Посередине моста

Они ложатся спать уже после полуночи. Сережа вертит в руках блистер со своими таблетками, проглатывает обычную белую таблетку антидепрессанта, остальное откладывает. Значит, все равно не уснет. - Расскажешь? - спрашивает Олег. Сережа застывает, глядя в никуда, потом резко кивает и гасит свет. Темнота не наступает. В светло-серой июньской ночи только стираются краски. Сережа рядом серой тенью, и голос - старательно-бесцветный: - Ты знаешь, что я до сих пор не очень-то помнил… то, что делал в костюме Чумного Доктора. Точнее сказать, я не помнил ничего. Что-то реконструировал: эти треклятые стримы, видеозаписи от Марго, что-то Гром рассказал, где-то я пытался понять, как я вообще заказал этот костюм… И мне было от этого плохо, я же читал про свое ДРИ: считается неизлечимым, лучший и очень редкий исход - интеграция субличностей. То есть, в моем случае - когда вся память, и осознание, и опыт Чумного стали бы и моими тоже. То есть я был вовсе не уверен, что хочу себе привычки и опыт Чумного – но у меня, знаешь, не было и возможности познакомиться. Но я говорил себе, ладно, я же с Камчатовым смог найти те… триггеры, после которых меня перещелкивало, я знаю, как это ощущается и что с этим примерно делать, то есть, я могу предполагать, что так меня больше не вынесет. Но вот эта часть… оставалась закрытой. До интеграции как до луны. Не помню, что делал, и не помню, откуда это взялось. Я себя-то без провалов помню с тех пор, как мы с тобой в десять лет познакомились. Меня даже Гром уже успокаивал: “Не помнишь - значит, не надо тебе это видеть”. Что с его стороны очень… по-доброму. Он-то сам навидался. Сережа тихо смеется, плечи ходят ходуном. - И я думаю - все, я об этом не думаю, я же принял ответственность, я же сделал, что мог, и ты жаришь стейки, и вонь эта… Мне горло свело, как тогда, но это были чужие руки на моем горле, а не наоборот, как у Зильченко… - Сереж, - прерывает Олег. Хочется провести рукой перед его глазами. - Сможешь рассказать по порядку? Я хочу понять, но ничего не понял пока. За открытым окном шелестят черные ветви яблони, сквозь листья еле виднеется громадная неяркая луна. Качается черный, под старину, фонарь у беседки. На соседней улице шуршит шинами чей-то джип и скрывается за поворотом. Так тихо, что слышно, как шумят волны залива. Вокруг сумеречье и ломкие черные тени, и Олег думает, что больше не услышит ничего. - Он был начальник бригады, - неожиданно заговаривает Сережа. - Я не помню ни имени, ничего - но помню, что он был начальник бригады. Он чуть не каждый раз в красках рассказывал, как всех по струнке строил, а потом завод закрыли - ну и ни бригады, ни начальства. А мы с ней - в соседней комнате. Он нам даже какую-то еду таскал, в помощь мамаше с ребенком. Ну а потом за помощь стал хотеть благодарности. Я даже не знаю, насколько она понимала, что происходит. То есть, понимала, конечно, что больно. Он ей зажимал рот, но все равно было слышно, такое аааа, аааа, ааааа - не очень громко, но долго. Мелкий такой мужик, жилистый. Хотя мне, наверно, повезло, что он был везде мелкий… Сережа тщательно рассматривает потолок, лежит неподвижно, руки сцепив на груди - будто заговорила могильная статуя. - И вот он однажды явился с хлебом, водкой и какими-то консервами, еще тортик вафельный притащил, за столом ее уже начал лапать, а она… В общем, от нее довольно сильно воняло. Ее соседка в общей ванной избила - что эта ненормальная там торчит - ну она с тех пор от ванной шарахалась. И тут он глянул на меня - а я просто по уши жрал этот тортик - и спрашивает: а ты что спасибо не говоришь? ... В первый раз я довольно сильно отбивался. Там в углу был шкаф, советская еще стенка, и я как-то отодвинул этот шкаф и протиснулся в щель, думал, он меня не достанет. Но он меня достал. Было дико больно, мне казалось, что я умру прямо там, кажется, я вырубился потом. Он меня потом одеялком накрыл. Типа - ну ему