меркьюри

      После того раза Чонгук Тэхёна долго не видел, они встретились лишь на пятые сутки в университетских коридорах, когда Ким снова прошёл мимо, не удосужившись даже на кивок головы. Мимолетное чонгуково «а что, если» с каждый разом обрывалось и превращалось в грязную лужу под ногами. А что, если «что»? Вдруг неожиданно станете друзьями? Будете гулять по ночам и смотреть на луну и звёзды? Или он будет отправлять тебе открытки на все праздники? Брешь, ну не в этот раз, парень. Вы разные, как день и ночь, как грёбанные Солнце и Луна, у вас наверняка даже знаки зодиака по совместимости нулевые.       Тэхён неожиданно появлялся, где Чонгук его не ждал, становился чуточку ближе (как Чону казалось?), и исчезал также неожиданно и резко, откидывая своим холодным, непробиваемым взглядом назад. Где бы они не встречались — в кабинете, на этаже, в столовой или внутреннем дворе — Тэхён оставался таким же далёким и неприступным, как и был до их знакомства.       Чонгук порою чувствовал себя наивной девчонкой, что подглядывает за старшеклассником из-за угла и воздыханно ждёт с ним встреч. Чувство, плодотворно цветущее в Гуке было ему непонятно и пугало отчасти: «А что со мной за хрень творится?», — думал он. В голову даже закрадывались идеи пойти в какой-нибудь бар, найти себе шлюху и переспать с ней, дабы отбросить все сомнения. Зачем ему сдался этот Ким Тэхён? Зачем он, каждый раз выходя из аудитории, ловит себя на мысли, что хотел бы с ним пересечься? Хотя бы мельком, как-то, где-то, но заметить его. Чонгуку, как представителю мужского рода, было не по себе и он заранее думал, что может быть в нём что-то сломалась. Как шестерёнка в машине, отлетела маленькая деталь, и пока не разберёшь себя по кускам — не поймёшь, что это. Это чувство его подавляло. Так ведь не должно быть? Или это какая-то насмешка Вселенной, что сделала с Чонгуком такое?       Чон думал, может Тэхён человек прекрасный. Ну, знаете, интересная личность, творческий парень, художников разных любит, шутит забавно и одевается клёво. Или он видел в этом человеке то, чего бы сам хотел добиться? Какой-то независимой свободы? Может поэтому и тянуло? Чонгук подбирал тысячу оправданий своим чувствам, но понимал, что ни одно из них не было верным.       Одно он понимал точно — он становился зависимым. Вас когда-нибудь тянуло к человеку также сильно? Что хотелось подойти к нему, молча взять за руку и просто стоять, впитывая каждую секунду. Какого это — держать Тэхёна за руку?       После того случая в подвале Чон не так отчётливо помнит, что происходило дальше, но кажется его оставили в туалете хорошенько проблеваться, окатили холодной водой, а потом выпустили на свежу голову идти домой. На последок сказали, что «в первый раз такое у всех бывает». Чонгук подумал, что первый раз останется для него и последним.       Чимину он не стал ничего рассказывать, Пак явно не одобрил бы чонгуковы «посиделки» в подвале с компанией Мин Юнги. Это даже самому себе произносить смешно было, не то что вслух. Тем более Паку. Поэтому на время Чонгук предпочёл, чтобы его знакомство с Юнги осталось для Чимина тайной, как произошедшее в подвале для Чона едким, размытым сном и расплывчатым воспоминанием. Если честно, Чонгуку так оно и казалось — он думал, может всё это ему приснилось, и он думал вообще забыть об этом, пока Мин Юнги снова не появился в его жизни.

chase atlantic — august (slowed)

      Чонгук пропустил свой сонный час, и опомнился только тогда, когда на улице стало светать. Он точно понял, что наступило утро, когда за окном защебетал только просунувшийся ворох птиц. Чонгук не любил утро. Оно напоминало ему, что у каждой ночи бывает конец и что нужно вновь как-то справляться со своими мыслями. Это утро для Чонгука наступило неожиданно и совсем уж нежданно, как будто грядущий день его не ждал вовсе и принимать не хотел. В темноте у него всегда были более светлые мысли: ночью все печали становились серыми, а под утро серое всё, и стены тебя давят, точно смотрят осуждающе, и видеть никого не хочется. Только бы закрыть глаза и провалиться в следующую ночь.       Чон сидел на кровати, не зная как ему ещё повернуться и разложить свои затёкшие кости. Чайный пакетик был заварен в третий раз и превратился в набухший усталый комок, на тумбочке стояла одноразовая тарелка с развалившимися суши. Чонгук маялся, а сон так и не приходил.       Он решил занять себя музыкой, в то время, как на телефоне пиликнуло уведомление Kakao. Какой хуй мог ему написать в такое время? Только сумасшедшие не спят в пять утра. В воскресенье. Только сумасшедшие и Чон Чонгук. Он снимает наушник и открывает только появившийся диалог; пользователя с таким id у Чонгука отродясь не было и по несуразному нику он не сразу узнаёт своего неизвестного собеседника. @yoon_neitron: эй, чон.       После первой же фразы, осознание обухом бьёт ему по голове. Чонгук закатывает глаза и вопрошает Всевышнему: «Да ладно? Серьёзно?» @jk95: откуда у тебя мой id?       В ответ прилетает устрашающая улыбочка. «Сталкер ебучий», — думает Гук и цыкает, заваливаясь на подушки. @yoon_neitron: не хочешь потусить? «Чего?» @jk95: С какой стати? @yoon_neitron: тэхён сказал, ты в прошлый раз хорошо держался. не хочешь повторить?       После имени «Тэхён» Юнги дальше может не продолжать. Чонгук быстро-быстро моргает и закрыть диалог хочет, но всё равно читает дальше, перечитывая первые строки раз пять. Тэхён что — говорил о нём? И чего вдруг ему рассказывать про Чонгука? Зачем? Интересно, сам так взял и заговорил? Чонгук снова ощущает себя конченным придурком.       Повторить? Предложение было, конечно, заманчивым, но какие-то грани морали в Чоне всё-таки взбунтовались. Он этих людей не знал и раньше знать не хотел. Они были для него другими, непонятными, чужими… свободными? У них с Чимином был совершенно другой образ жизни, иные интересы и развлечения. Это была не компания Чонгука, а против — краеугольным камнем преткновения его с внешними миром. С другой стороны, почему бы ему не развеется? Это ведь ни к чему не обязывало, если только они не завербуют его в какую-нибудь там секту, хотя Юнги врядли был похож на сектанта, скорее на раздолбая местного разлива. Можно было бы просто попробовать, узнать их чуть ближе…       Чонгук слышит за стеной материнский будильник. Он замолкает достаточно быстро, и через минут в коридоре начинают копошится, шурша подолом халата. Дверь в его комнату неслышно, но ожидаемо открывается: — Дорогой, ты почему так рано встал? «Я и не ложился». — Да не спится, — Чонгук гасит экран телефона, который озаряется новым сообщением. — Тебя встретить после смены? — Не стоит, Дон Су довезёт меня до дома. — Ты мне позвони, если что-то изменится, я выходной два дня. — Хорошо. Завтрак оставлю на столе.       Мать мягко улыбается и уходит хлопотать на кухню. Чонгук затупляет в закрытую дверь секунду тридцать. Мамин новый хахаль — директор фин отдела. Чонгук его не знал и знать особо не хотел — главное, чтобы матери нравился. Он стабильно здоровался с ним каждый раз, когда тот подвозил её до дома, чиркал по нему отмечающим взглядом и, забирая у матери с рук сумки, забивался к себе в комнату на втором этаже. В дом Дон Су не заходил: вроде как пару месяцев встречались, поэтому просто подвозил на машине и пару раз приглашал на ужин. Одни бессмысленные и ничего не значащие формальности, поэтому пока что домой она его к себе не тащила. На вид приличный, всё по лучшим стандартам: вежливый, обходительный, мать не жалуется. Значит и Чонгуку беспокоиться было не о чем.       Отец Гука умер, когда мальцу было семь. Только поступаешь в школу, а твой папа отправляется на тот свет из-за рака лёгких. Конечно, это давит на оценки и делает тебя не самым милым мальчиком на свете, но у Чонгука не разжигается латентная ненависть ко всему миру. Он — потенциальная мишень для насмешек, но у него крепчают кулаки и чувство самозащиты. И в свои восемь-девять Чонгук уже всем своим видом показывает, что отцовской любви ему и не надо, он отлично справляется сам: поправляет оценки, изредка метелит кого-то портфелем и слывёт «обычным среднестатистическим мальчиком». Даже курит всего-то пару тройку раз, но затею это оставляет — познакомившись с Чимином, переходит на алкогольные трапезы по субботам. Сейчас он старается мыслить рационально — ему двадцать один и нет у него к херам никаких травм детства и синдромов недолюбленности. Чонгук старается думать рационально — ему двадцать один и ему надо работать после учебы, помогать матери и быть нормальным.       Чонгук от своего плана не отходит — нормальный.       Телефон несдержанно пиликает ещё пару раз, и Гук наконец снимает блокировку. @yoon_neitron: эй @yoon_neitron: ну так что? @jk95: Ести да, то что будем делать?       Быстро строчит Чонгук. @yoon_neitron: мнёшься, как семиклассница, чон. @jk95: И часто перед тобой мнутся семиклассницы? @yoon_neitron: чаще, чем у тебя хуй встаёт, чувак.       Чонгук уже активно печатает: «иди на хуй», но в ответ ему прилетает сообщение с геолокацией. @yoon_neitron: завтра у меня дома.       С мыслями, какой же Юнги всё-таки мудила, Чонгук скептически смотрит на отправленную геометку и в результате тыкает на значок. Локация показывала Чонгуку жилой дом в паре кварталов от него. Они ещё и жили в одном районе, а узнал он об этом только сейчас. Хотя кому было какое дело — они в жизни-то не общались.

