~24~
9 июля 2022 г., 17:20
Примечания:
Глава будет непривычно серьёзная и местами, возможно, стекольная. Берите салфетки и желательно алкоголь🤧🥃
~👑~
Сегодня Хосок просыпается с чувством необъяснимого внутреннего беспокойства. Того самого, когда типа жопой чуешь, что произойдет какой-то пиздец, и именно ты будешь главным действующим лицом этого знаменательного события. Когда шарахаешься от каждого громкого звука, опасаясь, — не летит ли на тебя астероид или внезапно отвалившийся (с какого-то хрена) кусок крыши? А еще присматриваешься ко всем, в душу заглядываешь, подозревая всех и каждого в вынашивании грандиозного плана по твоей ликвидации (короче, корчишь Нео из Матрицы, но по факту просто ссышь). И это на самом деле очень тяжело (ну, в плане ссать на каждом шагу), забирает много энергии и доставляет значительный дискомфорт. Он лениво сползает с постели и понимает, что именно в таком настроении, а начинать день с чувства тревоги вообще-то не рекомендует его психотерапевт. Надо обязательно выговориться, желательно на тему, которая беспокоит. Медленно ковыляя в ванную, Хосок решает так и сделать, и ебись оно всё (главное, чтобы вследствие всех этих психологических проработок его самого никто не порешил). Уже на парковке офиса, куда он благополучно (пока без приключений) добрался, в кармане вибрирует телефон. Хосок останавливается у машины, чтобы прочесть текст висящего на экране сообщения, и растягивается в улыбке, больше похожей на оскал. «У меня всё готово» — Отлично, — ликуя, набирает ответ. «Хороший мальчик. Приступай» Отправляет и с чувством выполненного долга (по факту довольный, как слон) направляется в сторону офиса, продумывая предстоящий разговор с родителем. Пока идет, в голове крутятся воспоминания из детства. Хочется вернуться туда, где рядом с отцом, несмотря на то, что тот всегда был строг, он чувствовал себя особенным и ощущал любовь. Было ли всё это правдой? Необходимость посетить просторный кабинет псевдородителя всегда приводила Хосока в волнение. Когда он учился в школе, отец изредка вызывал к себе и проводил долгие беседы на тему того, что нужно учиться усерднее. Помещение это тогда казалось просто огромным. Сейчас он не школьник, он взрослый и уже достаточно самостоятельный человек, и кабинет всего лишь кабинет, а не камера моральных пыток, но тем не менее страх до сих пор шевелился где-то в глубине души, стоило приблизиться к внушительной, темного дерева двери. Страх, что отец будет недоволен, что осудит, скажет, что Хосок недостаточно старается… — Ты занят? — просовывая голову в дверной проем, интересуется он. — Как обычно. У тебя что-то срочное? — не поднимая глаз, отвечает отец. Он сидит за большим столом из черного мрамора, который прекрасно контрастирует с белым цветом стен и подчеркивает статус своего хозяина. Хосок распахивает дверь и, не особо церемонясь, заходит в кабинет, неспешно подходит ближе и усаживается напротив громадного стола в огромное белое кресло для посетителей. — Оно не срочное, но для меня важное, — расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, ему словно кислорода не хватает. Отец молча откладывает в сторону золотистую папку с документами, которые так внимательно изучал. Хосок уверен — тот слишком хорошо его знает, чтобы усомниться в словах о важности разговора. В последнее время относился к нему скорее как к бизнес-партнеру, нежели отпрыску, и реагировал соответственно, а вот по душам они разговаривали нечасто, и это огорчало. Сейчас же, похоже, отец готов выслушать его в любом случае, что бы он ни сказал. Хосок откидывается в кресле, ненадолго уводя взгляд от пристальных глаз родителя, пытается собраться с мыслями, а тот, как истинный дипломат (в этом даже не стоит сомневаться), продолжает молчать, давая ему эту возможность. Повисшая тишина