Посередине моста

В гостиной почти идиллия, чай под хрустальной люстрой: Сережа бледной тенью отодвинулся от света, четверо гостей отводят глаза, ковыряют вилками пирог из доставки. Олег кидает на бывшую Сережину команду мрачные взгляды: им так же неловко, как и ему. Поделом. Макс, бывший Сережин зам, осторожно отставляет чашечку, которая в его лапище кажется игрушечной. Олег его видел один раз лет семь назад и легко узнал: такой же огромный добродушный медведь. Еще пришли та самая Дашка-информационная-безопасность, какой-то хмурого вида Павлик, вроде как гений математики и машинного обучения – и Марика Суладзе, корпоративный юрист “Вместе”. Марику Олег помнит прекрасно – когда разбирались с Сережиным имуществом и акциями, он на нее наорал, и общались с тех пор через адвоката. - Я видел, что ты… не в порядке. - шумно выдыхает Макс, переглянувшись со своими. - Ты меня вызвал тогда по поводу того последнего запроса о ключах шифрования. Я прихожу, а ты за дверью с пустотой разговариваешь. Оно… довольно стремно смотрелось. Но у нас был апдейт через три дня, я вошел к тебе, как-то привлек твое внимание, и ты переключился на апдейт. Ты еще извинился тогда, что на нервах весь. Ты видел, сука, - хочется кричать Олегу. - А врача вызвать - как? - Не надо, Олег, - говорит Сережа из своей тени, и Олег понимает, что последнюю фразу сказал вслух. - Тебе не в чем себя упрекнуть, Макс. Это не было вашей зоной ответственности. Разговор как-то не клеится. Сережа с усилием обводит взглядом собравшихся за столом. Кажется, ему больно глядеть на людей в принципе. - Как у вас дела, Макс, Даша? Как там тусовка в Долине? - Знаешь, я недавно была самой популярной девушкой на вечере, - вступает маленькая невзрачная Дашка. - В MIT была конфа, и вечером на афтерпати мы разговорились с одним чуваком из Machine Learning, я показала ему твою бету - и, знаешь, через полчаса просто очередь выстроилась со мной познакомиться! Я сказала, конечно, это не мое, а моего русского друга, и вот - все просили тебе передать. Жестом фокусника она достает кучу визиток, протягивает ее Сереже. Тот разжимает руку, и визитки сыплются на стол. Сережа ворошит их с кривой усмешкой. - Как хорошо быть анонимным русским другом. - Ты прости, но мы это запатентовали, - холодно улыбается Марика. - На твое имя, разумеется. И трейдмарк сразу, не беспокойся. Да, в России у тебя статус не очень, но бюро патентов США это настолько по барабану… - Нужно допилить, но сам принцип! - оживляется хмурый Павлик. - Может и неплохо, что тебе пришлось сделать перерыв. Олег давится чаем - кем нужно быть, чтобы случившееся с Сережей описать как перерыв для совершения научных открытий - но Павлик интерпретирует его реакцию по-своему. - Олег, вы, конечно, все видели, но когда я прикинул потенциал - вы не представляете, какие в этой области крутятся деньги! Достает телефон, совершает какую-то сложную процедуру разблокировки, сует Олегу видео под нос. На видео Сережа бродит по дому в пиксельном тумане, в мутном болоте цифрового блюра. Сережа сидит за мониторами, сгорбившись. Сережа режет яблоко, дует на порезанный палец. Сережа осколком полоснул по запястьям, сползает на кафельный пол. - Олег, вы оцените потенциал машинного обучения, это при ничтожно малом объеме данных! В одном случае система подала вам сигнал опасности, в другом случае - нет, распознала контекст! - Павлик выводит на экран два скриншота. Слева – Сережа, осколком полоснувший по запястьям, справа – порезавший палец. - Все потому, что Сергей смог смоделировать эмоциональную оценку и эмпатию, из-за которой человеческий интеллект и может так быстро оценивать ситуацию … Павлик аж руками машет от восторга. Сережа отгородился полуулыбкой, обхватил себя руками, будто на видео не он, и в этой комнате не он. - Олег, вы не думайте, - подает голос Дашка. - Я на той вечеринке другое видео показывала. - Мы не то что совсем отбитые, – Павлик отводит глаза и становится похожим на человека. - Наверно, профдеформация. - Это не профдеформация, это диагноз, – сверкает Марика акульей улыбочкой. - Ага, у нас только у Марики нет никакого диагноза. - Марика просто социопат, - подает голос Сережа, прячет улыбку в уголках рта. Кажется, это эхо их прежних разговоров. Разговоров, которых Олег - до всего случившегося - старательно избегал. - Зато искин социопатом не будет, - опять встревает Павлик. - Можно сделать вторую версию Марго. - Она не моя больше, - отрезает Сережа. - Твоя, - бросает Марика. - Ты зарегистрировал трейдмарк еще до того, как зарегистрировал “Вместе”. - Она не только поэтому твоя, - трет переносицу Макс. - Макс набухался в твоем офисе с Марго. Ну… после всего. - Она вызвала мне “Скорую”. То есть, она спросила, вызвать ли, и я согласился. - А я не согласился, Макс. Я хотел вызвать полицию. Я хотел… - Сережа касается рукой тонкого шрама на шее. - Так что это вполне заслуженно. - Серый, ты… - Макс открывает рот, сглатывает, закрывает рот, проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть усталость. - Я не хотел тебя… Я вообще не про это. Я уверен, что