хотелось кому-то присунуть, он и присунул, все равно, кому, с чего бы не накрыть одеялком? И когда он в следующий раз явился и расстегнул штаны - я глотал и молчал. Не так же больно. А потом он застегнул штаны, взял меня за подбородок, огладил своими ручищами по шее - горло, типа, не болит? Вишь, нестрашно, да ты все равно все забудешь. И тут я понял, что на самом деле я умер в первый раз. У нас еще дома была энциклопедия “Что есть что”, у меня было три любимых - про акул, ядерную войну и знаменитые преступления, ну знаешь, с картинками, и я в красках представлял себе первую стадию оцепенения трупа. А ему, наверно понравилось, что я был тихий. Только это был не я. Не-у-меня в трусах все кровит, не-я лицом в его заросли, ну или лицом в подушку, цветочки, знаешь, на наволочке разглядываю. Сережа с усмешкой говорит, жутким бодрым тоном - будто про кого другого травит нестрашную байку. Руки сцеплены на груди, и в серой ночи Олег видит темные круги вокруг ногтей - заусенцы разодрал до крови. Олег аккуратненько берет его руку, втискивает свою ладонь между ногтями и кожей. Обломанные ногти впиваются и в его кожу, будто не чувствуя боли, будто вовсе не разбирая - свое ли тело, чужое ли. - Это продолжалось… Сколько-то продолжалось. Началось осенью, потом снег был… Не помню. И когда у нас отрубили электричество, и она чиркнула спичкой, чтобы свечку зажечь, и попала по занавеске… Я же был в двух шагах. Я мог бы, я не знаю, убежать, позвать соседей - он, когда приходил, нас на ключ запирал, в тот раз не запер. Но он храпел на ее кровати пьяный, а она смотрела с этой шизовой улыбкой, как всегда смотрела и не делала ничего - и я захотел, чтобы он сгорел, я хотел посмотреть, как он сгорит заживо. То есть, не-я. Другой… Другой. Тот, о ком Сережа в детстве говорил шепотом - ворон, черный, монстр. С кем Олег познакомился в чертовы пятнадцать лет и про себя прозвал Сережа-ебанько. Кто, начав трансляцию над трупом, назвал себя Чумной Доктор, объявляя самое садистское из возмездий. - И я - не-я - не стал никого звать, налил этого чертова масла ему на подушку, чтобы точно занялось, и стал смотреть, как шторы горят и огонь все ближе к его роже… А потом, конечно, там задымило все. И упало всем нам троим на головы. Сережа молчит, белое лицо в серой ночи - как лицо мертвеца. Олег разводит сведенные пальцы, обнимает за плечи, кожей прижимаясь к коже, кожей - как никогда - чувствуя бесполезность объятий. Ему так хочется сказать: Прости меня. Прости, я не знал всего этого. И в голове тихий голос: Ты знал ведь. По крайней мере, догадывался. Просто не хотел смотреть. Как Сережа дергается, если кто-то слишком близко подойдет со спины. Как цепенеет и сливается со стенкой, когда физрук в “Радуге” просто проходит мимо. Олег тогда еще хочет спросить, что Сережа стремается - Антон Иваныч хороший ж мужик, после уроков с ними в футбол гоняет, водит их на стадион, Олега вон в хорошую секцию борьбы пристроил, чего тут стрематься-то? А Сережа перестает дышать, когда физрук входит в зал, невысокий, поджарый, жилистый. (Машка Рогожина так же вжимается в стену, когда мимо проходят старшаки или кто-то из компании Левина. Но про Рогожину все знают, что ее с тринадцати лет все кто хошь дерут за гаражами. Когда амбал Левин свистит ей, как собаке - пойдем - Рогожина опускает голову и идет. И сама, говорят, потом раздвигает ноги. Но Рогожина девчонка, а Сережа пацан. Но у Рогожиной нет никого - ее парень сам ее и позвал за гаражи, где уже ждали семеро. А Сережа каждый раз цепенеет - и каждый раз выдирается из состояния зомби, спорит с Антон Иванычем, как со всеми учителями спорит. То есть - нет там ничего, вообще ничего похожего нет). Олег мог бы понять, когда они после “Радуги” переехали в свою первую хрущобу. Мог бы понять - потому что Сережа, безрассудный и жесткий в том, что касалось покорения жизни, в постели был полнейшим бревном. Безотказным, улыбчивым, на все готовым