будто повышает градус температуры в помещении, на лбу выступает испарина. Решительность, которая переполняла его еще утром, умчалась куда-то к хуям, и Хосок уже жалеет, что затеял всё это. Но отступать вроде тупо, пора прояснить то, что беспокоит его второй день. Он набирает в легкие воздух, а потом выдает: — Где мои настоящие родители? Отец как-то странно выдыхает, будто всю жизнь ждал этого разговора. В его глазах нет и намека на удивление. Волнение выдают лишь учащенное дыхание и блуждающий по лицу сына взгляд. — Они были нашими друзьями, а твой отец мне как брат. Потом этот теракт в Нью-Йорке 11 сентября. Тебе было почти шесть, но после новости о их гибели у тебя был шок. Ты попал в больницу с нервным срывом, потом замкнулся совсем, и какое-то время не разговаривал. Врач сказал, что ты заблокировал воспоминания, чтобы пережить утрату. Мы с мамой забрали тебя из больницы и решили официально усыновить. — Вы сделали это из жалости? — прыскает он, хотя искренне надеется (вернее, пиздец как хочет) получить опровержение своих слов. — С чего ты взял? Я всегда любил тебя, даже тогда, когда ты был лишь сыном моего друга. Я нянчил тебя с рождения, — отец человек прагматичный, наверняка не раз прокручивал этот разговор у себя в голове, предполагая, что рано или поздно он произойдет. Только Хосок не совсем понимает, почему тот поднялся и отошел к окну, почему ему не смотрят в глаза. — Почему ты не сказал мне раньше? — А смысл? Я считаю тебя своим сыном и люблю так же, как Чонгука, — продолжая стоять к нему спиной и откидывая полы своего серого пиджака, отец прячет руки в карманы брюк. Хосок знает этот жест. Видел его множество раз во время серьезных переговоров. — Тогда почему его ты всегда баловал больше? Всегда всё спускал и всё позволял? — голос сейчас звучит, как у обиженного ребенка и это то, что обращает на себя внимание. Отец поворачивается, бросая недовольный взгляд. — Не говори ерунды. Я люблю вас обоих, и тебя ничуть не меньше. Возможно, я по-разному проявлял это. Ты просто более взрослый в своем отношении к жизни. В меру сдержан, ответственен и серьезен, а у него до сих пор шило в жопе и ветер в голове. Особенно последние несколько лет. Не знаю, что с ним происходит, но он как с цепи сорвался, и я ничего не могу с этим поделать. Другое дело ты! Ты больше похож на меня, и я всегда гордился тобой. Мне иногда кажется, Чонгук никогда не повзрослеет, — отец разочарованно вздыхает и улыбается. — Я на тебя возлагал большие надежды. И действительно считаю тебя достойным кандидатом на мое место. Чонгук будет в помощь, но не более. Ты же сам понимаешь, он не лидер, он ведомый. За всей этой напускной надменностью и ложной самоуверенностью скрывается большой ребенок. — Ты не понимаешь! — неожиданно срывается на крик Хосок. Он поднимается на ноги. Дыхание сбивается, а ноздри расширяются при каждом вдохе. Он зол. Безумно зол! По глазам отца видно, что он шокирован. Что действительно не понимает, чем вызвана такая реакция. Он приближается вплотную, кладет руки на плечи, и злость испаряется, словно и не было ее. Становится тошно, горько… страшно, но отступать он не собирается. — Чего я не понимаю, сынок? — голос мягкий и ласковый, как будто разговаривает с пятилеткой, и в глазах ни грамма фальши. Напротив стоит его папа, а не генеральный директор крупной компании, и всё, что сейчас Хосок хочет — это расплакаться у него на плече. Упасть в крепкие объятья этого мужчины и больше не думать ни о чём. — Если бы ты мне раньше сказал, что мы не родные братья, всё могло бы быть по-другому, — вопреки своему желанию, вырывается из рук отца и нервно мотает головой. — Я правда не пойму, о чём ты? — взгляд у того растерянный, но он делает попытки наладить зрительный контакт. — Расскажи мне, Хосок, — голос слегка дрожит, и это