этим заинтересовались бы в Долине. Ты мог бы… - Как ты себе это представляешь? “Серийный убийца готовит восстание машин?!” - Сережа чуть не кричит, визитки разлетаются по полу. - Продать идею анонимусом под NDA, чтоб не угробить чью-нибудь еще репутацию?! Громадный Макс кажется меньше раза в два. - Я только хочу сказать – если ты захочешь этим заняться, то венчуры у тебя есть. - Мы, - говорит Дашка, и кивают все собравшиеся за столом. - На первое время хватит. Сережа качает головой. - В Гугле, конечно, хорошо платят, но не настолько. - В Гугле хорошо платят. До этого хорошо платил ты. А до этого, в десятом году, мы запустили бету до нового года, и тебе захотелось устроить корпоратив, ну хоть пиццы купить на всех. Но у тебя вообще не было денег. Я купил все на свои, тебе хотелось мне отдать, и ты перевел мне свои пять тысяч биткоинов. Помнишь? “Цифровое незнамо что, восемь центов за штуку”? Курс с тех пор немного подрос. - Это твои деньги, Макс. - отрезал Сережа. - Это была честная сделка. И… тебе охота мараться вообще? У медведеобразного Макса что-то дрогнуло в лице. - Серый. Ты в самом деле думаешь, что дело в пицце? Олег оторвал себя от разговора, вышел во двор покурить. Январские звезды среди темных ветвей были такие яркие. От белого снега блестела гирлянда на елочке, которую Олег нарядил в честь их довольно тихого нового года. Он подумал, была ли елочка на том первом корпоративе “Вместе”. С чего-то он увидел тот вечер как наяву - тесный офис в трех кабинетах, арендованных у умирающего НИИ, темные коридоры, поздняя ночь, программеры, столпившиеся между компов, Макс с горой коробок пиццы, Сережа с пластиковым стаканчиком и речью о том, как сделать этот мир немного лучше. Олег тогда был даже в Питере. Так странно - тогда он готов был отдать за Сережу жизнь и отдал бы, а на корпоратив прийти - нет. По снегу проскрипели шаги, щелкнула зажигалка, вспыхнул красный огонек сигареты. Даша Соболевич, в расстегнутом пуховике, в девичьей шапке с помпоном, встала рядом, глядела на темные ветви сада, на белый лед залива. - В Калифорнии вообще никто не курит, - Дашка пыхнула дымом, с наслаждением затянулась. - У всех теннис, детокс и пробежки вдоль океана. Господи, наконец нормальный январь… - Давно уехала? - Через неделю после ареста Сергея, если ты об этом. - Это точка отчета для твоей новой счастливой жизни? - Это ответ на вопрос – который, как мне показалось, тебе очень хотелось задать. Олег молчал. - Я криптограф, - Даша пожала плечами так, будто это снимало все вопросы. - Информационная безопасность. И у нас с ней просто. Либо ты всю жизнь кодишь базовое дерьмо, или работаешь на кого-то, кто работает на кого-то, кто строит наш российский суверенный интернет. “Вместе” было исключением. - И теперь ты строишь американский интернет, - отрезал Олег. - Там по крайней мере не сажают, если ты не Сноуден! - Даша резко выдохнула, зажгла следующую сигарету. - Да, я сбежала, если ты об этом. Через неделю после того, как Сергея арестовали. Знаешь, он был так себе начальником. Невозможно поймать, никогда не в доступе, в три часа ночи гениальная идея и аврал до тех пор, пока он не будет доволен исполнением. Ни на встречи, ни на переговоры не берет, а потом вытрясай из него нужную информацию. Даша помолчала, глядела на него, наклонив голову, как птица. Серые глаза, светлые ресницы, бледные губы, черная водолазка под горло - она не красилась, и лицо в обрамлении темного каре казалось бледным пятном. - Только когда я стала CIO, я увидела, какое количество этих…переговоров было с ФСБшниками. Они к нему как на работу ходили, особенно в последний год. С административкой разбирались, понятно, юристы, а вот с этими он общался сам. Я не знаю, как он за год с ума не сошел. То есть сошел, конечно… И вот после всего они пришли ко мне пообщаться. Из всех, кроме Сергея, я лучше всего знала принцип шифрования, там есть пара неочевидных примочек, и… знаешь, я очень быстро поняла, что пионера-героя из меня не выйдет. Макс уехал через полгода. С семьей. И вот мы пили с ним в Пало Альто, вокруг вечеринка, люди хорошие, а мы такие - ну, за хуевый конец! - Поздновато ваши извинения, - усмехнулся Олег. Дашка ему скорее нравилась, но не сказать он не мог. Вообще-то про себя он мог сказать то же самое. - Ничего уже не изменишь. - Да, - сказала Дашка с неожиданным напором, уставилась в него своими стремными прозрачными глазами. - “Вместе” - того самого - уже не будет. Прошлого не изменишь. Прошлое останется таким же хуевым, Олег. Но когда Серый прислал мне свою бету… Ее допилить - за ней очередь выстроится. Она может стать новым стандартом индустрии. - Он был в международных новостях, - тихо говорит Олег. - Не как инноватор. Дашка криво усмехнулась, переступила замерзшими ногами. - Знаешь, какой Безос мудак? Мой босс Безос - первостатейный, кристальный мудак, и кровищи у него на руках… Нет, он не убивал никого, разумеется. И даже оружием не торговал. Просто на складах такие нормы продуктивности, что человек работает десять часов по жаре, чтобы не нарваться на штраф, и потом