бревном: все твое, делай что угодно, бери что хочешь. Олег и делал, и брал: не сразу дошло. Потом поговорили. Но тогда Олегу так просто было отмахнуться от Сережиных извинений - “да мне нормально, да мне не больно, просто, ну, я не очень секс-бомба” - ну и что, никто из них двоих не секс-бомба, им друг с другом нормально, а остальные пусть лесом идут. В конце концов, Олег сам так уставал тогда, в их первый и единственный общий семестр. Уставал от учебы и взрослой жизни, от необходимости искать работу, считать деньги, продукты по акции покупать, квартплату платить и проверять счетчик, и весь день у него были бесконечные ряды цифр экономического, в которых он не понимал ничего, а потом грузчиком в ночную смену, так что когда домой приходил - головы с подушки не мог поднять, не то что чего другого. В общем, тогда Олег себе уяснил, что Сережа больше по обнимашкам, и закрыл вопрос. И нихрена, в общем, он не понял тогда. Сережа выдыхает, медленно, тихо, глубоко - так выдыхают, чтобы не расплакаться - и Олег понимает, что так и не сказал ничего. Что Сережа ему все это рассказал - все равно что стенке. Прости, хочется сказать Олегу, я не знал и не заметил, как обычно я не заметил ничего. Прости, а ведь это только кирпичик в твоем аду, только фундамент. И ты так говоришь об этом, будто продумал и наизусть выучил этот монолог, а я - Олег говорит: - Я пиздец как тебя люблю, ты знаешь? Каменные плечи под его руками слегка обмякают. - Я думал, куда еще больше, - бормочет Олег, уткнувшись в плечо и стараясь не задеть шеи. - Но нет. Но, блядь, убил бы. Из могилы бы выкопал этого мудака. - Он уже умер, Олег, - говорит Сережа отстраненно, несмело прикасается к его волосам. Это, то есть, Сережа его сейчас утешает. - Он давно умер. Мне норм с этим. Ну, насколько может быть норм. Я не… Было бы норм, если бы ты плакал или был в ярости, думает Олег. Было бы норм, если ты хоть раз позволил себе прокричать, что было с тобой, не переживая о слушателях. Но Олег это ему не говорит. Олегу всегда удавалось отбиться. Так к Олегу вообще никто никогда не лез. - Все равно - убил бы. - Он уже умер, - повторяет Сережа голосом без выражения, садится в кровати, складывает руки поверх одеяла, будто в допросной кладет на стол. Белая домашняя футболка, бледное лицо, приглаженные рыжие волосы на фоне серого изголовья. - Он умер, как и многие другие умерли. Олег, я… Я не хотел так оправдаться, или чтобы ты пожалел меня, или что-то в этом роде. Я потянул за ниточку и вытянул… не только это. Сейчас мне не так интересно, что сделали со мной; другой вопрос, что из этого сделал я. Опять молчит, садится прямо, как на суде перед последним словом. Олегу хочется кого-нибудь убить. Взять Сережу за плечи, потрясти хорошенько и заорать: прекрати, прекрати это все, ты так привык, что миру на тебя похер, сколько можно это оправдывать - - Ты помнишь видео Зильченко? Олег незлым тихим словом ругается про себя. Это видео - одно из всех - он пересматривал на новехоньком смартфоне в ожидании борта, выключив звук и цепляясь за надежду, что вот он прилетит в Петербург, и явится к адвокату, какому-то, самому лучшему - и скажет, тыкая пальцем в экран: посмотрите, это же подстава явная, это же не может быть Серый, потому что… Потому что одному обездвижить и притащить на свалку троих человек (а у Зильченко небось и охрана была) - для этого нужно быть в нехилой такой физической форме, а Сережа был не супермен. И потому что… Потому что Сережа никогда садистом не был. Нет, не так. Сережа никогда садистом не был. Сережа-ебанько, с кем Олег имел несчастье познакомиться в пятнадцать лет, садистом очень даже был, но садистом прицельным. Гамаша рвался придушить подушкой, математичке, занижавшей оценки - насовать в сумку бритвенных лезвий. Олег пас его день и ночь и как-то добился того, что ни один из злодейских планов толком осуществлен не был. Но все же - одного Гамаша, а не всю их палату; одну математичку, а