Посередине моста

- Вы бы знали, как мне нравится концепция виры, - мрачно говорит Олег, утопая в бумагах в адвокатской конторе Стрельникова. - Как у древних викингов. Убил - заплатил штраф - свободен. - Это если вы не совершили „нидинг“, - поправляет Стрельников профессорским тоном, не отрываясь от ноутбука. - “Злое, постыдное убийство”, убийство спящего, убийство старика, убийство обманом, сожжение дома с его обитателями, то, что мы сейчас бы назвали убийство с особой жестокостью - не искупалось штрафом. Тогда вас объявляли вне закона, и любой первый встречный мог вас убить совершенно безнаказанно. Олегу хочется побиться головой об окно в потеках майского дождя, о стол, заваленный бумагами, о толстенный том „Истории уголовного права от судебника Хаммурапи до наших дней“. - Простите. - Говорит Олег. - Мне просто хочется… скорейшего разрешения ситуации. Стрельников пожимает плечами - мы над этим работаем - и протягивает ему новую версию распечатки. - Вы успели просмотреть? На ста с лишних страницах - проект договора о компенсации морального вреда и мирового соглашения с гражданкой Исаевой Н.А., в замужестве Норфолк. Дочерью небезызвестной банкирши Исаевой. - Там очень подробно о том, что, принимая компенсацию, гражданка Исаева отказывается от судебных претензий к Серому - так? Мне бы хотелось туда добавить - но я не знаю, как сформулировать - что-нибудь об общении с прессой. Стрельников раздумывает, барабанит пальцами по дизайнерскому столу какого-то особого дерева. - Мы не можем запретить потерпевшей давать интервью об обстоятельствах смерти ее матери. То есть можем, но подобное условие будет иметь очень шаткую правовую базу и нести репутационные риски. Но мы могли бы рекомендовать госпоже Исаевой определенные формулировки касательно ее соглашения с Сергеем Викторовичем… Стрельников, не поднимая головы, делает поправки в договоре, и Олег хмыкает с уважением: кремень мужик. Кроме Сережиных дел и учебы Олег, кажется, каждый свободный час проводит со Стрельниковым. Готовит договора и иски, черной тенью ходит за ним в суд, к клиентам, на вечерние неформальные встречи с таким-то судьей или таким-то главой очередной коллегии - в мир хорошо одетых и следящих за словами людей, которые привыкли решать проблемы исключительно легальными способами. Очередная Сережина идея: если первый Олегов опыт высшего образования закончился не очень, то второй должен быть на все сто. - Олег Давидович. - Стрельников поднимается с места, забирает у секретарши новый вариант соглашения, кивает Олегу: поехали. Такси бизнес-класса уже ждет у дверей. Невский течет мимо по мокрым стеклам, Стрельников углубляется в договор, выдает Олегу распечатку - еще раз пройти все детали. Сережа хочет исправить хоть что-то из того, что натворила его тень. Олегу кажется, что исправлять нужно не там. Все убитые были упыри, и небедные упыри: сойдет с них. Но деньги – Сережины, и кошмары – тоже его, и наблюдение у психиатра, и больничка и невменяемость - тоже, и поэтому Олег и Стрельников едут сейчас в Рэдиссон на встречу с гражданкой Исаевой, в замужестве Норфолк, в настоящее время проживающей в Лондоне, везут на подписание мировое соглашение и договор о компенсации морального ущерба за сожжение ее матери, Исаевой О.И., Разумовским С.