падает с инфарктом, или водитель гонит шестнадцать часов подряд и вылетает на встречку. И всем нормально, потому что доставка Амазона - это в самом деле удобно. И Алекса, черт ее возьми, тоже удобна, угадывает желания, пусть и пишет все разговоры в доме… И вот я тебе говорю, что за Сережиной нейросетью выстроится очередь - не потому, что Серый смоделировал кантианскую этику, “не навреди” и это все. Не потому, что можно сделать сигнал помощи, чтобы было меньше самоубийств. Не потому, что можно сделать соцсеть, которая не будет вызывать депрессию и тревожное расстройство, и не шпионить за пользователями, и прочее. А потому, что это высвобождает столько расчетных мощностей, это настолько дешевле… “Мы собираем ваши данные, чтобы заботиться о вас…” - нахер! Сережина бета может думать без громадных дата-центров. Это дешевле. Это лучше. Он это умеет, я не знаю как - делать этичный большой бизнес. Я знаю, что первые раунды будет сложно. А потом - пойдет. - Для тебя тоже - хороший бизнес? - усмехается Олег. - Для меня это… - Дашка зажмуривается, обхватывает себя руками. Все же она очень странная. Но жест - узнаваемый, почти Сережин. - Ты хочешь, чтобы я сказала это прямым текстом, Олег? Я скажу. Знаешь, я давно хотела написать ему. Уже год как. И не могла этого сделать. Потому что я написала бы что-то из жалости, он бы ответил что-то из вежливости – и все. Конец останется хуевым. А он придумал модель эмпатии для искусственного интеллекта. Понимаешь, он взял вот этот самый глубокий пиздец, который с ним случился - и из этого сделал, я не знаю, маяк. Я думала, что мне придется ободрять его, и это было бы нахер как лицемерно из солнечной Калифорнии - а это он в очередной раз подарил надежду мне. Его многие любили, ты же знаешь. Он особо не подпускал к себе никого, но его любили. Я не хочу, чтобы его запомнили… - Дашка заковыристо машет рукой вместо слов про убийства, поджоги, беспорядки, Чумного, невменяемость и психбольницу. - И я буду благодарна и горда, если смогу быть рядом, когда он вернется. - “Благодарна и горда”, - повторяет Олег, несколько офигевший от ее речи. - Кто так говорит вообще? Ты в своих Калифорниях совсем русский забыла? Говорит и жалеет: грубо вышло. Но странная Соболевич по-прежнему смотрит на него своими неподвижными прозрачными глазами, будто рассчитывает код. - Ты хотел меня обидеть, так? Но это правда. I would be grateful and proud to share the way. И… тебе спасибо, Олег. Она очень серьезная, и Олегу вовсе не хочется отшутиться. - Не за что. Я вам даже ничего не приготовил. В ответ его порывисто обнимают ниже груди - для этого Дашке все равно приходится встать на цыпочки - и Олег неловко похлопывает ее по спине, и она, кажется, плачет - и тут совсем не в готовке дело. *** Сложно сказать, что меняется после этого вечера. На первый взгляд - мало чего. Олег по-прежнему пытается учиться. Пару раз ходит вечером пить с ментом Григорьевым, правозащитой Ниной и Петровым, который инженер-патентное-право. Часами сидит у Сережи под теплое гудение серверов, читает свои юридические тома и распечатки последних гениальных законопроектов из Думы. Олег сам удивляется, но к весне - в его программе триместры - сдает уже вторую сессию. Татьяна Михайловна приезжает с пирогом как к имениннику, плачет: кто бы знал, что у тебя так хорошо пойдет. Кто бы, в самом деле, знал. Сережа по-прежнему по двенадцать часов в день в своих нейросетях, не выходит никуда кроме клиники, не общается ни с кем. Правда, теперь Олег знает хоть кого-то из невидимых собеседников в лентах чатов. Правда, Сережа сам выбирается с ним на пробежку: “спорт помогает думать - значит, мне нужен спорт”. В клинику Камчатова Сережа ездит чуть не каждый день. Кажется, им там занимается целая команда. Олег старается сам его возить, когда может: после сеансов Сережа еле может разговаривать, не то что следить за дорогой – сползает по спинке кресла, закрывает глаза. - Серый, так плохо все? - Нет… Так все хорошо. Олегу нужно смотреть за дорогой в мартовской грязи, и он не видит Сережиного лица, когда тот начинает говорить. Безучастный, тихий голос, как шелест. - Олег, я… Я не могу себе позволить еще раз… Загнать себя до предела. Сорваться в психоз. Пойти убивать с особой жестокостью. Похерить себя, свою компанию, свою жизнь и еще множество жизней. И так понятно, что он имеет в виду - но словами Сережа довольно редко говорит об этом. Олег тоже не говорит. - Серый, что ты сейчас пытаешься сделать? - Пересобрать себя заново. *** Однажды Олег возвращается со своей учебы и видит, как Сережа сам с собой разговаривает в зеркалах. Сидит в полутьме, буравит взглядом свое отражение, в зеркале двигаются губы. Это все не очень здорово выглядит. Что-то мелькает в зеркале - это Олег дернулся в проеме дверей. Сережа-в-отражении ловит взглядом его движение, кивает - подходи. Олег подходит и видит, как он сам проявляется у Сережи за спиной, как тот не глядя хватает его руку, кладет себе на плечо, прижимает холодными пальцами. Левой рукой включает лампу – теперь они вдвоем в пятне ярко-желтого света. - Я