* * *

— Почему мы здесь?       Чонгук стоял рядом с детективом Кимом и ёжился от колючих порывов ветра, глядя в ребристую гладь озера Сокчхон. Намджун привёл его сюда «поговорить». Это не показалось Гуку странным: мало ли какие у детектива методы работы. Тем более Чонгук ни разу не был в этом парке. Здесь было очень красиво, умиротворённо, а главное — тихо. — Обычно я прихожу сюда подумать. Мой отец пару раз привозил меня сюда в детстве, — Намджун по обычаю закуривает сигарету. — Сам я из Пусана, а после переезда в Сеул мне здесь не хватало моря. Здесь хорошо думается.       Намджун курит грубо и часто. Чонгук думает в такие моменты, сколько же пачек он может выкурить за день. Одну? Две? Или даже три? Но несмотря на количество и крепость его сигарет, табаком от детектива пахло весьма приятно и неназойливо.       Он монументально возвышался над Чонгуком, будучи выше на целую голову и задумчиво смотрел куда-то вдаль озеро, где на той стороне первые велосипедисты выезжали на утреннюю пробежку.       У Чонгука костяшки красные, а Намджуну хоть бы хны — морские пусанские ветры наверняка закалили его, поэтому сейчас его согревали лишь серое пальто и обмотанный в один круг шарф. — Ты можешь назвать мне хоть одну причину, почему Тэхён мог пропасть?       Вопрос тяжёлым камнем валится на Чонгука сверху. — Нет, — он хмурится и сверлит глазами ботинки. Тысячи. Тысячи причин он перебрал в голове со дня его пропажи, но ни одна из них не казалось ему верной. — Я не знаю, правда. — С кем он общался? Что у вас была за компания? — Тэхён не был… — Чонгук усердно подбирает правильные слова: по отношению к Тэхёну это всегда было трудно. — Особо общительным, — пожалуй, это была правда. — Мы общались впятером. Обычно. — Обычно? — уточняет Намджун. — На сколько мне было известно, — пожимает плечами Чонгук. — Он не знакомил меня со своими друзьями. Так что большую часть времени Тэхён проводил с Юнги и Хосоком, Чимина с ними я познакомил позже. — И чем вы обычно занимались? — невзначай спрашивает детектив, садясь на корточки и подбирая с земли плоскую гальку.       Вопрос ставит Чонгука в тупик и заставляет проглотить подступивший к горлу нервный ком. — Ну… — он наблюдает за тем, как Ким запускает в озеро камушек, оставляющий два неровных круга на глади воды. — Всю жизнь живу на море, а круги на воде пускать так и не научится, — улыбается детектив. — Абсурдно, правда?       Чонгук пожимает плечами. — Вы гальку под большим наклоном бросайте, — он находит под своими ногами плоский камушек и, накренив, умело пускает по воде. Пять.       Намджун усмехается. — Умело ты. Чем увлекались? — напоминает он о своём вопросе. — Да ничем особенно. Гуляли, у Юнги бывает зависали. — И всё? — Всё.       Намджун явно хотел услышать что-то конкретное, ответ зная заранее, а Чонгук был для него лишь способ подтверждения этой информации. Чон прекрасно это понимал, и от этого ему становилось ничуть не лучше — он понимал, к чему Намджун клонит.       Детектив со вздохом поднимается с земли и, поправив складки пальто, поворачивается к Чонгуку. — У вас в университете появился наркотик, из-за которого погибли несколько учеников. Ты ведь в курсе, что это?       Это была вторая вещь в мире, о которой Чонгук не хотел бы говорить приехавшему из Пусана детективу. И его долгое молчание явно давало понять Намджуну, что Гук что-то знает. Отнекиваться уже просто не было смысла, тогда Чонгука просто пошлют к чертям собачьим и последняя надежда, жиждящаясь у Чонгука исчезнет и растворится вместе с Намджуном на поезде. Он — его последний шанс. Единственная нить, которая может связать его с Тэхёном. — Чонгук, если ты хочешь, чтобы я помог тебе, — Намджун аккуратно стряхивает пепел себе под ноги. — то тебе следует говорить мне правду. Я не зайду дальше, чем те парни из убойного, если ты мне не начнёшь говорить. То, что ты скрываешь может помочь мне понять, куда пропал Тэхён.       Чонгук играл на чужом поле, где победить, обведя вокруг пальца, не было ни единого шанса. Патовая ситуация, которая бомбами разрывала Чонгука изнутри под тяжёлым непроницаемым взглядом детектива. Он должен сказать правду, но не подставит ли эта «правда» его друзей? Да и его самого? Намджун всё-таки коп. — Меркьюри. Это был Меркьюри.