искреннее волнение не скрыть. Оно подкупает, дает надежду и пробуждает желание выложить всё как на духу. Хосок устал нести это бремя. Устал скрывать раздирающие его чувства. Он уже очень давно хочет поговорить хоть с кем-нибудь о том, что рвет его сердце на части. Признаться. Излить душу. Попросить совета. — Пап, я, кажется, гей, — тихо произносит он, наконец-то поднимая на отца глаза. Это его официальный каминг-аут, на который он так давно не мог решиться, и кто бы мог подумать, что первым об этом узнает отец. Этот на первый взгляд властный и строгий мужчина, каким бы странным это ни казалось, на самом деле всегда был лоялен по отношению к членам своей семьи. Хосок всегда это знал, возможно, именно поэтому сейчас всё пошло таким образом. (Ёнсу, конечно, чувак современный, пристрастия младшего сына давно принял, но вот от старшего такого не ожидал, похоже). — И давно ты?.. — отец замолкает, скорее всего, пытаясь подбирать слова. — Не очень. И это не всё, — Хосок вот в эту секунду решает, что похуй-нахуй, молчать он больше не будет ни о чём (правильно, сгорела хата, пусть и сарай горит, мать его), будь что будет, но шаг назад делает, вполне обоснованно опасаясь получить в табло. — Я люблю Чонгука. — Чего?.. — Ты правильно услышал. Я люблю его. Не как брата, а как мужчину, понимаешь? — он закрывает ладонями глаза, пытаясь скрыть подступающие слезы. Выходит хуево, но сил держать марку и строить из себя безэмоциональное дерьмо больше нет. Он оголяется, как нерв, позволяя себе выплеснуть копившуюся два года боль. — Но… как?.. Ты в этом уверен? — похоже, каминг-аут как таковой перестает иметь значение на фоне. Сейчас отец явно потрясен. Это прекрасно читается по его взгляду, как бы он ни пытался это скрыть, Хосок видит. — А как же Джени и Лия? Зачем?.. — Я запутался… Хотел убежать от своих чувств и наделал глупостей, а всё потому, что считал Чонгука своим родным братом. Мне сдохнуть хотелось, отец, каждый божий день и каждую минуту я все эти два года поедом себя ел… и ничего сделать не мог… — Хосок чувствовал, что его несет, что подступает истерика, натуральная такая, классическая, блять… Слезы уже катятся градом, и он утирает их рукавом дорогой рубашки, размазывая заодно сопли. Но ему так похую, кто бы знал. — Он знает? — отец подходит ближе и пытается его опять обнять, легонько касаясь щеки и вытирая соленую влагу. — Нет. — Так он… — Хосок перебивает, догадываясь, о чём речь: — Пап, он прав. Это я виноват. Я от него отстранился, я бросил его, предал! Но… Я думал, так будет лучше для нас обоих. Это я виноват в том, что он так себя ведет. Я во всём виноват, пап! — истерика таки вступает в свои права, он громко всхлипывает, уже совсем не стесняясь этого, и утыкается носом отцу в плечо. — Прости, я тебя подвел, — тихо добавляет и жмется к нему, как в детстве, в поисках понимания и поддержки. — Успокойся, — шепчет тот, обнимает крепко и гладит по голове, словно маленького. — Всё решится. Тебе нужно с ним поговорить.~👑~
Хосок еще никогда не ощущал себя настолько воодушевленным, шагая длинными коридорами «JK Protection». В животе как будто шевелились бабочки (по факту, могли быть и глисты… сходу хрен разберешь). Но несмотря на эту малопонятую движуху в пищеварительном тракте, он впервые за последнее время почти счастлив, а всему причина — разговор с отцом. Проходящие мимо сотрудники кланяются и мило улыбаются. С удивлением рассматривают его и даже оглядываются. А Хосоку поебать, пусть видят его настоящего… Временную эйфорию херит внезапный звонок по face time. На экране неизвестный номер, и сердце какого-то хрена нервно так постукивает по ребрам (надо было прислушаться к жопе, передавала сигналы еще с утра… думал пронесет? нихуя!). Хосок входит в свой кабинет и отвечает на звонок. На экране, как черт из