не ее семейство с сестрой и отцом на пенсии! - Ты… все помнишь? - осторожно спрашивает Олег. Сережа глядит на него сквозь него, поворачивая голову на звук. Воспоминание явно реальнее этой светлеющей ночи. - Все. Но это как кино, или стрелялка с закадровым текстом. Я знаю, что там были за эмоции, и сам себе говорю - не мое… … На свалке была такая вонь, не справлялись даже фильтры костюма. И они оба кричали. Зильченко даже сквозь кляп грозил мне всеми мучительными смертями, его жена то предлагала мне денег, то грозилась, что Господь меня покарает, я подумал - серьезно, ты думаешь, что Господь будет на твоей стороне? А пацан молчал. Сколько ему было, тринадцать? Не дышал, когда я взял его за горло для удачного кадра. То ли надеялся, что если он не будет отсвечивать, то его спасут, я не знаю. То ли просто испугался. Еще бы, он вырос среди охраны, у него вряд ли были поводы учиться держать удар… Он замер, и я взял его за горло, и наверно, я мог бы хотя бы это узнать - как меня брали за горло и как мне было тогда. Но я забыл это, а тот я был же благородный мститель, и хотя я-про-себя знал, что этот конкретный пацан ничего плохого пока не сделал, но это же сын тех, от чьей свалки у полгорода рак или астма, вот это подаст нужный сигнал, вот это будет достаточным устрашением… То есть, мне просто хотелось кого-то сжечь. Все равно кого. Ну я поднял огнемет… - Сережа кидается к краю кровати, кашляет рвотным кашлем, хватается за горло. Пытается дышать. Дергается от Олеговой руки, затравленно мотает головой: Нет. Нет. Не трогай меня. Нельзя. Нельзя утешать после такого. Олег так и замирает с простертой рукой. - Это все же не совсем ты был, - говорит Олег. Сережа, зажмурившись, мотает головой, потом поворачивается к нему, все же не давая к себе приблизиться. Светлые глаза блестят в полутьме. - Я. Я. Хотя бы ты сможешь это вынести - я. Тот самый маленький трогательный я - хотя нифига не трогательный, думаю, от меня тогда тоже изрядно воняло - тот самый я, которого несколько месяцев насиловал этот мудак начальник бригады, а мамочка родная сидела в углу в своей шизофрении без лекарств. Тот самый я, который решил, что сгореть с ними обоими будет лучшим решением ситуации. Тот самый я, который не смог с этим ничего сделать, не смог даже сбежать - только затолкать все поглубже и запомнить только то, что я Сережа мальчик хороший домашний, мама-папа-несчастный случай, не пью, не курю, искусство и справедливость, и вообще я сделаю лучше этот ужасный мир. И вот я изображал из себя хорошего, благотворительность, все дела - а на самом деле мне хотелось убивать, и я подготовился и убивал, и получал в процессе удовольствие, - и я обманул себя так успешно и так хорошо все забыл, пока Гром не пришел со своей папочкой… Так говорит, как будто сам прямо сейчас готов подставиться под огнемет. Они были уже здесь, год, и два, и четыре года назад. Будто память, накрывшая его черной волной, с вонью свалки и грохотом пластика, отбросила его назад, в их первые свидания, когда Сережа, уяснивший, что Олег не галлюцинация, умолял Олега добиться ему то ли пожизненного, то ли смертной казни. Олег не выдерживает и обнимает его за плечи - колкие плечи, отталкивающие объятия. - Знаешь, мне кажется, что когда твоя психика не выдержала и раскололась - это было наилучшим из возможных решением в той ситуации. Потому что не может человек одновременно осознать себя ребенком, бессильным отбиться и бессильным спастись; убийцей, следящим за тем, чтобы не спаслась его жертва; мирным человеком, которому нужно со всем этим жить - осознавать это все, делить это все самим с собой и не съехать с катушек. - Может быть, - говорит Сережа с нарастающей яростью. - Только я так не хочу больше. Бояться заснуть и не знать, кем же именно я проснусь. Бояться каждого плохого настроения - а вдруг это первый шаг и я опять упаду до дна? Убегать от себя бесконечно, отрезать у себя то агрессию, то