Сергей Разумовский, - говорит Сережа одними губами, не отрывая взгляда от Олега-в-зеркалах. - Мне тридцать один. Я в Питере. Олег здесь. Я занимаюсь моделированием интуиции в нейросетях. Дашка будет звонить. - Напоминалка, да? Сережа кивает, и Олег думает - пора бы обняться по-человечески, но тут пиликает телефон. Дашка звонит. Дашка по видеосвязи, на фоне голубого неба, пальм и галерей кампуса, в неоново-желтой футболке и лосинах для йоги, машет им рукой, чуть не кричит через полсвета: - Серый, я как раз поймала Энтони! Энтони!! Профессор Энтони Ли, звезда в вопросах искусственного интеллекта, оказывается маленьким улыбчивым китайцем в гавайке и шортах, на своем птичьем английском начинает что-то про тест-фазу и препринт Сережиной статьи – и Олег хочет уйти и не мешать им, но Сережа все не отпускает его руку. После обмена научными новостями следуют приветствия, и Олег изо всех сил старается все правильно сказать. Он знает английский, как и арабский и фарси, но когда нужно быстро переключиться - теряется. - Очень рад познакомиться с вами, Олег, - профессор Ли близоруко щурится в экран - улыбается. - Даша и Сергей рассказывали о вашем вкладе в идею проекта. Он странно произносит “Сергей” - с ударением на первом слоге, думает Олег, и не сразу спохватывается - что?! - Сергей говорил, что во время своего эпизода проблем с психическим здоровьем вы вдохновили его самого учиться оценивать свои психические состояния, - поясняет профессор Ли, лучась узкими глазами. Надо же, mental health episode, эпизод психического нездоровья. В его устах это звучит так… преодолимо. - Но Сергей не мог положиться на свои критерии оценки - и поэтому придумал свою нейросеть. - добавляет Дашка, с улыбочкой переходит на русский: - Все чтобы тебя не огорчать, Олег. Олег, офигев, зависает совсем. Он всего-то попросил тогда выключить камеры. Сережа потупился и сияет, как кот в сметане, сжимает его руку потеплевшими пальцами. - Сергей много раз говорил, как он благословлен присутствием вас в вашей жизни, - церемонно продолжает профессор Ли. - И поэтому для меня большая честь познакомиться с вами. Прибить бы калифорнийский английский, думает Олег. Серьезно, что ли, - “благословлен” и “большая честь”, very honoured to meet you. Сережа одними губами шепчет: останься, останься во время разговоров о препринте, рандомизации, контрольной группе, комитету по этике и тест-драйву нейросети, останься, хотя понимаешь может каждое пятое слово. До всего случившегося Олег бы ушел. Тогда Олег смотрел на себя любимого – не хотел сам себе показаться тупым. И не видел Сережи в его среде - в общем деле, в водовороте идей, в безумном научно-программерском новоязе. А это красиво. У Сережи глаза горят, смартфон неловко зажат в левой руке, правая все прижимает к плечу пальцы Олега. Эти трое говорят без отрыву, перебивают друг друга, прыгают через слово из питерского промозглого марта в жаркий калифорнийский, а Олег только и может думать - он в самом деле так и сказал? Надо же, “благословлен”. Надо же, blessed by your presence. *** У Олега принимают пальто, провожают в роскошно-неброский зал ресторана. В овалах и ромбах и кругах золотого света цветы в вычурных вазах кажутся искусственными, люди за столиками - статуями в полутьме. Марика Суладзе уже ждет его за столом, и у Олега по спине идет дрожь – хотя не от того, что обычно волнуется при встрече с красивой женщиной. Он готовился к этой встрече дней пять. После того ужина закрутились юридические шестеренки, в Сан-Франциско была зарегистрирована компания “EMAI” и в Петербурге создано ее представительство, возводились сложные структуры фонда, позволившие бы Сереже, при его-то пока ограниченной дееспособности, официально участвовать в проекте и не быть при этом на виду – а потом все остановилось. Разработки нового искусственного интеллекта базировались на разработках для Марго. Алгоритм Марго был интеллектуальной собственностью корпорации “Вместе”. И теперь Марика Суладзе позвала его обсудить грядущее разбирательство, где она будет представлять противоположную сторону. И поэтому Олег дней пять читал про нюансы интеллектуальной собственности в айти. Марика улыбается с предвкушением хорошей охоты, накручивает на палец прядь тонких волос. - Между нами говоря, Рогов – ну, новый исполнительный директор – был бы даже не против запустить совместный проект, и это сэкономило бы всем очень много времени и денег - но у Рогова яиц не хватит, маркетинг запретил, репутационные риски… Впрочем, я их понимаю. - Марика, вам нужно обсуждать это со Стрельниковым, а не со мной. - Следующие месяцы я и так буду со Стрельниковым неразлучна, - Марика закатывает глаза, резким движением ерошит свой роскошный платиновый блонд; между наманикюренных пальцев мелькает и скрывается улыбка. - Я встречусь со Стрельниковым столько раз, что мама опять уверится, что хоть на своей работе я наконец найду себе мужа. Шучу. Всем нашим очень хотелось с тобой познакомиться. Дашка трепалась с тобой весь вечер, а на меня ты прямо волком смотрел. - Как, познакомилась? - Еще нет, - Марика