В. в прямом эфире соцсети Vmeste. Исаева-младшая уже ждет их в одной из безлико-роскошных переговорных отеля. Олег видит ее в первый раз - до этого общались через адвоката. Тоже блондинка, как и мать, холодные глаза, неяркий макияж, все очень скромно на вид, очень дорого. Исаева знакомится с соглашением, кратко усмехается измененным местам, быстро подписывает. - Если у вас есть дальнейшие вопросы… Исаева-младшая встает, берет с кресла светлое пальто, выкатывает чёрный чемодан ручной клади. - Благодарю. - Если у вас появятся вопросы, вы всегда можете обратиться ко мне или к другому законному представителю господина Разумовского. - Стрельников заканчивает фразу с легким нажимом. - Это вряд ли предложение, если это в условиях, не так ли? - спрашивает Исаева холодно, и Олег не сразу может понять, переводит ее на английский - It is less of an offer if it is stated in the terms, isn’t it? - и только тогда понимает. Она с английского на русский переводит. - Вам не следует волноваться. У меня нет ни времени, ни желания заниматься исками или чем-то подобным. Мои дела в этой стране закончены. - Понимаю, бормочет Олег, и понимает, что сказал вслух, и понимает, что зря. Он здесь как помощник Стрельникова. А Стрельников - адвокат убийцы ее матери. - Нет, не понимаете. - На лице Исаевой-младшей, отполированном пластическими операциями, не отражается ничего; в серо-голубых глазах мелькает и пропадает усмешка. - Если судить по историям о начале ее карьеры, то подобный исход был вполне распространенным последствием неудавшейся сделки. Она так бы и сказала: профессиональный риск. В других выражениях, разумеется. Олег аж отступает от нее на шаг. Исаева только пожимает плечами. - Чему вы удивляетесь, господин Волков? Моя мать отправила меня в пансион Бенендем в мои девять лет. Чтобы, цитата, „ты всех этих бандитов здесь не видела и такой не стала“. В конечном счете, я делаю то, что она хотела, не так ли? Как и вы делаете все, что захочет ваш Разумовский, am I not right? И уходит на свой бизнес-джет, цокая невысокими каблуками, в свой Лондон, к мужу-британцу и светловолосым британским детишкам, с суммой, которую семейству Норфолк до конца жизни хватит на все их дома и усадьбы, и ровно на тот миг, пока Исаева-младшая не скрывается за дверью Рэдиссона, Олегу становится жалко Исаеву-старшую. Не за ее жизнь, девахи из забытой станицы, модели „мисс Россия“ и содержанки, хозяйки массажных салонов, розничных магазинов, женских журналов, ломбардов, микрокредитовых агентств и в конце концов банка; не за вполне заслуженную смерть, расплату за отнятые у тысяч вкладчиков последние сбережения - а вот за то, что как любая мать хотела дочери другой жизни и слишком хорошо преуспела в том. Стрельников собирает бумаги, мнет переносицу под дужкой очков. Потом глядит на него с неожиданной мягкостью – не похоже, чтобы поздравить с успехом дела. - С Гречкиным это не пройдет. О Господи. А то Олег не знает, что с Гречкиным это не пройдет. Сережа хочет “исправить то, что можно исправить”. С наследницей Исаевой договорились. Наследники Бехтиева уже пятый год как в безобразном разбирательстве за его миллионы, где помимо судебных тяжб уже было три перестрелки, два поджога, четыре доноса в налоговую и один - в ФСБ. У Зильченко прямых наследников не осталось, а весь их порушенный бизнес - свалку Сережа успел выкупить - быстро прибрал к рукам какой-то мутный двоюродный племянник из Краснодара. Олег раскопал немного на этого мужика, а Стрельников написал бумагу его юристам, что-де при заявлении со стороны истца сторона ответчика в первую очередь должна будет проверить законность наследования истца, а в интересах истца не привлекать внимания к этой истории. И даже Сережа признал, что расчистка свалки Зильченко будет наилучшим вложением денег, и придется ему обойтись без желания уладить дело миром. А Гречкин-старший… Гречкин был проблемой. Всеволод Евгеньевич Гречкин, прокурор и полковник в отставке, по жене совладелец миллионного бизнеса на госконтрактах, на старых фото молодцеватый и жесткий, на гражданке расплывшийся вширь, после смерти своего мудака-сынули на камеру говорил, что мерзавца Чумного из-под земли найдет и туда же зароет. Обещал даже помощь родной полиции - Гром плевался, когда вспоминал. - Ты только денег ему не предлагай, Серег, - говорит Гром. - Все же единственный сын, хотя