беспомощность - ах, это не я, я же хороший, это Чумной, нет, это слабак и тряпка, нет, это не я, это хрен с горы! Считать себя жертвой, оказаться насильником, а потом опять перещелкнуться, и опять ничего не помнить, и опять…! - Ты забыл еще одного чувака, - говорит Олег. - Который в тринадцать лет отговорил меня от криминальных схем, которые мутили старшаки. Который в пятнадцать вытащил меня из грозившей мне колонии. Который в восемнадцать добился того, чтобы Машке Рогожиной - помнишь ее? - выдали квартиру в Химках в тот же год - потому что ей хотелось сбежать от Левина, пока он сидит. Который Антон Иванычу - помнишь его? - оплатил операцию. Который один, с нуля придумал и поднял “Вместе” и никому не дал ее сожрать. Который уже сейчас придумал генерализованный искусственный интеллект. Который смог выбраться из всего этого не раз и не два - один. - Не один. - тихо говорит Сережа, притягивает его руку к губам, целует костяшки. - Не один. Знаешь, когда мне хочется убиться особо мучительно, я всегда думаю, ты же расстроишься. Олегу все еще хочется кого-нибудь убить, но тут убить даже некого. - Вот ты говоришь - выбрался. Наверно, я идеализирую, что в первый раз было проще. Не было. Объективно я сейчас в большей безопасности. Но тогда я знал про себя - и это давало мне силы - что я всегда, хоть убей меня, буду поступать определенным образом. Я лучше, потому что я действую лучше. Я не могу изменить всего, у меня очень мало шансов - но это вы у меня не отнимете. А теперь… Это как три вектора, Олег - я могу попытаться поступить по-взрослому, я же легально пытался натравить на Зильченко экологическую экспертизу, которая ни к чему не привела, и протесты против свалки тоже ни к чему не привели. И я могу с тем же успехом забраться в домик - ой, я не знаю что делать, это не я, помогите - и я могу отдать свое тело и свое сознание моему… Хайду. То есть – могу пойти убивать, потому что это покажется мне наилучшим решением проблемы. И я это знаю про себя. Но я не знаю, я каждый раз не знаю - какая гарантия, что я-взрослый в нужный момент окажется сильнее? В комнате уже почти светло, и предрассветной дымке в черное и серое возвращается цвет, пусть еще разведенный, неяркий. Темно-рыжие волосы, тускло-бежевые круги засохшей крови вокруг ободранных ногтей. Когда был патрульным на службе, Олег всегда любил это время. Холодно, все затекло и хочется спать, но опять видишь без тепловизора, опять различаешь что-то вокруг, опять можешь ориентироваться на местности. - Сереж, я пятый год общаюсь с этим чуваком. Хайд с тех пор не вылезал. Ты знаешь - теперь точно знаешь - откуда он и какой он. И этого не хочешь. Мне кажется, это достаточная гарантия. - Предыдущий опыт как гарантия будущего? - Сережа растягивает губы в улыбке, смотрит на зелень за окном. В тумане ветви яблони серо-зеленые, не черные. - Я не уверен в том, что здесь работает экстраполяция. Я ни в чем не уверен, понимаешь? За окном орут птицы. Точно. Скоро рассвет. Олег громче говорит, чтобы перекричать их: - Ты сам говорил, что не помнил - потому что не был уверен, что справишься. Но теперь ты вспомнил. Значит, справишься. Сережа по-детски фыркает, машет рукой, протирает глаза. - Ты знаешь, мне Марика говорила что-то похожее. Когда я от нее добился наконец, с чего она посчитала меня договороспособным. Что-то про то, что она будет считать меня договороспособным, пока я веду себя как договороспособный человек. Выполняю обязательства, вовремя выхожу на связь, если что-то не так - говорю тебе. Серьезно, это было ее условием. И если я этот договор нарушаю, то она вправе мне об этом сказать… - Вот, - говорит Олег облегченно. - Меня не слушаешь, хотя бы Марику послушай. Сережа коротко смеется, берет его руку, чертит на ладони то ли зигзаг, то ли спираль. Туда-сюда, туда-сюда и вверх по запястью. Олег никогда не верил в эту хрень вроде линии жизни, но выходит, наверно, похоже. Они сидят так на смятой