сверкает холодной улыбкой, откидывает волосы с плеч. - Пока я знаю только то, что ты очень неплохо разобрался в грядущей битве гигантов. Хотя вроде патентное право на третьем курсе, нет? - Я и сам могу почитать. - Привет родной альма матер. - Олег пялится на протянутую ему узкую руку с со сверкающим красным маникюром и, наконец, пожимает ее. - У нас Прохоров читал, но ваша Савельева на порядок лучше. Как тебе, кстати? - Хорошо. - отвечает Олег. Марика - стремительная высокоточная акула: платиновые кудри по плечам, темные глаза, темные брови вразлет, шелковая голубая блузка, туфли-лодочки из крокодиловой кожи, на плечи накинут брендовый пиджак. Она на два года его младше, но она давно закончила его вуз, давно ведет многомиллионные дела. - Не знаю, куда мне это все, но хорошо. - Понимаю, - Марика кладет подбородок на сложенные руки, глядит на него в упор. - Тебе нравится, но ты не знаешь, что потом делать. Боишься стать каким-нибудь средней руки нотариусом, подписывать завещания, а потом воткнуть клиенту ручку в глаз потому, что тебе стало скучно. - Предположим. - Следуй принципу Парето. - Что? - Двадцать процентов правильно вложенного времени приносят восемьдесят процентов результата. Нужно только найти нужные двадцать. Ты не хочешь и не можешь бесконечно искать себя, соответственно, тебе нужна такая область, в которой именно ты что-то сможешь добиться. Можно, конечно, в следаки… - Нет. - отрезает Олег. От Грома наслышался. Да и мудака Вопросова навидался, даром что тот после сессии второго триместра перевелся в Академию МВД. Марика коротко кивает: принято. - Арбитраж и прочее не подойдет - помрешь со скуки. В корпоративку я бы не советовала - у тебя специфическая биография. Конституционное право к нам вообще не завезли. Адвокатом ты, подозреваю, озвереешь, с их ноль процентов ноль оправдательных. В правозащитники типа ОВД-инфо не вздумай лезть, пожалуйста. Тебя сожрут мгновенно, и тебя, и Сергея. - Марика снимает очки, покачивает золотой дужкой, и Олег понимает - она устала. Устала, и под накрашенными глазами темные пятна. - А где усилия в самом деле могут оправдать себя, так это среди несовершеннолетних. Если контингент из провинциальных детдомов и заводских поселков не будет попадать в колонии в таком количестве, мы не будем получать столько рецидивистов. При этом ты, конечно, можешь сам бегать адвокатом, но, во-первых, не набегаешься, во-вторых, по-настоящему это нужно в провинции, не в столицах. Мы как-то ругались с Разумовским на эту тему. Что если он хочет помогать сироткам, то не “Радугу” бы свою бесконечно ремонтировал, а создал бы фонд юридической поддержки несовершеннолетних в группе риска. Он мне тогда устроил истерику, что ему некогда с этим разбираться, у него нет людей, он не знает, где их искать и прочее. А если этим займешься ты… Олег смотрит на нее во все глаза. Он почему-то думал, что она рассмеется над ним, отбреет холодноватой восточной улыбкой – а она в деталях придумывала ему карьеру. - Суладзе, я вообще-то на первом курсе еще. - Ты капитан спецназа на первом курсе, - Марика опять закатывает глаза. - Ты хорошо представляешь себе этих ребят. Твои армейски-полицейские связи пригодятся, раз придется общаться и с участковыми, и с начальниками колоний. Да и для властей, думаю, будешь гораздо более приемлемой фигурой, чем какая-нибудь дама-психолог из хорошей семьи и с протестным фейсбуком. И ты две сессии ты уже пережил, так что с мозгами у тебя лучше, чем ты сам думаешь. У Олега пересыхает в горле. - Я сам лет в пятнадцать чуть не загремел в колонию, - с чего-то признается он. - Только из-за Серого туда и не попал. Где-то он мне разъяснял, что разводилово и мне не надо туда лезть. Где-то… В пятнадцать лет Олег не попал в колонию для несовершеннолетних, потому что трясся над тем, чтобы Сережа не попал в ПНИ. На драки времени не осталось. Он тогда много дрался. Не то что ему прямо хотелось кому-то давать в морду, потом опять к директору слушать нотации, потом сидеть в исправительной, потом еще Серого успокаивать: ну Серый, ну все нормально-то. Просто бесило вообще всё вокруг. Еще и пришло то извещение о смерти Ирины Ивановны Волковой в больнице общей колонии г. Вышний Волочёк, и к Олегу цеплялись вообще все кому не лень. Палате стало ясно, чего он такой бешеный - а чё, наследственность, мамаша батю пришила. Воспиталки вздыхали, за малейший продолб пророчили кривую дорожку: “ах, будет счастьем, если мальчик хоть в армию попадет”. Серый его удерживал - “будь выше, не обращай внимания”. Олег терпел-терпел, а потом как кирпич падал на голову – ну и все, пиши пропало. И когда в школе тот патлатый мудак из домашних помянул Олегову дурную наследственность - Олег его, конечно, разукрасил, а мамочка потащила сыночку в больницу и накатала жалобу. Так бы Олег и загремел, если бы не Сережа. Сережа тогда развернул за него целую войну. Таскался с ним к директору и участковому, целое письмо составил о том, как Олег жалеет и как он больше не будет, заставил Олега подписать - и подкараулил потерпевшую мамочку, отдал ей с рассказом