и мудак. За смерть вполне платят деньгами, думает Олег. И кровью платят. Может, годами в жизни в тюрьме. Слова не решают ничего, да и что тут скажешь. “Сожалею о его смерти, ваш сын был прекрасный человек”? Так мудак был ваш сын, мудак и мразь, привыкшая к собственной безнаказанности. И если б вы не отмазали его от тюрьмы, то жив бы остался, кстати. Деньги, или жизнь, или годы тюрьмы. Другой валюты и нет, не придумали. Но Сережу суд признал невменяемым для тюрьмы. Деньги вопрос не решат. А прочее… Сережа и сам себя хотел бы отправить на тот свет. Не нужно, чтобы кто-то еще помогал. *** - Итак, вам отрубили голову, - подводит итог Камчатов. - И вы проснулись. - Ну да, – говорит Олег. Фотографии в знакомом кабинете психиатра теперь другие, не виды города, а какие-то горы в тумане, и опять, как в том сне, Олег видит этот низкий зеленый туман, эту кавказскую морось, скрывшую мокрые горы, старинные башни у родового кладбища, редкие коробки современных домов. Розовый дом сожжен, серый - разворочен взрывом, и из провалов дверей, из обгоревших глазниц окон выходят тени, встают по обе стороны, ждут конца кровной мести. Он в саване, как полагается по обычаю, темными глазами его буравят его мертвецы - нет, не духи, их лиц он не запоминал и о них не жалел, а те, кто имеет право. Те, кто должен жить, а из-за него погиб. Алтай, погибший под Сунжей, Сибирь, погибший в чертовой Сагапше, Лютик и Бес, погибшие без прикрытия при втором штурме Пальмиры, тот настороженный врач из гражданских, которого Олег с матом вытащил к раненым и только подвел под огонь, вторая жена террориста Царнаева – сказала им о взрывчатке на цокольном этаже, а сама не успела сбежать… Белая хламида путается в ногах, у обгоревших дверей стоят еще мертвецы, его родители как привратники по обе стороны двери, и оба смотрят сквозь него, и Олег не знает, кто будет его судьей, и поднимает голову - - Муртаза Хаджиев заносит над ним меч, черные волосы липнут ко лбу, на заросших щетиной впалых щеках скалится улыбка. Муртаза-Избранный, ставший ему побратимом, попавшийся из-за его ошибки, заносит меч, говорит: “Работайте, братья” - - как сказал за миг перед тем, как ему на камеру отрубили голову. ….Другой на камчатовской картинке туман. Совсем другой. Олег так увлечен сравнением туманов, что не сразу слышит, что ему говорит мозгоправ, негромко, настойчиво: - Вы говорите, что после кошмара почувствовали облегчение. Когда вы рассказали об этом Сергею, он сказал, что он так тоже в общем не прочь. - Ну да, – говорит Олег, и что-то мелькает у Камчатова в лице, и Олег пускается в объяснения: - Андрей Кириллыч, вы не думайте, что у меня какие-то… самоубийственные намерения. Просто… вы видели, как выглядит конец кровной мести? Сначала, конечно, старейшины, уважаемые люди, встречаются с двумя семьями, мирят. Потом семья убийцы едет к семье убитого. Отец, мать, ну и этот молодой баран, в таких делах они все молодые обычно. И он, знаете, саван с собой несет, ну или сразу в саван одет - потому что, получается, старший той семьи как бы имеет право. Ну и Муртаза, он на меня тоже право имел, ну я и… И это Олег на юриста учится. На-ю-рис-та. - Мне иногда хочется съебать опять на контракт, - тихо говорит Олег. - В Липецк там, в Минск, в Саратов. Это “вагнеры” так говорят - Ливия, Сирия, Мозамбик. В “Альфу”-то меня не возьмут уже. Понимаете, вот я хожу на свою учебу, с Марикой как нормальный разговариваю, а иногда вот так думаю, сколько можно притворяться современным человеком, когда мои методы решения проблем – мне убить или меня, и не проще ли смотать туда, где это работает. То есть я вроде ради Серого здесь. Но иногда я думаю - он же ещё больше отбитый. Он тогда меня понял. Что ему тоже очень хочется чего-то в таком духе, чтобы уж либо убили, либо отпустили бы… хотя вот кто отпустит, это