* * *

      Юнги до шестнадцати лет жил с бабушкой. Опекуном она была так себе, но жизни научила его хорошо. Уважаемая и очень почитаемая Юнги Мин Джэ прострелила зятю колено, когда этот, дословная цитата: «сраный хер» поднял на внука руку, оставив под его левым глазом смачный иссиня-чёрный синяк. Вообще, по словам самого Юнги, семейка у него была отбитая: мать он не знал, поскольку она умерла, когда он был совсем маленьким, но бабушка говорила, что она была очень доброй, больше ни слова; папаша держал свой вшивый бордель в Каннаме и периодически лупил сынка за непослушание, поэтому бабуля и забрала его к себе. На стереотипное воспитание внучка, правда, особого времени у неё не было — у бабули была лаборатория по произведению синтетических наркотиков, поэтому после уроков математики в младших классах Юн на практике применял полученные знания — расфасовывал амфетамин в пакетики по три и пять грамм. Но Юнги, в принципе, нравилось, что с ним не нянчились.       Мин оказался человеком сверх контактным и непринуждённым в общении. После смерти бабушки он жил в доме один и семейный коттедж переквалифицировал в свою скромную лочугу. Юнги одному было хорошо, хотя по факту одним он никогда и не был — у Хосока в серванте стояла своя кружка с вычурно выбитой на ней «BOSS», а Тэхён по словам Юна, бывал у него каждые выходные, если не чаще. С недавнего времени на миновом диване появилась четвёртая вмятина.       За последние пару месяцев Чонгук побывал у Юнги дома шесть раз, в остальные тридцать два его «новая компания» таскала Гука по Мендону, караоке, кино, барам и торговым центрам трясти игровые автоматы и кататься на миновой тачке. У Чонгука выходные были настолько насыщенные, что кислорода не хватало для того, чтобы просто вдохнуть. А ещё Юнги давал Чонгуку мерк. Изредка, по-настроению, Чонгук принаровился к новым чувствам и не сказать, что это было основой их общения, но вполне можно было назвать «приятным бонусом» к дружбе с Мин Юнги.       В декабре Юн снова затащил Чонгука к себе домой. По гостиной мерно летал дым от электронных сигарет, лениво разгоняемый лопастным вентилятором, установленным на тумбочку Тэхёном, несмотря на промозглую зиму за окном. Он даже специально притащит его из дома, потому что таких предметов роскоши у Юнги точно не могло заваляться — дом отапливался, как адский котёл. Под столом стояли аккуратно уложенные Чонгуком батареи из вчерашних пустых бутылок соджу, а на столе гордо красовался невысокий гобан с выложенными на нём игральными камнями. Была недоиграна третья партия…

arctic monkeys — why’d you only call me when you high (slowed + reverb)

      Тэхён ушёл в круглосутку, Хосок уже давно застрял где-то в ванне, а Юнги очень долго рассказывал Чонгуку о сложностях производства марихуаны. По-моему, Чон сам попросил его об этом, но в результате уже минут пятнадцать, удобно усевшись на диване, засыпал на миновом плече. Юнги упоенно и с чувством рассказывал о всех тайнах и особенностях, и точно профессор, пытающийся донести до ученика важный материал, сопровождал своё повествование жестикуляцией руками, да спрашивая то и дело: «Понял, да?». Пока что Гук из всего сказанного понял, что плановыми Юнги называл тех, кто курил траву, а дальше… а дальше что-то на миновском. — План по идее должен быть пробит, без палок, если он вдруг оказывается светло-зелёным, то слишком дерёт горло. Но вот если спросишь планового, как дурь пробить, он бросит на тебя иронично-бестолковый взгляд и начнет переводить стрелы. Я вообще плановых не люблю. Наверное, трава в результате постоянного употребления таки сажает мозги, а может, плановые глупы изначально. Я как-то раз попробовал, так моя зелень оказалась слишком светлой, так что пришлось применить метод сдвоенных кастрюль: дурь кладется в кастрюлю поменьше, та, соответственно, опускается в другую и конструкция ставится на плиту, пока план не приобретет родной тёмно-зелёный цвет… Чел, тебе интересно вообще? — Да-да, рассказывай, — мурлычет Чонгук, привалившись к минову плечу и сладко прикрывая глаза. — Эй, слюни на меня не пускай, дорогуша, — Юнги подёргивает плечом, так что гукову голову слегла подтряхивает, точно на кочках. — Нам выходить через пол часа. Я твоё тело в тачку только в одном случае потащу — если ты ужрёшься так, что сам идти не сможешь. — Как хорошо, что ты свои знания можешь применить на практике, — Хосок довольный и свежий, в идеально отпаренной чёрной рубашке и кучей каких-то оляпистых ожерелий на шее, садится спиной к парням перед кухонной столешницей и загоняет себе под зад потасканную временем табуретку.       Юнги на время умолкает, наблюдая за тем, как Чон-старший что-то мудрит на столе, прикуривает пару раз банановую электронку, выпуская в потолок кудрявые облака, потом, не вставая с табуретки, мешает себе коктейль из подручных средств. Колонка стояла под самым его ухом, но по ходу ничуть его не смущала: он ритмично отстукивал по столешнице пальцами и качал головой в такт музыке. Хосок был сам себе диджеем, барменом и заводилой. — Юнги, блять, проветри дом, у вас даже окна запотели, — Тэхён заходит в дом, занося следом за собой промозглый холод и ветер, кусающий за босые ноги. На Киме промокшие от снега чёрные спортивки и крупными каплями опадающие с густых волос снежные хлопья. Он шмыгает носом, снимая с себя кроссовки и мокрый рюкзак, прежде чем кинуть Юнги банку энергетика. — Без благодарностей.       Он шлёпает сырыми ногами к Хосоку через гостиную, волоча за собой рюкзак. Юнги в полуприщуре разглядывает Тэхёна и в конце итожит: — Тебе надо добить пальцы — краска стёрлась.       Тэхён бросает взгляд на свою пятерню. — Ну точно не у тебя, — беззлобно усмехается он.       У Юнги дома стояла портативная машинка — маленькая, несуразная, перекупленная у друга в тату-мастерской, Мин взял себе от нечего делать и последний раз воспользовался ею года четыре назад, набив Хосоку на лодыжке шестиугольную звезду. Вроде как по пьяни, в честь поступления. Хос тогда сказал, что выглядит дерьмо, но сводить не всё же не стал. Памятно.       Тэхён достаёт из рюкзака бумажный пакет и, свистнув, кидает его через стол прямо Чонгуку в руки. Там оказывается ещё тёплый сэндвич с тунцом. — Перекуси. — Спасибо, — Гук с удовольствием шуршит пакетом. — А мне? — бросает через плечо Хосок.       Тэхён подходит к нему со спины, заглядывая через плечо, что же тот делает. — А ты уже не голодный, — через короткую паузу стучит он ему по спине. — Ты там не рано начал? — недовольно спрашивает Юнги, в то время, как Хосоку в ноздрю через сто воновую купюру залетает белая дорога. — А я уже закончил, — Чон запрокидывая голову в потолок, морщится, смачно шмыгая носом.       Хосок чертит себе плотно, толсто и ничуть не жалеет. Его отец хотел вырастить великого спортсмена и в десять лет отдал на теннис, но у Чона к двадцати трём подбитая дыхалка и выносливости уже не столько, как раньше. Хосоку, честно, оторвут башку, если узнают, что он торчит, но у парня бывает сносит крышу: на Хосока накатывает волнами — он может держаться несколько месяцев, даже пол года, в панике названия Юнги и крича о том, что его убьют, если заставят пописать в баночку, а бывает уходит в наркотический запой, слоняясь по всем клубам Мёндона. Юнги как-то между делом обмолвился, что Хосока остановить тяжело — он не знает меры.       Юнги ненавидит, когда у Чона глаза стеклянные, потому что знает — у того в голове пустота, открывается пятое измерения и пляшут маленьких дьявольские человечки, уговаривая принять ещё какое-нибудь дерьмо. Мин ненавидит, когда слышит, как Хосок вот так вот смачно вдыхает, порываясь начертить себе вторую. У Хоса глаза дуреют моментально.       Чонгук думает, что это скрипит под ними диван, но на деле — миновы зубы.       Юнги на Хосока то и дело смотрит недобро, каждый раз порываясь снести к хуям всё разложенное на столе дерьмо. Чонгук всё это чувствует: ему на Юнги лежать становится неудобно, он ощущает, как плечо его и без того твёрдое, костлявое каменеет и напрягается, в ухо неприятно давит. Чонгук даже напрягает шею, чтобы не лежать на друге всем весом, как раньше. Юн уже ничего не рассказывает и говорить не хочет, Чон чувствует его тяжёлое горячее сопение прямо над своей макушкой.       Чонгук не один всё замечает: Тэхён действует по ситуации и нарушает гнетущую тишину, шумно застёгивая молнию на своём пуховике. — Мы пойдём машину прогреем, — нарочито громко оповещает он парней и бросает на Чонгука быстрый взгляд, многозначительно кивая на дверь.       Чонгук же чуть морщится от нежелания выходить на мороз, ведь он так сладко пригрелся в юновом тепле, но Тэхён его кайфы обрывает тяжёлым взглядом и требует подчиниться. Чонгуку на мороз выходить не хочется, Тэхён ведь в состоянии сам с машиной разобраться. — Пойдём, — с нажимом повторяет Ким и кидает Чонгуку его шарф.       Гук нехотя поднимается, поскрипывая диванными пружинами, небрежно мотает шарф вокруг головы, берёт свою куртку, закинутую на подоконник, пялит кроссовки, пихая шнурки под стопу. Тэхён терпеливо его ждёт, уже придерживая дверную ручку, и открывает её для Чонгука, когда тот, закидывая конец шарфа на плечо, подходит к нему.