об их тяжкой жизни. Незнамо как убедил - заявление она забрала. Олегу и круто было, и стремно, что Сережа так за него горой. - Ну, Серый, в самом деле – не пропаду. - Я пропаду, - Сережа тогда весь посерел, глянул на него затравленно. Потом от Олега не отлипал - пожалуйста, пожалуйста, давай без этого, обещай. Олег обещал, конечно. А потом в столовке за завтраком Гамаш опять к нему прицепился, что-то про жениха и невесту, и Сережа вцепился ему в руку - Олег, пожалуйста, не надо! - и тут уж пошли подъёбки про задний привод и кто снизу. Олег сцепил зубы, проверил в кармане припасенный боксерский бинт - замотать костяшки, чтобы не сразу спалили. В столовке он, конечно, был не дурак драться. А за гаражами - вполне. Сережа глядел за его приготовлениями запавшими глазами. Губы дрожали, как у девчонки. Понял, конечно. Олег отвернулся и не сразу понял, что за хрень – а это Сережа с воем бросился на Гамаша со столовским ножом. Олег кинулся ему наперерез, они покатились по полу под ругань соседей, опрокинули стол. Сережа отбивался как не в себе, пропорол ему руку, все дергался двинуть по яйцам, когда Олег наконец прижал его к полу и выбил из тощей руки тупой нож. - Серый, блять!? - Ты хотел ему вмазать, - у Сережи лицо было перекошено, дергалось все, губа разбита, и голос низкий, хриплый, не его. - Я вмазал! Сережу утащили разбираться, Олега - к медсестре. Олег сказал, конечно, что на нож напоролся случайно. Он знал про Сережины странности, про пожар и каникулы в ПНИ, про глюки и воображаемого друга, он же монстр с крыльями. Но здесь творилась полная хрень. … Полная хрень началась, когда стало понятно: Сережа про нож не помнит. Вообще. Когда увидел Олегову перевязку - даже не заплакал, завыл вполголоса, до крови закусив губу, впился себе в щеки обломанными ногтями. От Олеговой руки на плече дернулся, как от удара. - Олег, я… Прости меня, прости, нет, не прощай, уходи пожалуйста, меня самого нужно прирезать… - и трясся так, что Олег понимал через слово. Олег никуда не собирался идти, но сказал себе, что с Серого глаз не спустит. Следующие пару месяцев были адом. Сережу мотало туда-сюда - как во “Властелине колец”, с липучкой Смиголом и вонючкой Голлумом. Только у Олега день и ночь было это гребаное кино. Днем — пас Сережу, ночью - боялся спать. Сережа ебанько мог дурака Гамаша ножичком полоснуть, или там придушить подушкой. Сережу-прибитого Олег одной ночью вытащил из петли. Ебанько хотел отыграться на всех, кто на него не так посмотрел. Прибитый выл от того, что сам творил и не помнил. “Олег, я не могу так, я не хочу так, я пытался, Олег, останови меня, пожалуйста”. - Прирезать тебя, что ли?! - тогда, на чердаке, Олег сорвался, наорал на него. - Сам справляйся! То есть, блин, не в этом смысле! После этого Сережа-прибитый в самом деле пытался справляться сам - от Олеговых рук он по-прежнему дергался. Будь его воля - вообще не вылезал бы из кровати, где в выходные мог пролежать сутки или двое, вцепившись себе в колени и не меняя одежды. Будто внутри него жил Чужой и прогрызал дорогу наружу, а Сережа его не пускал. Олег ему что говорил - нужно было три раза сказать, Сережа не слышал. В столовку еще как-то таскался за ним, хотя и не ел там нихрена, так и застывал с опущенной в суп ложкой. На уроках тоже как-то сидел. А вот в душ - уже нет. Когда Олег попытался его вытащить - в дверях раздевалки развернулся, ушел на свою кровать и накрылся с головой одеялом. Не мог же Олег его насильно туда тащить на глазах у всей палаты. Палата и так изгалялась. И Олег не мог никому вмазать, потому что еще один привод - и в колонию, а сейчас он этого позволить себе не мог. Хуже всего, что воспиталки заметили – через неделю без душа от Сережи стало вонять. Олег не знал, что делать. Вообще. У Сережи совсем съехала крыша. Его увезут в ПНИ и с концами. Олег пойдет кого-нибудь бить и уедет в колонию. Все. Однажды ночью Олег за руку потащил его в душ. Шваброй заклинил дверь, чтобы никто не вошел. Выключил свет, чтоб не палиться, не сразу привык к темноте - тускло светил фонарь сквозь замазанное белой краской окно. Начал выпутывать Серого из одежды, как куклу. Подумал, что будет, если Сережа сейчас заорет, но тот не сопротивлялся. Стек по кафельной стене, свернулся в клубок, уткнул голову в руки. Олег поднял его, открыл чуть теплую воду, намылил волосы. Сережа не орал, но был как зомби. Вода была темная, стекала по плечам, Сережа блестел глазами, и Олег подумал, что один с этим безумием, и никогда, никогда из этого не выплывет, стечет в ржавый сток этой темной водой. - Плохо было? - вдруг спросила Марика, и Олег не сразу понял, где он и что он. Он не знал, что она увидела на его лице. - Бывало лучше. - признал он и отвернулся. - Вот только, Суладзе, у твоего плана очень низкий КПД. Адвокат - это прекрасно, но там в половине случаев врача нужно, голову лечить. Ну и вытащит твой адвокат этого мазурика - ага, в семью, где батя пьет и бьет, в школу, где за каждый промах пророчат колонию, в городишко, где работы нет и способов заработать нет, только кошельки срезать, или