по нам дождем горьким весна плачет.

лера только тихо шипит, стаскивая с себя черную водолазку. тело все от движений резких только сильнее болеть начинает, она уже невольно ставки делает, сколько же утром синяков на руках, ногах и вообще везде, где только можно, найдет. очевидно, слишком много, чтобы списать это на тренировку, так что об обычных футболках, чтобы были так любимы лерой в качестве домашней одежды, на ближайший месяц точно приедтся забыть. она только невольно морщится, сдерживает болезненный стон, сильно закусывая внутреннюю сторону щеки, от чего во рту тут же появляется солоноватый привкус крови, и проклинает вадима на чем только свет стоит, всем богам молясь не встретить его в ближайшее время — добром это точно не кончится, не для вадима точно. хотя, он-то по сути и не виноват даже — что под маской чумного доктора именно макарова прячется он не знает — а может, впрочем, и знает, лера в его незнании не уверена; она- то теперь вообще ни в чем не уврена — так что бил в полную силу, да так, что ее от увечий даже непробиваемый костюм не спас. как там разумовский говорил? обеспечивает защиту от ударов средней силы, значит? и либо у вадима удар далеко не средней силы, либо ей нагло наврали, не краснея даже. отвратительное чувство. лера пару раз глубоко вздыхает, проверя целостность рёбр и, не обнаружив наличия травм, и, пошатываясь слегка, потому что сложно баланс удерживать когда земля уходит из-под ног, идет в ванную комнату, захватив по пути огромную рубашку черную. явно с плеча мужского. мягкая, наверняка дорогая до жути ткань приятно холодит горячие, отбитые во время падений на холодный бетон, ладони, и это, пожалуй, единственное приятное ощущение за этот долгий, наполненный переизбытком в основном отрицательных эмоций. сегодняшний день хочет забыть, выковырнуть из памяти каждую мелочь, выкинуть в мешок мусорный все, что ее идеальный мир будто бы по взмаху волшебной палочки разрушило. и где, спрашивается, смит и мистер джонс¹, когда они так нужны. или хотя бы хемсфорт и томпсон², они бы тоже вполне себе помочь могли. лере сейчас вообще много, кто помочь может. кроме нее самой. макарова смотрит на себя в зеркало, запоздало понимая, что ошибку серьёзную совершила. на нее из зазеркалья смотрит и не она вовсе — девушка в отражении, кажется, морально уничтожена; в глазах словно бы печаль мировая таится, а неестественная бледность кожи, на фоне которых темные круги под глазами стали еще более заметными, и правда ужасала. она как неудачливая королева бала, для которой выпускной закончился гигантским провалом, лажей фатальной. лерка сейчас и сама на сплошную лажу и фатальную ошибку похожа — и все у нее не так, и все не эдак, и парень, которого она искренне полюбила, хотя и старалась всеми силами привязанностью в себе подавить, оказался очередным психом-миллионером. их в ее жизни стало удивительно много — на одного она работает, а с другим спит. комедия выходит несмешной совсем, но макаровой отчего-то приходится играть в ней роль главную и это, пожалуй, самое отстойное. девушка остервенело стаскивает с себя брюки и спортивный топ, желая выпрыгнуть из одежды, а лучше сразу и из кожи. снять вместе с остатками вечера и выкинуть в мусор, а после забыть, как сон страшный и разумовского с его костюмом клоунским, и дагбаева, с его вечным потоком лжи. вода горячая должна обжигать, но лера почему-то не чувствует ничего абсолютно. лбом прислоняется к холодному кафелю на стене душевой кабины и обнимает себя руками, глотая периодически воду, стекающую по ее лицу. в один момент все так сложно стало, прежний мир, который она так старательно на протяжении долгих месяцев по кирпичикам выстраивала и пыталась привести в нормальное состояние, был безжалостно сломан разрушительной реальностью, от которой ей, как бы она не старалась, убежать не получилось. квартира эта, служившая лере раньше единственным уголком спокойствия, становится воплощением всех развалин лжи дагбаева. им здесь было хорошо, уютно и так спокойно. не было никаких проблем ни с ее вузом, ни с его бизнесом. здесь он говорил, что, кажется, ее одну и ждал на протяжении всей жизни. говорил, что никого лучше нее не встречал, хотя девушек он знает много, и что макарова — одна такая. а она, почему-то, как дура верила во всю