tilekid — you are not the same

      Они выходят на мороз, оставляя Юнги с Хосоком наедине. — Почему он так переживает за него? — спрашивает Чонгук, как только входная дверь за ними захлопывается.       Тэхён достаёт с кармана чуть потрёпанную пачку сигарет и прикуривает одну, морщаясь от горечи в мятом фильтре. Чонгук терпеливо ждёт ответа, наблюдая, как у Тэхёна по лицу пляшут тени от горящей зажигалки. — Они спят, — хрипло отвечают ему, выпуская в мороз дымное облако.       Снег медленно таял в свете моргающего фонаря, а Чонгук истуканом стоял на крыльце, пока Тэхён уже как ни в чём не бывало спустился вниз и, скрипя снежным настом, пошёл к припаркованному во дворе юнгиевому марку. — Всмысле они… — тянет Чонгук, чуть рот приоткрыв, и не сразу догоняет, о чём идёт речь. — … они встречаются? — как-то неуверенно уточняет он у уходящего Тэхёна и, опомнившись наконец, сбегает вслед за ним со ступенек.       Ким отлепляет от лобового стекла примёрзшие дворники и обеими руками стряхивая с них кусочки ледышек, держа сигарету зубами. Ледовая корка хорошенько покрыла всю машину и припечатала двери: мороз в Сеуле держался почти неделю, и Юнги с этого момента с дома так и не выползал, забившись в свой дальний угол комнаты. — Нет, трахаются, Чонгук, — Тэхён поднимает голову на Гука и смотрит на него по-тэхёновски инфантильно так. — Это просто секс, не думай об этом как о чём-то удивительном или серьёзном, — пожимает плечами он.       Чонгук хлопает глазами и молча скрипит шестерёнками, наблюдая за тем, как Тэхён безэмоционально смахивает снег с машины, будто всё на этом свете чертовски неважно. Он морщится чуть, когда ветер гонит ему снежинки в глаза, а Чонгук медленно охреневает от полученной информации и от того, какие же у Тэхёна руки красивые. — И давно они «трахаются»? — прерывает молчание он. — С первого курса, — Тэхён отряхивает руки от снега и плечи к верху тянет, потому что за шиворот задувает. На Чонгука смотрит: а тот ледышкой дрожит, чуть ли не слышит, как на пол двора у него зубы дробь отбивают, а сам на месте топчется, отстукивая по земле ботинками. Ким снимает сигнализацию и кидает Чонгуку ключи. — Не мёрзни.       Чон забирается на пассажирское и чуть не воет, почуяв под собой ледяное сиденье, рукой дрожащей не с первого раза вставляет ключ в зажигание и проворачивает. Мотор, попыхтев, рычит зверем. Тэхён, докурив, через пару минут садится на водительское. — И поэтому он не хочет, чтобы Хос употреблял? — продолжает Чонгук разговор, пряча шею в вороте кофты, потому что внутри салона, как в морозильной криокамере. — Не поэтому, — как-то нехотя бросает ему Тэхён. — А из-за чего тогда? — не унимается Гук, ведь действительно не понимает, почему Юнги так трепетно оберегает Хосока от наркотиков, если не из-за «издержек в отношениях». — Или ему просто стафф жаль? — Нет. — У него может какой-то сдви… — Хосок чуть не умер у него на руках, — обрывает его Тэхён, выдавая на одном дыхании.       Звенящая тишина повисает в салоне. Чонгук громко шмыгает носом и не знает, что ответить. Ему хочется задать больше четырёх вопросов за раз, но слова повисают где-то в воздухе и застревают у него в глотке. Он только лишь еле слышно дышит и смотрит на помрачневшего Тэхёна, ожидая пока тот сам продолжит говорить. Но от Кима чувствовалось жуткое напряжение и чувство, что его заставили сделать то, чего он не хотел. Он хмурился, напряжённый этим разговором и буравил взглядом темноту за окном.       Почему-то он решился сказать об этом Чонгуку. Парню, которого он ровным счётом знать не знает и доверять не обязан. И Гуку от этого было жутко странно. От тэхёновой контрастности — от Кима молчаливого, отстранённого и порою даже не обращающего на него внимания, до Кима, который ни с того ни с сего рассказывает Чонгуку о таком сокровенном. — Хосок передознулся у него дома этой весной, — продолжает он, разряжая тишину. — Ширнулся и не рассчитал дозу. Нашёл у Юнги в шкафчике пакет: подумал кокс, а на деле оказался героин на продажу. Юнги отошёл буквально на пару минуту, а когда пришёл — тот уже не дышал, — Тэхён поводит плечом, будто сбрасывая с себя воспоминания и откидывается на промёрзшую спинку сиденья. Губы его поджаты и выглядит он явно обеспокоено — от того, что вспоминать тяжело и мерзко. — Юнги всегда знал, что он меры не знает, но это был последний звоночек для него. Весил бы Хосок кило на десять меньше, всё было бы кончено.       Чонгук с большей силой трёт окоченевшие от мороза руки, и судорожно пытается представить картину происходящего, но в голове никак не укладывается бездыханное хосоково тело на миновом полу. Когда это касается твоих близких и происходит буквально за соседней стенкой — становится страшно. — Побелел, как чёртов труп, — продолжает Тэхён. — Пульса нет и в отключке. У него со рта пена пошла, как у сраного эпилептика, — его глаза расширяются, неестественно большие становятся и в расфокусе не моргая, он буравит торпеду пред собой. Как будто своими глазами всё видел. — А как он его… — Чонгук опасается заканчивать. — Адреналин, — Тэхён моргает, смахивая пелену и постукивает кулаком в области сердца. — Пробил грудную клетку.       У Чонгука чувство такое, будто он не должен был это слышать. А у Тэхёна — что не должен был говорить. Будто они без разрешения залезли кому-то за занавеску и наблюдал картину, которую видеть не должны были. Нечто страшное, интимное, сакральное. Они молчат с пары минут под тихое мурчание двигателя. В салоне становится теплее, но Чонгук не согревается.       Тэхён рассказывает ему, что Юнги просит Хосока попридержать коней, потому что не хочет больше видеть полумёртвого друга у себя на полу. Но Хосок в ответ кричит, что Мин сам за своей жизнью не следит, и ответить Юнги на это нечем. Юн кричит на него до синяков, до кулаков и драк, но у Хосока один аргумент, решающий, рычаг, который Мином движет. Ведь как он может учить Чона, когда губит себя сам?       Юнги дорогу выбрал и проложил себе сам — он на наркотиках хорошо зарабатывает: содержит дом, купил себе слитую тачку, оплачивает учёбу, его это дерьмо не губит, только внутри, местами порой сводит мышцы до режущей боли, а Хосока, так безумно жрущего — всего.       