постели, и птицы за окном орут, и над туманом небо над яблоней уже голубое, и Олег понимает, что он выжат как после спецоперации. Нужно как-то двигаться, что-то делать, что - начать новый день? Лечь спать наконец? О чем-то другом говорить, когда все самое страшное - сказано, и разрушений вроде не случилось, но руки как каменные, и язык не шевелится? У Сережи пиликает будильник. Три тридцать утра. Они оба очень долго смотрят на надрывающийся телефон, как творение инопланетной цивилизации. Потом Сережа тыкает пальцами в экран, трясет головой, обреченно стонет. - Черт… У меня через час встреча с Долиной. Я совсем забыл. Напрочь. - Сереж, - говорит Олег осторожно. - Три тридцать утра. Скажи им, что, не знаю, заболел. - Нет, - говорит Сережа, и лицо его светлеет, как светлеет небо за окном. - Я не заболел. И времени на самом деле достаточно. Олег гонит его в душ - у самого ноги как каменные - и идет на кухню, ставить кофе и что-то делать на завтрак. Через пятьдесят минут Сережа сидит за столом в кабинете - сзади плакаты конструктивистов, сбоку окна в сад - в пиджаке, накинутом на футболку, пятна под глазами замазаны тональником, вторая чашка кофе в руках, проверяет цифры в презентации. - Не уходи, - говорит Сережа. - Просто пять минут подожди меня, ладно? Звенит звонок через два континента, и пока звенит звонок, и проходит соединение, и настраиваются камера и звук, Олег видит то, что раньше не видел никогда, или наяву не видел так быстро. Как из осколков той ночи, и адовых ночей Чумного, и одиноких ночей до того, Сережа собирает себя заново в одно целое. Из испуганного мальчишки, из идеалиста, одного против всего мира, сползшего в кровавого судью, из человека, раздавленного случившимся, в Сережу-какой-он-есть. Косой рассветный луч бьет ему в лицо, оранжево-золотой, несгорающий, несжигающий, он жмурится и поворачивается к свету, моргает вспыхнувшими на солнце ресницами – и принимает звонок. - Добрый вечер, Петер. - Доброе утро, Сергей. - ворчливо отвечают с экрана. - У вас в календаре стоит “доступен” в четыре тридцать утра. Рад вашей мотивации, но вам, кажется, давно не обязательно работать в режиме стартапа. - Я все равно не очень хорошо сплю, - отмахивается Сережа. - А у вас напряженный график. Через два континента фыркают. - Обычно я лекции о здоровом образе жизни читаю уже после подписания договора о партнерстве. Потому как тогда мы оказываемся в одной лодке, и вы нужны мне в хорошей форме. - Петер, пока мы не уплыли в закат… Я должен спросить. Полагаю, вы знаете мою… предысторию. Через два континента ощутимо вздыхают. Олег представляет себе этого Петера – Сережа о нем пару раз говорил. “Один из больших инвесторов Долины. Такой очень сам по себе чел. Республиканец, христианин, „In God we Trust“, ружье и американский флаг, все мы равны, но кто-то работает больше. В тамошней тусовке маргинал, но классный инженер и чутье на деньги. Открытый гей, кстати. С мужем дочку воспитывают.” - Сергей, - недовольно спрашивает с другого конца света республиканец, христианин, гей и гениальный инвестор, - сейчас у закона есть к вам вопросы? - Полагаю, ваши юристы прояснили это еще до нашей встречи, - тихо отвечает Сережа. - Тогда у нас не так много времени. И мы можем либо беседовать о ваших психических травмах, либо перейти наконец к делу. - Тогда к делу, - говорит Сережа. - Вы знакомы с технологией и моими выкладками, и если у вас есть вопросы - - У меня только один вопрос, Сергей. У вас железные яйца - главный недостаток вашего AI подавать как конкурентное преимущество. А то вы не знаете, что для наших магнатов именно данные пользователей - конечный продукт. А вы с порога отказываетесь их собирать. - Петер, я не собираюсь заниматься таргетированной рекламой. - отрезает Сережа, улыбается весело и жестко. Олегу чудится в этой улыбке тень улыбки Хайда. А может, это просто Сережа. Сережа, и не нужно делить его на черное и белое. - Я не собираюсь