эту чушь, несмотря даже на свою особенную ненависть ко всей сопливой драме, которую, опять же почему-то, любили все вокруг. именно здесь лера впервые узнает, что ее могут любить просто так, за то, какая она есть, за то, что она вообще просто есть. что ей себя менять не нужно более, чтобы кому-то понравится, что она собой быть может без страха быть отвергнутой. и чтобы ей не обязательно вовсе пытаться заслужить чью-то любовь — достаточно просто самой любить. и все счастливые воспоминания макаровой именно из этой квартиры. вот она говорит, что нигде, кроме питера и москвы не бывала, а алтан ей обещает, что отвезёт ее куда она только захочет, и что весь мир со всеми его красками покажет. а вот они празднуют первую годовщину. первую и, к сожалению, последнюю, наверняка. ей вдруг кажется, что исправить ничего больше нельзя, что дальше — хуже. что ни разумовский, ни дагбаев не остановятся и ей придется выбирать между тем, кто выплачивает ее долги, и тем, кого она любит так сильно, что сама иногда собственных чувств боится. а теперь, оказывается, любимый человек пытался ее убить. косвенно, конечно, он приказа вадиму не давал, однако легче от этого вряд ли становится. приказа то он не отдавал просто потому, что был занят убийством разумовского, не больше. все сложно. все так чертовски сложно. раньше и проблем не было — она была простой студенткой медицинского факультета, а он вторым наследником огромной корпорации, который к власти приходить и не желал даже, решив отдать все лавры славы старшей сестре. если так посмотреть, то оба знатно накосячили — макарова не рассказала о своей «подработке» чумным доктором, а дагбаев не рассказывал о своем плане мести сергею. впрочем, обоих понять можно, оба защитить друг друга от опасных знаний хотели. лера не хотела, чтобы алтан за нее волновался лишний раз, поэтому и не рассказывала о том, как за справедливость борется, а дагбаев же в свою очередь не хотел, чтобы она в нем ненароком не разочаровалась, когда бы узнала, что он многолетней местью ослеплен. как лучше хотели. а сделали как всегда. над ними только посмеяться можно. лера не слышит ни стука в ванную комнату, ни хлопка двери, ни шуршания и какого-то копошения вне кабины. только стоит с закрытыми глазами, напряжённо опираясь в стену. девочка–плакса хочет пытаться жить, но совершенно не понимает, как жить дальше, когда привычный мир рушится. на плечи опускаются холодные руки, но лера даже никак не реагирует, только чуть двигает головой в сторону, туда, где кафель был все еще холодным и не нагрелся от ее тела, а потом немного ежится из–за того, что в душевую кабину попадает холодный воздух. — лер. голос алтана тих и почти заглушается шумом от капель в душе. макарова никак не реагирует. просто-напросто не знает, каким образом ей реагировать. вернее, знает, но не хочет — она плакать не будет. не здесь. не при нем. дагбаев ждет. покорно ждет, пока она решит ему ответить, мягко поглаживая кожу на плечах большими пальцами. ему делать более нечего, кроме как ждать, пока она ему не ответит и держать лицо, стараясь сохранить хотя бы частицу невозмутимости. — что? — голос леры неестественно хрипит. она вообще выглядит как–то неестественно, словно кукла фарфоровая, холодная такая, с которой давным–давно уже никто играть не хочет. — ты же понимаешь, что нам поговорить нужно, — констатирует как–то грустно, словно нехотя. как будто ему эти слова с трудом огромным даются. — тебе для этого не обязательно было заходить сюда. она медленно оборачивается и бесцветно смотрит на юношу, окидывая его взглядом. в одежде стоит, только цепочку металлическую и пиджак снял, оставив их вне душевой кабины. красивый такой. как черт примерно или даже змей искуситель. дагбаев только усмехается. возможно, ему действительно стоило подождать. возможно стоило вообще не приходить. возможно стоило бы уйти просто так и ничего не обсудить. возможно этих «возможно» много слишком. возможно. — ты бы собралась и ушла сразу. — мне ничего не мешает уйти сейчас. вряд ли ты меня остановишь. права же. как всегда. у леры вообще удивительная способность быть правой. в любом споре, в любом остром вопросе. она всегда права. — больно? — алтан мягко ведет по ее плечам, почти невесомо, чтобы, не дай бог, не сделать больно. еще больнее. — ты