табакерки, возникает тот, кого он меньше всего ожидал увидеть. Какого хуя?! — Хосок? — подмигивает улыбающийся на весь экран парень. Ох, как Чон хотел бы стереть с этой наглой морды ненавистную лыбу. Желательно об стол (он у него тоже мраморный), чтобы наверняка и одним ударом. В голове вопросов уйма: что нужно этому наглецу? откуда знает номер? и что тут, блять, происходит? Но он делает невозмутимое лицо, пытаясь не выдать волнение. — Добрый день, — садится за стол и ставит телефон перед собой, пытается изобразить удивление: — Не знаю, кто Вы, но по видеосвязи мне обычно звонят близкие друзья. — Смешно… Но не прокатит, — у парня меняется выражение лица, и милый одуванчик (правда, с черной опушкой) как по щелчку пальцев превращается в юного демона с горящими глазами. — У Вас какое-то дело ко мне, молодой человек? — продолжает морозиться Хосок и видит, как у Чимина начинают вздуваться вены на шее. Правда, после пары секунд молчания лицо на экране опять растягивается в улыбке, и этот милый гоблин произносит: — Вижу, амнезия у вас семейное. Что ж, это, пожалуй, и к лучшему. Не придется выполнять заказ, да и аванс себе можно оставить. Процессор за доли секунды переваривает услышанное, и вывод напрашивается неутешительный: «Он знает!». Эта выёбистая сука каким-то чудесным образом его вычислила. Хосоку хотелось бы узнать, где он так проебался, но, пожалуй, не так уж это сейчас важно, и изображать дурачка больше нет смысла. — Чего ты хочешь, Чимин? — Ого. Так значит, наш разговор может быть конструктивен? — По сути давай, — рычит Хосок. Сейчас эта падла конкретно портит начавший было удачно складываться день. — Хочу, чтобы ты забыл обо мне. Заказ выполнять не буду. Аванс готов вернуть. — А если мой ответ нет? — Готовый файл у меня на рабочем столе. Отправлю Ёнсу прямо сейчас, — Чимин переводит камеру на экран ноутбука, открывает файл, где вся их переписка, ip-адреса и номер счета, с которого был отправлен аванс. — Думаю, отец, с его-то возможностями, легко отследит отправителя. — Ты считаешь, я блефовал, когда говорил, что солью твои контакты? Не будь наивен, Чимин. Ссора с отцом против твоей жизни. Серьезно? — ухмылка парня, что еще минуту назад красовалась на лице, сменяется угрюмой гримасой. Ответить Хосок ему не дает, добавляя: — Просто исчезни. Сегодня. Сейчас. Немедленно. И я забуду о тебе. Заказ отменяю.~👑~
Иногда бывает такое. Жизнь настолько насыщена событиями, что не успеваешь понять — это реальность или какая-то параллельная вселенная сказочного пиздеца?! Хосок еще молод, но в последнее время его хуярит с такой мощностью, что он не зря ходит к психотерапевту, пытаясь проработать эту грёбаную тревожность. И если вчера он думал, что всё налаживается, — с отцом объяснился, Чимин свалил, Чонгука бери не хочу — то сегодня опять накатывают эти, сука, сомнения. День проходит как в тумане, и невозможно избавиться от горького привкуса тревоги. Он и хочет того, что ему предстоит, до сладкой дрожи во всем теле хочет, и боится так, что потеют ладони и дыхание перехватывает. Уже вечер. Он газует на очередном светофоре, и его вишневый Aston Martin выдает характерное рычание. Хосок отстраненно думает, что ему всегда нравился этот звук. Он сворачивает в сторону Hannam The Hill. Туда, где сейчас его не ждут и, скорее всего, даже будут не рады (в плане, могут послать или даже выписать пиздюлей), но он опять искренне надеется, что этот чертов день станет началом, а не концом. Началом новой жизни, возможно, счастливой. В которой они с его любимым уже неродным братом вместе. Вдвоем. Навсегда… Парковка у дома забита дорогими иномарками, и Хосок долго крутит головой по сторонам, чтобы найти свободное место для своей тачки. Думает теперь только о предстоящем разговоре. Разговоров этих, блять, за последние два дня было слишком