вопрос. Татьяна Михайловна все пыталась меня в церковь затащить, так что в этом смысле Страшный суд, конечно, понятная штука… - Олег, - говорит Камчатов очень мягко. - Нет ни какой линии на песке, которая разделяет гражданских и военных, нормальных и ненормальных. То, что вы принимали определенные решения, вовсе не значит, что вы до конца жизни обречены такие же решения принимать. Особенно если вы отслеживаете это в себе и хотите этому противодействовать. То, что вы столкнулись с теми или иными последствиями, вовсе не значит, что вы навсегда будете в плену этих последствий. - Простите, - говорит Олег. - Мне просто хочется быстрого решения. А его, наверно, нет. Камчатов снимает очки, трёт руками глаза. Прядь всегда аккуратной причёски падает на лоб. - Вообще-то это нарушение профессиональной этики. - бормочет Камчатов, пишет на листке две строчки, протягивает ему. Звание, фамилия, телефон. - Я не должен и не могу никак в этом участвовать. Но если будете звонить, можете сказать, что номер получили от меня. Генерал Н. служил вместе с Гречкиным-старшим, выясняет потом Олег. Они оба афганцы. А потом вспоминает, что генерала Н. как-то упоминал Афанасьев - и звонит сначала своему бывшему командиру. И когда Олег звонит генералу Н., то называет два имени. Через месяц их Рендж-Ровер подъезжает к воротам коттеджного посёлка. Мигает камера, никто не выходит, распахиваются серые железные ворота, дома не видно за поворотом мощеной дороги, за частоколом стоящих елей. Серёжа какой-то прозрачный весь, кивает ему, легко выходит из машины. Замирает, запрокинув голову в небо. Быстро идет в проем, и ворота закрываются за ним. Олег выжидает немного, трогается с места, доезжает до поворота, съезжает на обочину ухоженного редкого леска. Телефон молчит. Разумеется. Серёжа вряд ли ещё до дома дошёл. Дома, где отец убитого ждёт в гости убийцу. Ебаное кино, думает Олег. Муртаза будто встаёт за его плечом, так ярко, как никогда после той операции. “Все правильно сделал, брат”. В голове пустота. Что, интересно, он будет делать, если Серёже там голову снесут. Он будет знать, конечно, где и кто, но что ему потом, со стариком кровную месть начинать? Раздаётся звонок - не Серёжа. Олег негнущимся пальцем тыкает ответить. - В этом “Швейцарской деревне” у пруда кабак, - звучит в трубке голос Афанасьева. - Двигай туда. У пруда семьи гуляют с детьми, променад в самом деле как европейский, деревца высажены аккуратно, а плитка в углу просела уже. Новые деньги обстроились, обжились, нянчат внуков, купили себе уже и вкус, и спокойствие. Афанасьев глядит на происходящее с улыбкой. Темные спокойные глаза, мягкая щетина, свитер какой-то, черные штаны, дорогие ботинки. Олег не помнит, чтобы своего командира видел в гражданском – только арафатка вместо шарфа узнаваема. - Я, Волков, давно шофером не работал, - говорит Афанасьев, пряча усмешку в бороде. - Да генерал захотел на твоего Разумовского посмотреть. Ну и лично приглядеть, что там будет. Олег незаметно выдыхает. Если генерал Н., выступивший посредником этой странной встречи, тоже на той даче, то вероятность того, что Серёжа оттуда выйдет, несколько повышается. - Зачем ему это? - спрашивает Олег хрипло. - Ну во-первых, я попросил. - Афанасьев пожимает плечами. - Да друган его, знаешь, не молодеет. Зачем лишнее на душу брать. Ну, за мир? Они чокаются без слов. - Как живешь, капитан? - Я вас в Дамаске видел, - внезапно говорит Олег. - В новостях показывали. Ярко, до мельчайшей детали - под сетчаткой у него, кажется, выжжен этот выпуск новостей - Олег видит конец операции, под голубым небом на въезде в оживающий город - колонну танков песчаной расцветки. Наших, наших танков, то есть, конечно, сирийской армии, но наших, и на одном из танков российский флаг, и его тринадцатая группа там мелькает и исчезает