как всегда зришь в суть, — она только манерно усмехается. — ну, что, может еще добавишь или работы вадима достаточно? макаровой не хочется колоться, подобно ежу, но только чувство обиды, захлестнувшее ее, в этот раз ведет. — я не хотел, чтобы так вышло. откуда мне было знать, что ты в костюме? — это звучит, как попытка оправдываться. а, впрочем, это она и есть. — а ты, как будто, не знал. еще скажи, что появился в моей жизни не потому, что хотел добраться до разумовского. — так и есть, — алтан отстранённо качает головой. — я бы никогда так не поступил. — да что ты? лера сомневается, что может верить ему. тому парню, с которым она встречалась, точно бы верила безоговорочно, но этому…этого алтана она не знала. не могла сказать, на что он способен. ей казалось теперь, что она вообще его никогда не знала. а дагбаев ничего не отвечает, потому что понимает — знай бы он о том, кто на самом деле чумной доктор, то поступил бы именно так. что угодно, лишь бы добраться до разумовского. знай бы он с самого начала, что через леру можно добраться до рыжего психа, то точно использовал бы ее в своих целях. и ни о какой бы то ни было любви и речи быть не могло. но сейчас…в реальности, в которой лера была для него всем, была единственной, ради кого он в целом просыпался по утрам; в этой реальности, в которой нет никаких «если бы он знал» и «лера в качестве средства для достижения единственной желанной цели», он любит ее. любит настолько сильно, что самому становится невыносимо страшно. — ладно, поступил бы. но сейчас, лер, сейчас я говорю искренне: я не знал, что ты чумной доктор. вместо я этого я знал, что без тебя просто не смогу. лера задыхается. она не может понять, говорит ли он сейчас правду или просто играет на ее чувствах, чтобы не дать виртуозному плану, согласно которому он втирается ей в доверие, на глазах развалиться, как домик карточный. правда ее карточные домики уже разрушены. ее мечты, надежды, планы и чувства разрушены. она сама сейчас как один сплошной карточный домик — сломанная и разрушенная тем самым подлым одноклассником, который все портит. — не знаю, могу ли тебе верить, — честно признается макарова. — я хочу. правда хочу, но рациональная часть меня говорит не делать этого. дагбаев думает, что готов сделать для нее все, лишь бы она поверила ему сейчас, как безоговорочно верила днем ранее. хочет, чтобы простила. готов на колени перед ней упасть, перед ней одной и больше никем, лишь бы лера на него не смотрела так, как смотрит сейчас. словно между ними ничего нет и не было. — я понимаю. не понимает. он тоже мог бы обвинить ее в том, что она — шпионка разумовского, но не делает этого. верит ей. хочет верить. и точно будет верить, что бы не случилось дальше. лера хочет исчезнуть. хочет просто перестать существовать, как будто ее и вовсе никогда не было. хочет забыть последние сутки, чтобы все вернулось на круги своя. хочет ненавидеть алтана. хочет его любить. пора бы признать, что теперь она не знает, чего хочет. последние часы окончательно ее запутали. теперь макарова даже не знает, кто она такая. герой? обманщица? спаситель? предательница? никто. никто. никто. никто. ей нужно скорее уйти, чтобы не разреветься перед дагбаевым и не показать себя развалюхой, но вместо этого макарова почему-то вдруг крепко прижимается к нему, как будто он последний спасательный круг на этом корабле. хотя, наверняка все так и есть. ждет, что он ее оттолкнет. надеется на это это, если честно. и кричать хочет, когда руки алтана крепко сжимают ее тело. что же ты делаешь? ты не так должен себя вести! оттолкни-оттолкни-оттолкни. оставь одну. уйди. что угодно, только не веди себя так, словно ничего не было. словно их карточные домики целы. лера жмется к нему, как маленький потерянный котёнок. прячет лицо, и, кажется, начинает плакать, давясь собственными слезами, пока он шепчет ей извинения на ухо. они мокрые с головы до ног. разбитые с самого начала. травмированные. отчаянные. спасение ищут друг в друге, что уже можно назвать полным фатализмом возможно, завтра все изменится в худшую сторону. а возможно все останется как прежде, только вот карты будут уже не такими идеальными, как до этого. по ним словно в грязной обуви сотни раз пройдут. и домики не будут столь же прекрасными, как до этого.