как сейчас, на закладках. Угадай, через сколько дней опять попадется? Олег понял, что опять начал орать - вон, официант обернулся, - но Марика сияла, как лампочка. - Воот, Волков, комплексный подход! Есть же фонды с благородными начинаниями типа психологов-менторов-репетиторов, но у них никогда не хватает денег, которые можно было бы выбить из государства, но для этого нужен юрист. Тебе будет где развернуться. Я прямо вижу, как ты входишь в какую-нибудь администрацию в своей парадной форме, с орденами… Волков, у тебя есть орден какой-нибудь? - Есть, - буркнул Олег. - Мужества. Тогда никакого мужества у него не осталось. Не осталось вообще ничего. Он завыл тогда, уткнулся к Серому в плечи, начал плакать – больше не мог вообще. И Сережа очнулся тогда – ему всегда легчало от обнимашек – вперился в него голубыми, даже где-то осмысленными глазами. Мокрые пряди липли к лицу. - Волчок, ты что? - Ты провонял весь, - шмыгнул носом Олег. - Серый, вот какого ты неделю в душ не лез? Тогда они как-то выпутались из этого и больше не говорили об этом. В конце концов, Олег в колонию не попал, и Сережа в психушку не уехал. Тогда - нет. А через тринадцать лет - да. Олег почему-то очень ярко представляет, как он, взрослый, входит в эту голую душевую, где он-пятнадцати лет под холодной водой кусает себе руку до крови, вцепившись в Сережу с отъезжающей крышей. И говорит… он много что мог бы сказать. Найти Сереже хорошего врача. Дать Олегу-мелкому возможность прорыдаться. Объяснить, что есть больше выборов, чем выбор между колонией, армией или тупкой охранника в магазине. Он так живо это представляет, что не сразу может проморгаться и увидеть Марику перед собой. У Марики на лице странное выражение, слишком мягкое для нее, слишком грустное. Марика что-то печатает в телефоне одной рукой, но больше глядит на него. - Подруга спрашивает, где я и с кем. Можно селфи? Олег подставляется под селфи. Марика зависает в телефоне, прыскает, показывает ему экран девичьего чата. “ Маричка с кем ты там дорогуша?” В ответ - их селфи: он весь такой в черном, она в шелке и леопарде, платиновые кудри по плечам. “Почему все нормальные мужики либо заняты, либо геи?” (плак плак) Марика ставит два смайлика - обнимашки и слезы. - Волков, только не подавай на меня в суд за харассмент. Хотя в нашем УК этой статьи нет… Олег смеется наконец. *** Поздним вечером они идут куда-то по набережной. У Марики кудри растрепались, светлое пальто нараспашку - апрельским вечером ветер влажный, морской, но уже не морозный. Они идут по набережной куда-то в сторону моря, на темной Неве давно сошел лед, огни блестят, тенью скользит какая-то баржа. Олег тихо смеется про себя - он как пьяный, хотя дело не в одном бокале дорогого прохладного белого, и не в том дело, что они с Марикой на узком тротуаре то и дело сталкиваются локтями. - Нужно очень аккуратно с финансированием, чтобы не попасть под иноагентов, но с такой тематикой - если подашь еще в каком-нибудь державном соусе - думаю, по крайней мере половину сможешь закрыть через государственные гранты. Это довольно специфическая тема, но я знаю одну девочку, хотя, впрочем, на уровне заявки я и сама смогу проверить… Да, капитан Волков, придется мне тебя вести, пока не получишь лицензию. - Что, Суладзе, уже ищешь новое место работы? - Олег никак не может подстроиться под ее шутки, но тут, кажется, попадает в цель: Марика фыркает и легко пихает его локтем. - Pro bono, Волков, слышал такое? Все равно ты не сможешь меня себе позволить на полную ставку. - Мне просто кажется, что тебе самой хочется таким рулить. Ты же все так продумала. Марика молчит, и Олег оглядывается на нее и не знает, какие именно у нее в глазах пляшут тени, да и не видно ничего в темноте. - Как ты угадал? Но знаешь, я довольно рано решила для себя, что хочу иметь в жизни хоть сколько-то денег. А у тебя с этим сейчас явно меньше проблем. Олег молчит. - Что, происходит сражение с токсичной маскулинностью? - Марика опять задевает его локтем. Олег молчит. Высокий Марикин голос зудит в голове. Лет пять назад он взбесился бы от таких намеков. А сейчас - нет. С тех пор, как вернулся в Питер - Олег довольно много занимался Сережей и его делами. И, да, жил на его деньги. Да, ему не хотелось бы, чтобы это продолжалось вечно. Но дело не в этом. Не это, ох, не это его задело в речах красивой и злой Марики. - Суладзе, ты человек прагматичный, - говорит Олег возможно легче, уходит на полшага вперед, чтобы не видеть ее лица. - Ты привыкла просчитывать репутационные риски. Что же с нами связалась, а? - Олег, дорогу нужно перейти! - Марика чуть не кричит сквозь шум машин, и Олег видит наконец - тротуар перед ними перекрыт, асфальт разворочен ради очередной перекладки плитки. Машины летят по набережной сплошным потоком, обдавая их мелкой пылью. Марика рвется перебежать, шагает на проезжую часть, отпрыгивает обратно. - Нам дорогу нужно перейти, тут светофор незнамо где! Олег подходит к ней, берет под локоть, отводит подальше от края. Лицо в свете проезжающих фар вспыхивает жёлтым, проваливается в