще? И как скоро это закончится? — Ты молодец, — Тэхён выходит из тени очередного прохода. В чёрных глазах мелькает нечто, похожее на одобрение. — Только не поддавайся страху, — говорит он. — Ты идёшь со мной? — Я не… — Чонгук ничего не понимает и говорит-то с трудом, как будто в рот ему вылили свинец. — Наверное… — Я не экскурсовод. И не ищу кайфа, как они, — Тэхён кивает на Юнги с Хосоком. — Я просто хочу уйти.       Он был совершенно нормален, если можно было так сказать в этой ситуации. Он ровно шёл и, Чонгуку казалось, здраво мыслил. Его не мотало из стороны в сторону и тембр его был ровный, голос Тэхёна единственный чёткий в этой какофонии, хотя все звуки у Чонгука растягивались и растекались в вязкую жижу. Может быть Тэхён быть не пил таблетку? Нет… Чонгук своим глазами видел, как таблетка растворилась у него на языке. А может быть ему показалось? — Уйти куда? — Гук пытается говорить чётко, разделяя каждую букву, но язык всё равно вяжет. — Уйти отсюда.       Тэхён растянутой тенью разворачивается и снова растворяется в темноте прохода. Чонгук делает несколько неуверенных шагов вперёд. — Стой, стой!.. — ноги его становятся ватными, и Гук, не удержавшись, падает на пол. «Я не хочу оставаться здесь один!»       Голова Чонгука больно встречается с бетонным полом. В глазах тут же темнеет, и подвальный ламповый свет мелькает яркими вспышками. Где-то на переферии сна и яви Чон слышит крики голосом до боли знакомым: «Чонгук! Гук! Не отключайся! — в мольбах кричали ему. — Гук!» — Алё, блять. Связь с космосом, дорогой, — Юнги щёлкает пальцами прямо перед чонгуковым носом. — Я тебе говорю: встреться с Паком, не будь дураком. Может рыжий чудильник чего-нибудь вспомнит, он тогда выполз оттуда самым живым. А я тебе ещё тогда всё сказал, брат, — Юнги чешет затылок и совсем не весело пинает. — «Абонент временно не обслуживается» — это последнее, что я про него слышал, на «той» стороне Ван Су и его ребята про Тэхёна ничего не знают. Я думал, может он через мою голову берёт что-то дурь, но все молчат, как рыбы. Это не вариант. Я сделал всё, что мог брат.       Чонгук с каким-то непосильным грузом на плечах поднимается с дивана в сидячее положение и думает, что ему Тэхёна жутко жаль. У него ведь никого не было. Только они — Чонгук, Юнги, да Хосок с Чимином. Но каждый раз Гук задумывается, а были ли они вообще? А знал ли он сам что-то о Тэхёне? Он подпускал Чона на безопасное для него расстояние, и Чонгук был близок ровно на столько насколько Тэхён ему позволял. Ни больше, ни меньше. Ни на слово, ни на прикосновение. Чонгук всегда чувствовал себя на расстоянии вытянутой руки, даже когда лежал с Кимом в кровати. Чонгук же Тэхёном дышал, но явно отнимал его воздух. — Знаешь, Гу, — Юнги закуривает и затягивается долго, задумчиво. — Я иногда задумываюсь, может он сам по себе ушёл? Ну, — выдыхает, морщясь. — Я его с первого курса знаю. Это Ким, мать его, Тэхён, он может уйти, когда ему вздумается. Он и раньше так пропадал… Правда, не на год конечно, — быстро уточняет Юнги, предвидя чонгуков вопрос. — Поэтому… чёрт, брат, я не знаю, что произошло. Я думал о разной херне, поверь! Возможно я просто хочу верить, что он живой. Похуй где, ушёл, кинул, забыл нас — но главное живой, а не с пробитой башкой где-то в подворотне. Понимаешь?       Чонгуку искренне верится, что Тэхён никогда бы так не поступил. Ни за что. Уйти, не попрощавшись и просто так сгинуть? После всего, что было? Юнги дословно вторит джиновы слова, беспощадно, того не замечая, кроша Чонгука в ничто. Факт того, что Тэхён просто послал всё к чертям, залёг на дно и сидит сейчас где-нибудь на окраине Сеула рисует картины, просто не укладывалось у него в голове. Это невозможно! Хуйня. Нет! Если бы Тэхён хотел уехать куда-то и начать жизнь с чистого листа, он бы сказал, дал бы хоть какой-то намёк, малейший, попрощался хотя бы! — Я не думаю, что он мог так поступить. — Не думаешь, что он мог послать всё к хуям? — Не думаю, что в его жизни всё было настолько дерьмово.       «Настолько дерьмово, чтобы послать к хуям меня.       Или?..»       Юнги качает головой, вороша пятернёй свои мятную гриву и вдыхает, выругавшись. — Реши для начала вопрос с Чимином. — Ты прав, мне надо поговорить с ним, — Чонгук откидывает голову назад и издаёт гортанный звук, похожий на хрип. — Я поступил как мудила. — Объясни это Паку, мне не надо рассказывать, брат. — Это будет сложно, — грустно ухмыляется Чон. — Я в тебя верю, терминатор, — Юнги подмигивает другу, делая последнюю затяжку и вталкивает окурок в пепельницу. — Чудильник истеричка, но здраво мыслит, поэтому просто на-бе-ри, — нараспев тянет он последнее слово.       Прощаясь с Юнги, Чонгук прекрасно знал, что он и все остальные думают — отпусти. Забудь наконец и живи дальше. В двадцать два года на одном человеке жизнь не заканчивается. Но Чонгук Тэхёна не отпускал.

* * *

      Между двумя и тремя часами ночи Тэхён снова преследует его сны. Чонгук просыпается в холодном поту и не может вздохнуть от жуткой иссушающей Сахары во рту — Чон чуть не задохнулся этой ночью, потому что ему приснилось, что он целовал его. Губы обжигает фантомной болью от мокрого глубокого тэхёнова поцелуя. Он, целуя, притягивал его напористо, своей прохладной сильной ладонью. Тэхён всегда так искусно клал свою руку на чонгуково лицо: большой палец попадал прямо на маленький шрам на щеке, указательный — в ямочку под ухом. Рука становилась, как влитая и властно тянула Чона к себе.       Чонгук рукой дрожащей, проводит по мокрым простыням и не нащупав тело, дыша тяжело, откидывается на подушки, закрывая лицо руками.       Он молит Тэхёна дать поспать ему этой ночью.