из кадра - без знаков отличия, и лица закрыты, но что Олег, за две секунды не узнает мрачный прищур Афанасьева, и шапочку Сойки-связиста, и горбоносый профиль Кадета. Столько лет он отдал армейке, а вот этого у него не было никогда, и больше уже не случится: в яркий полдень на танковой колонне въезжать в освобожденный город, и чтобы российский флаг, и ветер в лицо. Он был тогда уже в Петербурге, куда рванул, не дождавшись конца операции, где кроме Грома и Юли не знал вообще никого, да и тех - не обязаны, уже один раз помогли - больше напрягать было неловко. Он был в Петербурге, без работы и с миллиардами денег по Сережиному завещанию; Сережа был в Скворцова-Степанова, невменяемый после случившегося, а еще больше - после “клиники” Рубинштейна. Олега к нему не пускали, потому что Олег ему был никто, опеку ему не давали, раз завещание не вступило в силу - весь совет директоров пытался его оспорить. Дежурный врач Олега жалел, в кабинете отпаивал водичкой, обтекаемо говорил, что с опекой будут сложности, ну и вы понимаете, это скорее всего неизлечимо… А по телевизору новости шли, и танковая колонна пылила по свободной от мин дороге в Дамаск. А Олег был в Питере. Ради Сережи, который, может быть, больше никогда и не узнает его. Афанасьев клацнул бокалом о его бокал, выпил. - Есть и на гражданке своя малина. - Есть, - признал Олег. - Только, знаете, долго растет. Афанасьев хохотнул, глянул куда-то в никуда, сквозь пруд и коттеджи, прогулки беззаботных детей и вышколенных нянь. - Так и у нас небыстро. Афанасьев с чего-то заговаривает о своих детях, показывает бесконечные видео: они с сыном в тире, и они с сыном с бородами дедов-Морозов, и дочка-Снегурочка, и сын и дочка с букетами его встречают, съемка дергается, прекращается от объятий. И тикают-тикают часы на запястье, пока телефон не вибрирует кратким Сережиным: “Мы все. Сможешь подъехать?” Олег чувствует, как что-то обмякает внутри. Руки как ватные. Тут пять минут езды, но он не знает, как сядет за руль. - Иди уже, капитан. - Афанасьев только рукой ему машет. - Спасибо, - говорит Олег. - И что самоволку мою прикрыли, и … сейчас вот это за все. - Тридцатого давай уже ко мне на дачу, - командует Афанасьев. - Посидим, выпьем. Зажал ты банкет, капитан. - Спасибо, - говорит Олег. - Я бы давно зазвал ребят, а то я даже за отставку не поставился, но… - Но у тебя дома жена-красавица, - Афанасьев кривит угол рта в улыбке. - Из нас двоих жена скорее я. - говорит Олег, когда молчание уже совсем затягивается. – Я готовлю, он деньги зарабатывает. То есть, он все деньги, какие были, давно заработал уже. - Тогда зови всех, - отрубает Афанасьев свой приказ, хлопает его по плечу. - Что я, твоих шашлыков не знаю. Ренжд-Ровер подъезжает к воротам совершенно неслышно, и осины в редком леске без звука дрожат, и ворота открываются без звука. Белая камера, замерев, уже не смотрит на них. Сережа кивает невидимой охране и выходит из ворот. Воздух у него над головой дрожит и смещается; ельник, и будка охраны, и поворот мощеной дороги дрожат, как в мареве, как в пустыне. Сережа быстро глядит в небо - осины как барабанный гром шелестят, со свистом текут по небу облака - и садится в машину. Железные ворота закрываются. - Вот и я, - просто говорит Сережа. - Спасибо, что ждал меня. Поехали? И они едут, и Олег смотрит, конечно же, на дорогу, и дорога змеится и делает круг, и Олег знает: он не будет спрашивать о том, что было в том доме, где были убийца, отец убитого и генерал Н. - не знает, какие слова и как должны быть сказаны, чтобы сделать то, что не сделаешь деньгами и кровью - знает, что если Сережа никогда об этом не расскажет, то ну и что же, у Олега тоже есть свое - как бесшумно раскрываются железные створки, и Сережа, живой и невесомый, выходит из-за ворот, и воздух над его головой дрожит