Тэхён говорит, что в тот день Мина никогда таким не видел. Он ведь сам Хосока откачал: без скорых и врачей — своими руками. Юнги сказал, что родился заново, когда Хосок вздохнул. Оно и видно: у них с Хосоком может и по девять жизней, но одной Чон точно уже лишился. — Откуда он вообще всему этому научился? — негромко спрашивает Чонгук. — В такой ситуации не спасовать и быстро сообразить, что делать надо. — Когда у тебя по дому шныряют торчки и ты видишь это с малых лет, хочешь ты этого или нет, тебе приходится знать некоторые вещи. Бабушка Юнги научила двум правилам: первое — не верь людям, второе — если ты передознулся, сделай инъекцию налоксона, не помогает — ищи адреналин, — на лице у Тэхёна грустная усмешка, Чонгук тоже криво улыбается, но обоим не до шуток. — Бабушка опекуншей хреновой была, но стоит отдать уважение — Юнги благодаря ей в любом дерьмо выживет. — Пиздец. — Не говори, — Тэхён прибавляет кондиционер и будто невзначай направляет один из своих дефлекторов на Чонгука.       Чон поражается, как у Тэхёна всё это получается — так беспечно и естественно. Тэхён просто делает, то что делает, не задумываясь даже, а у Чонгука звёзды в глазах летают. Он придаёт значение всему.       Они лежат ещё часа пол, молча слушая мурчание двигателя и чуть слышно завывающую радиостанцию, и несколько раз сталкиваются изучающими взглядами, тут же неловко их разрывая. Тэхёну, казалось, переключиться не составляет никакого труда: несколько минут назад Чонгук видел в нём сожаление, тень, прошедшую по лицу, и отчасти Гук чувствовал себя виноватым, ведь сам поднял тему, но Тэхён сейчас откидывает кресло в лежачее положение и пару раз чиркает зажигалкой перед лицом, гипнотизируя синеватое мягкое пламя. Чонгук понял, что он считает до семи, убирает палец с колёсика и зажигает снова. Гук же пытается прогнать тревожный ком в горле, осадком осевший у него в грудной клетке. Но осознание того, что он сидит наедине с Тэхёном, ещё так близко, кое-как, но успокаивало его. Чонгук старался незаметно поглядывать на него, делая вид, что очень заинтересован в подвешенных к зеркалу дальнего вида игральных кубиках, да обивке сидений.       Со временем Гук замечает на тэхёновых руках узловатые точечные отметены — ожоги от окурков, но не решается спросить откуда они. Чонгук насчитывает пять. Три на связках под большим пальцем и два — ниже по кисти. Один большой такой, будто прижигали дважды. Они были выбеленные, уже обросшие новой кожей — старые и чёрт знает сколько лет им было. В вечерней тишине Чонгук боится услышать что-то ещё более страшное. Чонгуков вопрос так и остаётся неозвученным, а Тэхён вдруг привстаёт на локтях и делает звук на магнитофоне погромче, точно старый исследователь, уловив нужные радиочастоты откуда-то с космоса, настраивает свои приборы, и, не оборачиваясь на Чонгука, чуть слышно произносит: — Нина Симон, No good man.       Удивительно для себя Чонгук узнаёт, что у Тэхёна набито три шестёрки на предплечье и он в восторге от джаза. Тэхён, не отрывая пальцев от колёсика громкости, ещё с минуту самозабвенно слушает бархатистый, глубокий голос, доносящейся по радио и, беззвучно приоткрывая рот, повторяет слова. — Ты слушаешь джаз? — обращается он наконец непосредственно к самому Чонгуку, точно признавая факт его присутствия здесь. — Я не фанат, конечно, — стопорится Чон. — Но что-то пару раз слышал.       Он точно не мог ожидать, что сегодняшним вечером они с Тэхёном будут обсуждать джаз, сидя наедине в миновом дворе, хотя, достаточно было знать Кима хотя бы мизерное время, чтобы понимать, что разговор с ним может зайти в любые дебри познания; что там звякнет у него в голове — одному Богу известно, ну, или чёрту, но точно не Чонгуку. — Наверняка, Майлс Дейвис, — краешком губ улыбается Тэхён. — Его часто в лифтах крутят.       Чонгук пожимает плечами, мол «пусть будет так», потому что никакого Майлса Дейвиса он в любом случае не узнал бы, даже если столкнулся с ним в этом лифте лицом к лицу. — Не понимаю джаз, если честно, — признаётся Чонгук и скребёт пальцем висок. — Ты не понимаешь джаз? — то ли спрашивает Тэхён, то ли утвердительно повторяет за Чонгуком. — Нет. — Ну, — Тэхён валится обратно на сиденье, — неважно, понимаешь ты или нет, важно что чувствуешь, когда слышишь его. Вот, что важно.       Чонгук изгибает бровь, пытаясь осмыслить сказанное Тэхёном и возможно найти скрытый смысл в его словах, как тот вдруг начинает копаться в своём кармане и, тут же выуживая оттуда наушники, молча протягивает один Чонгуку, будто тот сам его об этом попросил, и следом активно ищет что-то в своём плейлисте. Чон послушно берёт предложенный ему наушник и чуть откидывает кресло, чтобы лежать наравне с Тэхёном и укладывается на спинку, наблюдая, как тот наконец останавливается на какой-то композиции и максимально довольный своим выбором, удовлетворённо закрывает глаза. — Говорят, кто не любит джаз, не умеет наслаждаться жизнью.       Чонгук даже пытается, вторя Тэхёну, закрыть глаза и проникнуться: разминает плечи, принимая максимально удобную позу, насколько это позволял автомобильный салон, вслушивается в английское завывание какого-то мужичка, который Тэхёну явно нравился. Но долго так лежать не получается: взгляд на себе Гук замечает не сразу, только когда поворачивает голову влево, а Тэхён даже не пытается перестать открыто на него пялиться. Чонгук, застывший, смотрит в ответ, а Ким в конце концов отворачивается, будто и не на него вовсе смотрел, и уставливается в потолок, чуть отстукивая пальцами по подлокотнику.       Подвывал Луи Армстронг, и не важно что Чонгук ни черта не понимал, главное, что Тэхёну нравилось, он даже стал чуточку разговорчивее и улыбчивее. Ким сказал, что он должен что-то чувствовать — Чонгук не знал, как это правильно назвать, но, кажется, Чонгук наконец чувствовал тепло.       Они сидят в машине ещё минут двадцать, выжидая, пока Юнги с Хосоком сами не выходят из дома.