черноту. - Суладзе, ты слышала, что я спросил. - Волков, из тебя выйдет хороший юрист - не доверяешь на слово. - А из тебя юрист первоклассный - вообще не отвечаешь на вопрос. Марика отворачивается, передергивает плечами. В желтом свете фар мелькает и пропадает ее профиль, остроскулый, горбоносый, грузинский. - Мы спорили об этом… не знаю сколько времени. Месяц точно. Потом я сказала всем, что у нас недостаточно информации, и пользуясь служебным положением, поехала к Сергееву психиатру выяснить побольше. - До нашей встречи? - Разумеется, до. - Ну как, проверила?! - орет Олег, хватает ее за руку, ярость стучит в висках, смазывает зрение. - Боялась, он тебя прикончит? Или я?! …. - Волков, руку мою отпустил. - говорит Марика почти беззвучно. Олег видит, как шевелятся ее губы, как высвечиваются глаза в свете проезжающих фар. Марика дергается. Слабо дергается, не вырваться ни за что. Олег будто видит себя со стороны. Они вдвоем на пустынной набережной, слева - черная вода, справа - поток машин, впереди - забор и столбцы развороченной плитки. И он навис над ней, и руку ей заломил. Олег отпускает ее так резко, что Марика покачивается, делая шаг назад. Отступает на шаг, садится на поребрик, растирая запястье. Олег неловко садится в шаге от нее. Снимает шапку, чтоб на нее села и не пачкала свое светлое кашемировое пальто – и так и застывает с шапкой в руках. Он не уверен, что Марика сейчас от него что-то примет. - Марика, прости. Я… я, наверно, напугал тебя. Марика пожимает плечами, сжимает и разжимает пальцы. Синяки, наверно, останутся. - Я боюсь, но не этого. Мои риски вполне обозримые. А чего боишься ты, Волков? - Что? - А то, - теперь она оборачивается к нему. - А то, Волков, что эта ситуация напрягла тебя настолько, что ты во мне заподозрил угрозу. Хотя я, вообще говоря, здесь. И с тобой. То есть я понимаю, что с Сергеем ты не можешь поговорить, а до своего врача явно не донес. Давай поговорим о рисках, Волков. Чего ты боишься в сложившейся ситуации? - А сама не знаешь? - Волков, давай уже полный список. - Я читал довольно много дел с психиатрией, - тихо говорит Олег и надеется, что Марика его не расслышит за шумом трассы. Пыль летит в лицо. - Большая часть избежавших приговора по невменяемости так и остается на принудке со своей шизофренией. А кто выходит по ремиссии - чаще всего обрывает все связи, уезжает в другую область, иногда даже имя меняет… И - довольно часто - садится с новым убийством через год или два. Потому что таблеток больше не пьет, и голоса в голове опять говорят прирезать кого-нибудь. - Ты этого боишься? - спрашивает Марика отстраненно, как судья. Странно. Это для себя она должна была прояснить в первую очередь. - Нет, - выдыхает Олег. - Не этого. Он много раз говорил с Камчатовым, он столько лет уже каждый день видит Сережу. Он знает - конкретно это вряд ли повторится. “Исключительные состояния, такие как патологический аффект, являются кратковременным расстройством психической деятельности с утратой способности осознавать свои действия и руководить ими. Характерный общий признак - внезапное начало и окончание, полная или частичная амнезия, разрушительный характер общественно опасных действий и ничтожно малая вероятность повторения аффекта”, всплывает в голове методичка по судебно-психиатрической экспертизе. - Они остаются на принудке, или выходят – и исчезают из новостей. Не придумывают генерализованный искусственный интеллект. Не печатаются в научных журналах. Не заключают сделки с Долиной. - Он же не может пока заключать сделки, - Марика немного наигранно поднимает брови. Олег благодарен за попытку передышки - но дело не в этом. “Поскольку налицо тяжкое общественно опасное деяние, естественное стремление родственников потерпевшего и общества к сатисфакции остаётся неудовлетворённым, что вызывает определённый общественный резонанс”. - Представь, он выйдет наконец. Вновь окажется в новостях. Представь - те, кто от Чумного пострадал. Родственники тех убитых упырей, в конце концов. Последователи, которым кажется, что Серый предал такую горячую идею. Журналисты. ФСБ. Наше дорогое государство, которое может упечь без повода, а здесь, если что - поводов предостаточно. Даже без арестов - надавить на его Камчатова или сменить врача, и здравствуй, возвращение на принудку. Олег замолкает, сжимает губы. Сидеть холодно, но он весь как заморожен. У Марики клубами пар изо рта. Кажется, сегодня все же будут заморозки. - Это реалистичные сценарии, - кивает Марика и застывает опять, обхватив руками колени - будто ждет продолжения. - Как оно будет, Суладзе? - спрашивает Олег. Звучит беспомощно, но он в самом деле не знает, что делать. - Как оно будет все… для нас. Для него. - Не знаю, Волков. - Олег не слышит, скорей читает по губам - так тихо она говорит, и лицо в свете фар желтой маской. - Не имею никакого понятия. Светлое пальто загораживает дорогу. Марика встает, покачнувшись на затекших ногах, подходит вплотную к Олегу, протягивает узкую холодную руку - вставай. - Я не знаю, Олег. Ему - нам - тебе… Нам придется создавать прецедент.