продавать вам очередную попытку сделать сотый новый Гугл или тысячный Амазон. Я набросал список из двадцати возможных областей применения – проще всего будет вывести на рынок новый голосовой помощник. Знакомый интерфейс, другая технология, принципиально иные возможности. Скажем, для пожилых. Или - с модификацией - для тех, кто в большом стрессе. Напомнить вам принять медикаменты. Выключить плиту. Найти нужную вещь. Вызвать врача, если нужно. А может - позаниматься иностранным языком. Разработать план тренировок. Найти дорогу. И вы знаете, что ничего из этого не записывается, не уходит ни на чьи сервера, и система не будет пытаться продать вам ненужные вам пылесосы. - И вы знаете, что таким образом лишаете себя значительной доли выручки, - звучит с экрана. - Зато получаю возможность масштабировать продукт по всему миру, - парирует Сережа. - В одном Китае двести миллионов стариков. - Гхм…! Вы успели засунуть туда еще и китайский? - Профессор Ли мне очень помог. Еще вот что: у многих просто нет возможности обеспечить себе “умный дом”, новейший смартфон и постоянный доступ к интернету. У моей Марго - обучение на ничтожно малом количестве данных. Интеграция с физической реальностью пользователя - именно его квартиры или дома. Принятие решений, исходя из благополучия и достоинства человека. Для харда нужен недорогой смартфон. С экрана короткий смех. - Вы собираетесь спасти мир, Сергей? - Нет, - усмехается Сережа. - Я просто думаю о том, скольких проблем удалось бы избежать, если бы кто-нибудь вовремя вызвал мне скорую. Впрочем, это одно из двадцати перспективных направлений, но меня интересует ваша оценка окупаемости… Олег тихо выходит, допивает свой кофе. Раннее утро, и солнце, и птички поют, и голова кружится, как будто он космонавт и его крутили всю ночь в центрифуге. Странная штука жизнь - столько вмещается между испорченным шашлыком и рабочим звонком слишком рано с утра. И как-то нужно все уложить в голове, переключиться, а часы все тикают дальше. Олег никогда - ну, кроме боевых условий - не соображал так быстро, как Сережа, не мог так быстро переключаться. Но, наверно, потому, что Сережа с этим годами жил, а Олег… Олег не заметил, в этом все дело. И никого Олег уже не убьет. Олег ищет телефон, пишет Марике что-то незначащее - Суладзе, как дела? - и идет делать себе кофе. Ответит вечером, когда сможет. Турка закипает. Марика отвечает через две с половиной минуты. „Волков, утро доброе“ „у тебя что-то случилось?“ „пять утра“                   „да я норм“ „с твоей принцессой что-то?“                   „все ок. С Долиной разговаривает. Если срастется, нам нужно поскорее закончить эти разборки с ИП на Марго“ „а, Петер прорезался наконец“ „мне Дашка писала“ „ты поэтому так рано?“ Олег не знает, что написать. Может, Сережа уже закрыл вопрос, и не Олегу его открывать. Случилось с Сережей, и давно - а задело его, и сейчас. Странно. Во всех боевых действиях его никакая хрень не задевала. От Марики голосовое сообщение: „Волков, если у тебя что-то случилось, у меня есть полчаса до работы. Давай звони“ Олег улыбается, представляя, как Марика мечется по своей просторной дизайнерской квартире, скользит босиком по паркету в своем шелковом кимоно с птицами, собирает себе свой низкоуглеводный завтрак - еще в халате, но с укладкой. Олег печатает, стирает. Печатает, стирает. Так странно все. Сережа вчера провалился в черную дыру своей памяти - а сегодня разговаривает с Долиной. Олег все на свете продолбал, но вот вернулся со своих боевых действий, с Марикой переписывается в пять утра. Может написать ей, кто ж в пять утра работает. Она ответит - спасибо, мамочка, деньги сами себя не заработают, не все из нас женаты на миллиардах. Да, все еще пойдет к чертям обязательно. Все всегда идет к чертям. Но это можно запомнить: стало лучше, чем было. Что-то вспомнишь, что-то узнаешь, ночь закончится, кто-то позвонит. „Волков, я жду вообще-то“ Олег звонит.