seekae — test&recognise (flume re-work)

      Они стояли в длиннющей очереди уже на подходе к грузному лысому фейсконтрольщику. Из клуба стучащими басами доносилась музыка, и каждый раз, как кто-то заходил внутрь, из открытых дверь вспышками высыпались неоновые лучи света. Чонгук выдыхал морозный воздух и старался жаться ближе к Тэхёну, который вообще на своей волне, нацепив кепку на глаза, покачивался в такт воображаемой у себя в голове музыке, абсолютно отличной от той, что была за стеной. Юнги по-миновски ворчал на кого-то по телефону, размахивая руками на все стороны света, а Хосок же сегодня отдувался за всех: кажется, даже волосы на его затылке таращились от магнитного напряжения, а ноги танцевали неизвестную никому чечётку — Хосок расплывался в блаженной улыбке и дёргал то и дело Юнги за локоть. Мин нацепил ему на глаза тёмные очки, хотя бы «ради приличия», потому что хосоковы орбиты были видны с третьей галактики, не то что фейсконтрольщику в паре метров от них. — Хос, не таращся, — мягко улыбается Юн. После домашнего разговора парень видно подраслабился и спустил пар.       У Чонгука, глядя на невменяемого и явно крытого Хосока, по началу возникает много вопросов, но Мин доходчиво объясняет, кивнув на Чона-старшего, что такое тут в порядке вещей — таких здесь половина очереди, главное держи себя на своих двух, пока не вошёл внутрь и не отсвечивай. Клуб каждый день пропускал через себя тысычи, таких как они. Тем более у Мина в этом месте были «партнёры по бизнесу», с которыми сегодня ему представлял разговор, поэтому никого из парней трогать не должны были.       На входе им на запястье ставят печать в виде знака бесконечности и пропускают внутрь. Чонгук держится Тэхёна, когда на входе на него недобро косятся, Ким же в ответ берёт его за локоть и уверенно заводит внутрь. В лицо ударяют слепящие стробоскопы и всё кругом фиолетово, как в лучших традициях ночных клубов, будто кто-то облил тут всё сиреневым градиентом. Они спускаются по узкой зеркальной лестнице вниз и оказываются в большом просторном зале. Под потолком пахнет липкой самбукой и табаком, за стойкой ловко трудится пара барменов, тряся шейкерами и удваиваясь в зеркалах, что создавало иллюзию запаздывания движений. Над ними висели разнокалиберные бокалы, свет играл в них, как в весенних сосульках.       Посреди помещения сиял внушительных размеров танцпол, покрытый блестящим стеклом с подсветкой. Над ним мелькал прерывистый свет стробоскопа, рассыпая дождь сине-фиолетовых пятен на людей, так лихо крутившихся и изгибавшихся в такт музыке, точно их черти поджаривали. Парни и девушки извивались и тряслись, словно испытывая оргазм.       Юнги затащил всех за забронированный по-дружбе стол и плюхнулся на мягкий фиолетовый диван, настолько же чертовски фиолетовый, как и всё тут кругом, попытался усадить рядом Хосок, но тот, неугомонный и изнутри заряженный, как грёбанная реактивная бомба, даже не думая садиться, ускакал за барную стойку, пританцовывая, пробираясь через танцпол. Чонгук десятки раз наблюдал за Хосоком, когда тот выходил на танцпол. Чон двигался классно, даже, когда был обдолбанный, а может, когда обдолбанный, даже ещё лучше. Как танцует Юнги Чон тоже видел и забавлялся: ноги его, как правило, ограничивались шарканьем, зато руки не знали покоя — происходило нечто вроде замедленного личного досмотра воздуха. Но улицезреть сегодня это воочию было никому не суждено, поскольку Юнги был водителем и заливал в бак энергетики, допивая уже третью банку. — Движок не стуканёт? — кричит ему через стол Тэхён, усаживаясь рядом с Чонгуком, но далеко не вплотную. Из-за басов не слышно ни черта, и техно по ушам долбит. — Иди ты, — отмахивается Юн, строча кому-то в мобильном. — Тэхён-а, пожалуйста, — просит он, не отрывая от экрана глаз. — Сделай так, чтобы многоуважаемых братьев Чон не надо было соскребать с асфальта. — Слушай, ну, — Тэхён ухмыляется, качая косматой головой. — Я за одним присмотрю, а второго ты при себе держи.       Чонгук на Тэхёна косится и не замечает, как Юнги в первый раз за долгое время отрывается от экрана и, улыбаясь странно так, смотрит на них. — Принесу выпить, — сообщает Ким. — Зато посмотрю, где это «тело» ходит. — Уж пожалуйста, — у Юнги в голосе неподдельная благодарность.       Чонгук смотрит уходящему вслед Тэхёну, пока тот совсем не растворяется в толпе и, продолжая уныло болтать ногой, переводит взгляд на Юнги, увлечённо кому-то строчившему, потом на его банку с энергетиком. Гуку в трезвом уме здесь откровенно не нравилось — адский котёл, где толпа извивались бешено, перепонки барабанные выбивало и глаза слепило от неоновых вспышек. У него даже в глотке стучать начало: то ли сердце, то ли органы внутри закипали от назойливой музыки. Чонгук был слишком «здоров» для этого места, поэтому, чтобы хоть как-то скоротать время, пока Тэхён не принёс выпивку, пальцами он тянется к юнгиевой банке, на что в ответ получается Мин успевает перехватить бутылку и, бровь приподняв, на Чонгуку смотрит: — Блять, Юн, — Чонгук недовольно хмурится. — Какого хрена?       Мин наконец гасит экран, отодвигает банку ещё дальше от Гука и, заведя руки за голову, демонстративно смотрит на младшего. Просто смотрит, блять, и молчит. Улыбку сдерживает, чтобы не заржать, и ресницами хлопает часто-часто, мол «а я-то что?». Ещё немного и у Чонгука пар с головы пойдёт. — Да не выёбывайся, — он руку тянет в сторону банки, почти требует. — Отсоси — потом проси, — насмешливо кидают в ответ.       Чон ловит ртом воздух, прежде чем выплюнуть из себя: — Какой же ты говнюк!       Юнги улыбается ещё пуще, а Чонгук в это время заводится ещё больше и готовит свои голосовые связки: — Ты говнюк и всегда им был! — кричит он ему через стол, пытаясь переорать долбящую музыку. — И единственное, что когда-либо изменится, так это то, что ты станешь ещё большим говнюком. Ну, может ещё таких же нарожаешь!.. — Не трогай моих детей, они тут ни при чём! — вступается Юнги за своих «неродившихся» и подаётся вперёд, тыча в Чонгука пальцем. — Забери свои слова про моих мелких говнюков! — Хорошо, про мелких говнюков забираю, но… — Оскорблять моих сраных детей! Да ты все границы переходишь! — Я уже забрал свои слова, но ты всё равно говнюк!       На пару секунд они замолкают, смотрят друг на друга, после чего Юнги разражается беззвучным смехом: — Не исполняй, — прыскает он и быстро придвигается к Чонгуку буквально вплотную. — У тебя месячные что ли, — Чонгук обиженно бурчит что-то невнятное в ответ и смотрит, как Юнги открывает свою маленькую сумку через плечо. — Я приготовил для тебя кое-что другое, — и достаёт маленькую знакомую Чонгуку таблетку. — Можешь, конечно, обожраться энергетика с коктейлями и блевать всё утро — я тебе пальцы в рот пихать не буду, Тэхёна проси, — шепчет в ухо Юнги, и таблетка исчезает в миновом кулаке, на что Чонгук стукается лбом о минов висок.       Юнги ухмыляется и, чуть отстранившись, приоткрывает рот, приказывая Чонгук сделать тоже самое. Чонгук послушно открывает рот.

m83 — midnight sky (slow)

— Будь бдительным, дорогуша, — Юн кладёт таблетку ему на язык и протягивает бутылку воды. — И держись рядом, — урчит ему в самое ухо, и Чонгук прекрасно понимает, рядом с кем Юнги велел ему держаться.       Мин хлопает ему по плечу и отсаживается обратно, а Чонгук, расслабившись, откидывается на мягкие сиденья и запрокинув голову, закрывает глаза. Главное, что он усвоил за время общения с парнями: после того, как принял — отключай голову, иначе загрузишься. А если загрузишься — уже врядли выйдешь. Поэтому сейчас Чонгук, вдохнув полной грудью, снова отправляется в свой космический полёт без ремней безопасности и единой мысли в голове. Экстази — это хуже прыжка с моста на эластичном канате. Каждая таблетина — нырок в пустоту при полном небрежении нормами безопасности. И прыжок не заставляет себя долго ждать: мерк накрывает незаметно, Юнги бы сказал, что это реакция мозга на увеличение количества серотонина в организме, но для Чонгука это просто кайф, настоящий, желанный, освобождающий. И он совсем не замечает эту переходящую грань, да и не хочет вовсе.

ОН СВОБОДЕН.