много, но этот, пожалуй, самый важный из всех. Негромкий писк и подмигивание фар заблокированного автомобиля словно старт обратного отсчета. Он так долго, так мучительно шел к этому, и вот оно. Хосок вдруг ясно осознает, что буквально через несколько минут решится его судьба. Молча проходит светлую парадную, в лифте жмет кнопку нужного этажа. Сердце предательски хуярит, страх растет, его колотит уже как припадочного. Он понимает, что отказ — наиболее вероятное развитие событий, но понимает так же, что ни за что на свете не откажется сам хотя бы попробовать. Смотрит, как на табло меняются цифры и все никак не может подобрать подходящих слов для начала разговора. Кабина останавливается, двери лифта открываются, Хосок медлит еще несколько секунд, делает глубокий вдох и шагает вперед. Коридор кажется невыносимо длинным, а ноги непривычно ватными. Звонок в дверь, электронный замок издает характерный «бжик», и сонный Чонгук стоит на пороге, глядя вопросительно и раздраженно. — Пустишь? — вот так, не решаясь добавить что-то еще, интересуется Хосок, и получив одобрительный кивок, заходит внутрь. — Чего тебе надо? — в голосе Гука чувствуется недовольство, на лице прописано оно же, и бровь задрана… Невозможный. Невозможно любимый младший… не брат. Не дожидаясь ответа, Чонгук разворачивается, шаркая тапочками, направляется в сторону кухни, совершенно игнорируя его. — Я хочу поговорить, — шепчет в удаляющуюся спину Хосок, так тихо, словно боится разбудить кого-то в соседней комнате. — И времени другого ты, конечно, не нашел, — Чонгук наливает стакан воды, делает пару глотков. Возвращается в гостиную и плюхается на диван, прямо напротив него. Трет заспанные глаза. — Прости, не знал, что в десять вечера ты уже спишь, — действительно странно, совсем не в обычае Чонгука, но озвучивать это Хосок не решается, лишь присаживается рядом. Голову не поворачивает, смотрит прямо перед собой. — Ты ненавидишь меня? — по-прежнему тихо произносит он и замирает в ожидании ответа. По Чонгуку видно, что он дупля не отдает вообще, и недовольство сменяется фирменным сложным выражением лица «чёблязанах, я не понял?» плюс «яснее, пока не втащил». Хосок боковым зрением видит, а может, просто жопой чувствует, что младший, мягко говоря, удивлен. — Ты заявился ко мне, чтобы это спросить? — уточняет малой, и Хосок впервые за эти минуты решается заглянуть ему в глаза. Поворачивается всем корпусом и смотрит умоляюще, ничего больше пока не может. Ему нужен ответ. И кого благодарить за это, Хосок не знает, но Чонгук, почесав затылок, выдает: — Нет, ненавидеть тебя я не могу, мы же братья. — Я знаю, что накосячил, — повисает такая тишина, что Хосок, кажется, слышит, как по комнате летает комар. Он смотрит и смотрит на Гука, любуясь, чувствуя, как тонет в любви размером с Вселенную. — Хм… ты сейчас о чём-то конкретном или о наших отношениях в целом? — еще слегка влажные после вечернего душа пряди волос падают Чонгуку на лицо, когда он резко вскидывает голову, и Хосоку кажется, что тот еще никогда не был настолько прекрасен, как в этот момент. Слегка приоткрытые губы манят так сильно, что в голове происходит пиздец (ну, в смысле короткое замыкание) и он, ничего не соображая, медленно наклоняется ближе, почти касаясь их своими. Чонгук неверяще смотрит на брата и отрезвляет коротким: — Ты охренел?! Да, он охренел и прекрасно это понимает, но ничего поделать не может с собой. С усилием отстраняется, чтобы не усугубить и без того шаткое положение. Просто откидывается на спинку дивана, закрывает глаза и словно прыгает, раскинув руки, с двадцатого этажа: — Я не брат тебе, Чонгук. Твои родители усыновили меня, — слова звучат так отчаянно, что он сам негодует от сказанного, представляя, что сейчас творится у младшего в голове. — И я люблю тебя. — Чего?..