и плавится, как мираж в пустыне. *** И кажется - все закончилось хорошо, поправили, что возможно поправить. Но если последние четыре с лишним года и научили Олега чему-нибудь, так это тому, что ни один конец - ни плохой, ни хороший - не оказывается окончательным. Все опять начинается с шашлыков. Июньский день, прохладное золотое лето, шалфей цветет, и мята цветет, и Сережа наконец-то выполз в сад, сидит под яблоней, уткнувшись в ноутбук и поводя носом в Олегову сторону. Олег раскладывает стейки на решетке мангала. До встречи с сослуживцами две недели, и ему хочется опробовать мангал. Не то что он волнуется о качестве стейков. На прошлой неделе он был у Афанасьева на даче, со всеми выпил, от всех выслушал, что он своих забыл и как медведь сидит в своей берлоге. Разъяснил наконец, с кем живет и ради кого рванул тогда в Питер. Провел, так сказать, воспитательную работу. И все придут же. И Гром и Дима тоже придут. И Сережа три раза сказал, что, да, он хочет со всеми познакомиться, и, да, он нормально себя чувствует, и “как будто я до этого не в России жил!” С Химиком, конечно, могут быть непонятки. У Химика все всегда пидорасы, от президента и главка до медлительного завхоза и диктора на НТВ. У Афанасьева на даче так же ругался, а потом - “Давыдыч, да я тебя уважаю, я вообще не в том смысле”. Но Химик ладно, а вот еще Кадет и Якут. С ними Олег пил уже в Питере, а после третьей выслушал целый разбор полетов, что вот зря Чумной за собой гопоту звал, да и вообще, что один-то везде лез, ну, помянем мужика - а после пятой от Кадета еще выслушал списочек, к кому Чумной не успел, а надо. Это они еще не знали, с кем Олег живет. И вот тут, конечно, могут быть непонятки. Поэтому хоть с мангалом непоняток быть не должно. Новый мангал хорош, а уголь - не очень, не до конца прогорел. Вместо жара стейки горят, дымятся, воняют горелым мясом в белом дыму; Олег машет рукой, отворачиваясь от вони, пытается перевернуть мясо - да пригорело, пристало к решетке, и уголь горит как дрова - и видит за дымом, как Сережа, уронив ноутбук, скорчился у яблони, сполз на колени. Хватается за шею, другой рукой утирая слезы. На траве - остатки завтрака. Хочет что-то сказать, но горло опять скручивает спазмом. От мангала - столб белого вонючего дыма. Там, кажется, не только мясо горит. Олег пластиковую лопатку забыл - она и плавится. Точно. Чумной и его казни при помощи огнемета. - Ничего, - говорит Олег. - Я ребятам плов приготовлю. У меня плов тоже хороший. И ищет воды, чтобы залить эту муть, но Сережа кашляет за спиной: - Оставь… оставь, пожалуйста. Поднимается, утирая рвоту с губ, глядит на горящий мангал с выражением обреченной, бессильной ненависти. (Так, как иногда глядит на свое собственное отражение). - Не уходи… Пожалуйста. Его трясет. Олег льет ему воды на руки - умыться, потом садится рядом, обнимает каменные плечи. Они сидят в обнимку в июньском саду, со стороны - прям счастливая парочка; на мангале превращаются в головешки стейки дорогой мраморной говядины, красное мясо давно обуглилось до золы, расплавились каплями жира и сгорели белые жилы. И лопатка растеклась вонючим черным куском пластика. Сережа смотрит на это, кажется вовсе не чувствуя руки на плече, провалившись в тогдашние безумные ночи. Так и сидит, хотя мясо давно превратилось в головешки и рассыпалось по решетке золой, и пластик, провоняв, стек вниз, и угли тлели как нужно, уютно, нежарко - до самого вечера тлели, а потом и они прогорели, и солнце из белого стало золотым и малиновым и сизым и ушло за горизонт. Когда первые звезды пошли и подул ветер с залива, Олег тронул его за рукав. - Пойдем в дом. - Пойдем, - говорит Сережа, вряд ли его видя. Долго, напрягая глаза, смотрит на пепелище, уже невидное в темноте. Но если Олег что-то и понял - ничего не заканчивается совсем.