      Чонгук чувствует прилив сил и желание неимоверное, изголодавшееся. Ему хочется двигаться, трогать, действовать. Когда Гук открывает глаза, за столом помимо них с Юнги оказываются принесённые Тэхёном четыре коктейля, Мин почти сразу же многозначительно показал Гуку пять пальцев и прошелестел что-то губами. Чонгук, честно, нихрена не услышал, но догадался, что Юнги говорит о времени, потому что тот встал тут же и, перекинув сумку через плечо, направился куда-то в дальний угол клуба вне поля чонгукова зрения.       Чонгук ищет глазами Тэхёна и находит его, плавно двигающегося на танцполе. Чону хочется к нему. Некогда раздражающе вопившая музыка теперь кажется ему ритмичной и естественной, так что каждая его клетка молила плыть следом за музыкой. Наполненный желанием танцевать Чонгук подходит к Тэхёну практически вплотную, стараясь двигаться с ним в такт.       Ким вызывал у него возбуждение, это и дураку было понятно: как от Тэхёна вообще можно не возбуждаться? Чонгуку, кажется, впервые в жизни удаётся в полной мере прочувствовать всю силу того влечения, в которое он окунулся буквально с головой, однако теперь он не боялся собственных же желаний, не боялся того порыва, с которым хотел едва не наброситься на некогда отстраненного, холодного Тэхёна.       Чонгук придвигается ближе, и Тэхён даже не отстраняется. Космический. Невероятный в своих полуприкрытых глазах и плавных текучих движениях. Тэхён, мать его грёбанный Ким Тэхён, спокойный и свободный. Открытый и доступный, только руку протяни. Чонгук его чувствовал. Он не отодвигался и не отталкивал Чона, давая подступиться ближе, настолько, насколько ему, Чонгуку, хотелось. Чон не понимал ни расстояния, ни времени, его раскованность опьяняла, дурманила и кружила голову. Он был неимоверно счастлив. Чонгук циклится на чужих кудрявых волосах, ресницах, невъебенно больших зрачках. У Тэхёна глаза были тёмно-коричневые, но смотря в них, Гук видел такие цвета, которых даже не существовало. Ким улыбался чуть заметно, а Чонгук пялился, и скулы его от возбуждения сводило, рот приходилось открывать постоянно, обводя языком всю ротовую полость — вяжет. Чонгук хочет жить в этом состоянии вечно. Бесконечно танцевать на неоновом танцполе и смотреть на танцующего Тэхёна. Время кажется ему нескончаемым.

ОНИ — БЕСКОНЕЧНЫ.

      Чонгук отключил весь мир вокруг. И здесь остались они одни: Тэхён и Чонгук. И Тэхён умножался. Он уже был не один — просто Тэхён. Теперь это были Тэхён, захваченный безумной счастливейшей эмоцией танца, изначальная космическая скорость которого замедлялась до почти полной неподвижности под напором мигающих стробов и рваного битового ритма. Тэхён и Чонгук. Чонгук и Тэхён.       Тэхён делает шаг вперёд и этого хватает, чтобы Чонгук почувствовал на себе его дыхание. Гук не выдерживает и тянется рукой к его запястью, [он хочет Тэхёна трогать, ощущать], но парень умело перехватывает чонгуково запястье. Он не даётся но и не отходит назад. Чонгук чувствует жар, приятный и манящий. Они пылают. — Я хочу ощущать тоже, что и ты, — произносит Гук одними лишь губами, ловя на тэхёновом лице стробоскопов искры. — Выйди на улицу и всё почувствуешь.       Клуб выкидывает их в улицу. Они вливаются в бесконечную толпу у входа, толкаясь с кем-то плечами, но Чонгук не чувствует ничего. Он крепко держит ведущего его Тэхёна за руку и зашоренным от внешнего мира зрением уставливается в иссиня-чёрный косматый затылок, и на ногах ватных податливо плывёт за ним следом. Тэхён уверенно заводит его в какой-то грязный переулок, потом пару раз сворачивает влево, наконец останавливается у пожарной лестницы какой-то девятиэтажки и толкает старую ржавую дверь. Руки чоновой не отпуская, потому что Гук вцепился в него, как утопающий, ведёт его по глухой лестнице вверх. В темноте подъезда они шли, точно на ощупь, и лишь блёклый свет фонарей с улицы, поднимался с ними до тех пор, пока их длина уже не доставала своим светом. Легко справившись с девятью этажами, они вылезают на крышу. И только сейчас, когда кислород врывается в чонгуковы лёгкие, он осознаёт, что стоят они в одних лишь майках на голом морозе. И не холодно им ничуть: Чонгука изнутри печёт, фантомный жар раскаляет его, не позволяя ветрам добраться до кожи.       Они почти минуту не двигаются, наблюдая с края крыши, как бесконечные огни ночного Сеула переливались всеми цветами радуги, не подпуская ночную тьму на асфальтированную кожу мегаполиса. Кругом огни, огни, огни, даже река, видимая отсюда, заполнялась ими: маленькими и большими, яркими и слабыми. И на небе огни, только уже звёздные. — Я вдруг подумал, — первым заговаривает Чонгук, смелея от воздействия опиата. — Почему мы так редко разговариваем друг с другом без мерка? Тебя как будто нет в обычной жизни. Что ты ищешь? Куда ты постоянно исчезаешь? — Не хочу быть как они, — Тэхён смотрит куда-то вдаль, где огненные петли уходили за гору Намсан. — Жить в тюрьме, но забыть об этом. — В тюрьме? — непонимающе переспрашивает Чон.       Тэхён подёргивает плечом пренебрежительно как-то, и взгляд его на секунду надламывается: в чёрных радужках появляется раздражение. — Посмотри на них, — хмурится он и кивает вниз, где по бульвару снуют сотни людей. — Им кажется будто они точно знают кто они, что они делают и зачем. Но на самом деле это только иллюзия. Всё это неважно. Они просто пытаются дать названия вещам, которые по природе своей бесконечны и непознаваемы. Это твоё имя, это твой дом, это твой язык, — Чонгук видит, как у Тэхёна желваки играют под кожей. — Мир бессмысленных ярлыков. Это не моя реальность — это тюрьма. — И как нам вырваться из неё? — Нам? — звучно ухмыляется Тэхён обнажая ровные зубы и поворачивается к Чонгуку, задевая его плечом. — Ты снова идёшь за мной? — Ну, да, — сразу выпаливает Гук.       Тэхён выдерживает короткую паузу, испытующе всматриваясь в чонгуково лицо, будто выискивая в его выражении что-то важное, важное для того, чтобы продолжать. — Мы все обладаем великой силой. Силой выбора. У нас есть сила мгновения, Чонгук, — он щёлкает пальцами у его лица. — Мгновения. Сейчас.       Тэхён был настолько близко, что Чонгук чувствовал его дыхание вперемешку с прохладным ветром. Он хотел поцеловать его. Здесь и сейчас. В этих тэхёновых «силах мгновения» он хотел впиться в него губами, пока тот что-то там продолжал бормотать и не важно что, пускай это будет важно для Тэхёна и тогда станет важным для Чонгука. Он хотел любить его. Здесь и сейчас.

lildeath- moment

      Они уехали из клуба под утро, когда неторопливый рассвет только начал занимать небо. Юнги по-отцовски собрал всех своих разбежавшихся цыплят по разным углам клуба, (вытащил с чужого стола доебавшегося до каких-то девчонок Хосока, Чонгука с Тэхёном нашёл умиротворённо разговаривающих на крыльце), и затолкал всех в марк. Юнги поклялся, что это был последний раз, когда он везёт всю компанию на трезвую голову.       Чонгук с Тэхёном сидели сзади, раскиданные по разным углам машины, точно чужие. Будто все слова друг другу выговорили и место осталось только для пустого, горького молчания. Ким, прислонившись виском к холодному стеклу, безучастно наблюдал за пролетающими мимо огнями. На стекле лёгким инеем оставалось его ровное дыхание. Чонгука за ночь полностью отпустило и теперь с чувством полного очищения, он всю дорогу мучился мыслью, что эта ночь была нескончаемо долгая и будто вовсе не с ним. Он снова чувствовал мороз и лёгкое покалывание в затылке.       Хосок на переднем сиденье возился с солонкой с мефедроном. Открывает. Рассыпает. С воплями судорожно ловит воздух, а драгоценный белый порошок крошечным, но очень дорогим смерчем взмывает из приоткрытого окна и рассеивается по шоссе. — О Господи! — стонет он, хватаясь за минову руку, чуть ли не срывая её с руля. — Ты видел, что Бог с нами только что сделал? — Это не Бог! — кричит разъярённый Юнги. — Это всё ты. Ебучий ты растяпа! Сиди уже спокойно, хрена тебя снова так вставило?       Хосок, не нашедший успокоение у Юнги, пытается пролезть между сидений назад к парням, но Мин одной рукой за шкирку вытаскивает его обратно на переднее и неразборчиво матерится, периодически стуча по рулю, а Хосок с невнятными причитаниями утекает куда-то вниз, закидывая ноги на торпеду. И, за голову двумя руками схватившись, бормочет что-то о Божье каре, каких-то птеродактилях и о том, что Мин его вовсе не любит.       Чонгук слышит, как Тэхён по-доброму ухмыляется себе под нос, несколько раз качая головой, и зарывается в свой гигантский чёрный капюшон. Чонгук смотрит влюблённо и повторяет следом ту нежную, едва заметную улыбку на тэхёновом лице. Он спокоен. Чонгук счастлив. Счастлив? Чону хочется положить на него, такого мягкого и уютного, голову, высунуть ноги в окно и ехать вот так вот, не думая ни о чём. И пускай ботинки сорвёт к чертям и хлещет по пяткам ветер морозный, Чонгук чувствовать хочет себя свободным. Он молит вселенную, чтобы эта ночь не заканчивалась, ведь сейчас у них есть мгновение. Последние уходящие минуты перед расставанием, которые потерять он себе не позволит.       А Тэхён, мирно ютящийся в углу салона, на фоне заливающегося персикового рассвета, даже не подозревал, что влюбляет в себя Чонгука ещё больше. Юнги делает музыку громче, чтобы не слышать хосоковы несвязные причитания, но уже через пару минут поглощённый вопит на весь салон слова песни, которую едва знает и трясёт задремавшего Хоса за плечо. Он орёт совершенно не в ноты, голос срывая и хрипло, но зато так упоенно, что даже Тэхён сдаётся, глаза закрывая, ему подпевает. Чонгук смеётся в голос. И все они кричат не впопад какую-то странную старую песню, позабыв кто они и зачем. На какой-то своей энергетической волне, заряженные и расслабленные одновременно до максимума, трясут головам и мазано улыбаются друг другу, зная точно, что цель у них одна на всех — чувствовать. Они делят этот момент, по венам пуская этот эфемерный наркотик — жизнь.       Чонгук всегда просил Юнги не подъезжать прямо к дому, потому что у матери в последнее время был чуткий сон, а картонный стены пропускали малейший шум, уже не говоря о миновом сабвуфере. Юнги обычно высаживал Чонгука в остановке от дома у старого продуктового, который каждый раз встречал Чонгука мигающей вывеской «закрыто». За это расстояние он успевал проветрить голову, выветрить свой перегар и зайти домой с чистой головой, чтобы мать не волновать, если та спустится его встретить. Правда по пути Чонгук как-то раз умудрился заснуть на остановке и пару раз свалиться со ступенек.       Когда марк остановился, Гук понял: как только он выйдет из салона повседневная жизнь снова накроет его своими проблемами и вернёт его в повседневную серую рутину. Чонгуку выходить наружу не хочется, потому что за пределами машины его ждёт опустошение. Но приходится. Тэхён там, на крыше, сказал, что выбор есть всегда. Сейчас Чонгук делает выбор вынужденный и, нехотя надевая куртку и мотая шарф вокруг головы, прощается со всеми парнями: Юнги с Хосоком обняв, Тэхёну — кивнув, в ответ на что получает какой-то непонятный долгий взгляд. — Тэ, тебя до дома? — слышит Чонгук минов голос уже на выходе из машины. — Нет, я с ним выйду.       Чонгук в душе протяжно орёт, и Бога благодарит, что никто сейчас его лица не видит и лишь крепче сжимает дверную ручку, чтобы на ногах ватных на льду не растянуться, а Тэхён только даёт всем кулачок на прощание и, как будто всё идёт в порядке вещей, выходит следом за Чонгуком. Они молча ждут, пока машина отъедет с остановки.

bring me the horizon — i apologize if you feel something

      Чонгук чувствует себя странно. Когда стоишь посреди улицы в четыре часа утра, мир кажется совершенно другим. Как будто ты пришелец с другой планеты, и это вовсе не твоя родная улица, на которой ты живёшь с самого рождения, а совершенно чужая инородная галактика. Ни единого человека и ни одной проезжающей мимо машины. Только он и Тэхён. Снова.       Чонгук немного ошарашенный стоит на остановке, запихнув руки в карманы и первые секунды не совсем понимает, что надо делать. — Зачем ты вышел со мной? — с языка срывается тяжело, хрипло и как-то неправильно. Но как вышло, так вышло. — Я могу уйти, — в ответ совершенно равнодушно и без толики обиды в голосе. — Не уходи, — с мольбой? тут же выпаливает Чонгук, коря себя за грубый вопрос.       Ему всё это кажется продолжением ночных феерических грёз и он не может поверить в происходящее. Но Тэхён перед ним стоит что ни на есть самый настоящий — с моментально покрасневшим от мороза носом и совершенно сонным, чуть мятым лицом. У него зрачки до сих пор широкие и снова тени под глазами, в темноте которые были совсем не заметны.       Они смотрят друг на друга и, не сговариваясь, молча двигаются в сторону чонгукова дома. Дорогу длинною в пол километра они растягивают, как могут: лениво шаркая по заснеженному асфальту и останавливаясь покурить под парапетом несколько раз. За ними увязывается какая-то дворняжка, которую Тэхён то и дело треплет ленивой рукой за холодный нос. Чона периодически поводит в сторону, то и дело он мазано сталкивается плечами с Тэхёном, но Ким внимания не обращает — это нормально, ведь их колошматило всю ночь, и Чонгук на последок залил в себя пару коктейлей, поэтому для парня под смесью опиойдов и спирта он держался очень даже хорошо. Они заговаривают о каких-то пустяках, которые только в голову лезут, Чонгук узнаёт, что Тэхён терпеть не может груши и своё первое тату он набил в двенадцать. Чон не знал истоков этих мыслей, вопросы просто рождались у него в голове и он бросал их Тэхёну, в желании узнать о нём абсолютно всё, до самой пустяшной мелочи, такой, как груши, например. Тэхён говорит слегла заторможенно, будто смакуя на языке каждое слово и спуская несколько секунд перед каждым ответом. А когда Чонгук спрашивает его, какие фильмы он любит, то никак не ожидает услышать, что романтические. Обычно все друзья называют ужасы. Когда Тэхён спрашивает, кого любит он, Чонгук уже не сомневается.       Гук хотел бы, чтобы Юнги высадил их на другом конце города, и обязательно, чтобы перед ними выросла какая-нибудь непреодолимая преграда, мешающая идти дальше, но чонгуков дом виднелся уже за ближайшим поворотом. — Зайдёшь? — Гук кивает на дверь, когда они уже стоят перед его крыльцом. — Нет, я пойду.       Чонгук, перетирая пальцами холодной руки, до сих пор ощущает на коже то ночное тэхёново прикосновение. То, как руку он его сжимал, ведя по холодным дворам на самую крышу.       Они глазели друг на друга, слова не обронив, и в этом молчании смысла было больше, чем в самом длительном их разговоре.