Посередине моста

Потом все идет очень быстро. Петер не хочет работать с представителями. Значит, Сереже нужно право заключать сделки. Возвращение дееспособности происходит гораздо менее зрелищно, чем ее лишение - экспертиза у замотанных тетенек в районной больнице, иск в районный суд, два месяца на оформление документов. Вот и все. И Сережины миллиарды - только Сережины. Юристы Петера требуют ясности в вопросе прав на алгоритм Марго. До соглашения проходит еще полгода. В конце ноября - особый день, солнце светит, ветер гонит листья по промерзшей земле - Сережа застывает перед шкафом, с некоторой оторопью глядя на свой гардероб. Брюки и темно-серый свитер под горло. Нет, джинсы, футболка, пиджак. Нет, джинсы, водолазка, толстовка. Он почти пять лет не выбирался никуда, жил затворником. И вот, пожалуйста - Разумовского С.В. приглашают для подписания соглашения в штаб-квартиру “Вместе”. “Вместе”, которое и так Сереже принадлежит. Стрельников приезжает на такси со своим неизменным портфельчиком: готовы? Готовы, и Олег с Сережей чуть не сталкиваются у двери водителя. - Давай сегодня я поведу? - тихо спрашивает Сережа, но это не вопрос – утверждение. Почти как раньше. Сережа хорошо ведет, без навигатора, будто сама башня притягивает их как магнитом, будто не было пяти лет без руля – и Олегу от этого неуютно на пассажирском сидении. В лабиринте подземной парковки их встречает холеная и спокойная секретарь, проводит к служебному лифту, жмет на кнопку раз, два, десять. Двери не открывается. Секретарь оглядывается на Сережу, приглаживает и без того выпрямленные волосы, тараторит даже как-то по-человечески: - Простите, у нас сегодня просто все лифты барахлят, пройдемте пожалуйста через атриум… Они идут сквозь стеклянный блестящий атриум, полный утренней суеты – Сережа натянул капюшон до носа – заходят в чертов панорамный лифт, и тот тоже сбоит. Ползет мимо кафетерии, где под ветвями рукотворных джунглей программеры толпятся за кофе, ползет мимо спортзала с панорамным видом на город, мимо стеклянных стен опенспейсов – люди за компами поднимают головы, и лифт выше ползет, и застревает на каком-то там этаже. В холле сотрудники собрались, смотрят на них, застывших в стеклянной капсуле лифта. Совсем молодая девчонка – тоже джинсы, тоже толстовка, хвостик и наушники на плечах - делает шаг вперед, поднимает руку в жесте „V“. „V“ как вместе, „V“ как виктория. Она глядит на Сережу, как на восставшего из мертвых. Олег делает шаг - заслонить его - но Сережа сбрасывает капюшон, отвечая ей тем же жестом. Еще руки взлетают в общем приветствии – как в кино, думает Олег – и жмурится от отразившейся во всех стеклах вспышки. Кто-то камеру достал. На них наставлены телефоны, и идут секунды и минуты трансляции. Сергей Разумовский, когда-то бывший Чумным Доктором - больше никогда не желавший бы быть им - вернулся. *** Сама встреча занимает полчаса. Бумаги подписаны, Разумовский С.В. получает права на алгоритм Марго и разработки на его основе. Визуальный образ Марго может использоваться только в экосистеме „Вместе“, но невзрачный и вежливый Рогов, новый исполнительный директор, уже намекает на совместный проект. Марика льдисто-профессиональна, как и полагается юристу противоположной стороны, а под столом пихает Олега ногой: учись, мол. Все без приключений. Приключения их внизу ждут. В атриуме уже целая демонстрация; поодаль толпятся сотрудники, у лифта караулит целая группа активистов, прорвавшихся сквозь охрану. Орет невысокая рыхлая женщина в дутом пальто: - Псих! Вы все убийцы, всех вас кастрировать! Мой сын из-за тебя пятый год сидит! Сережа - как тогда, на той записи - делает шаг вперед, застывает с поднятыми руками. - У вас есть полное право обвинить меня, - говорит он медленно, глядя мимо ее лица, - но по статистике, большинство диагнозов для окружающих не опасны… И это тоже Сережа почти как раньше - то есть без социального интеллекта - и это было бы смешно, но в него бутылка летит, спасибо что пластиковая, и Олег кидается навстречу, хватает Сережу в охапку, и так они бегут вниз к лабиринтам парковки. Олег отпирает машину - сейчас я веду - и, оглянувшись на выезде, видит Марику и Стрельникова, стоящих как на страже. Стрельников с оторопью глядит на Марикину руку в своей руке, но не отпускает ее; Марика машет - уезжайте уже. По лестнице кто-то бежит, и Олег давит на газ – и хорошо еще, что на выезде их никто не подкараулил. Включается радио, что-то про „новости из штаб-квартиры „Вместе“… - Олег вырубает его. Сережа, не моргая, глядит на дорогу – серое лицо в сером капюшоне толстовки. - Поедем домой, Серый. - Пожалуйста… Куда угодно - не домой. Дальше случается очень странный день. Под низким ноябрьским солнцем они мотаются по Петербургу, заезжают на Смоленское кладбище, мимо вечной очереди к часовне Ксении идут в дальний угол к могиле. Сережа несет охапку белых хризантем своей бабушке - единственной, кого он из всей родни считает семейством. Олегу внезапно тоже хочется так – но у него с похорон отца с могилами сложные отношения. Потом едут на стрелку биржи, откуда ноябрьский ветер сдул всех туристов. Олег берет два стаканчика чуть теплого глинтвейна у промерзшей тетушки в палатке – пряный пар остывает, руки леденеют мгновенно. Сережа берет стаканчик не глядя, смотрит на Эрмитаж, на Биржу, на крепость в отсветах заката, на холодную синь Невы, по которой ползут бляшки льда в сторону моря. – Сегодня… та женщина была права. - говорит Сережа, и слова сдувает ветер. – Кто-то в тюрьме из-за меня. Я постараюсь с этим что-то сделать, но… Но я не могу позволить себе убегать бесконечно. Петер придумал мне целый тур по Долине. Это в рамках нашего договора, я это сделаю. И если мы с Роговым начнем совместный проект здесь, то я должен буду давать интервью здесь. И это будет невозможно, если каждый первый вопрос - совершенно закономерный - будет не про искусственный интеллект, а про то, какая гарантия, что я опять не съеду с катушек. - Как ты себе это представляешь - „интервью с маньяком“?! Сережа дергается, как от удара. - Серый, ты знаешь, что условный первый канал сделает из любых твоих слов именно это. Точнее, на условный первый канал тебя и не пустят… - Что ты предлагаешь? - отрубает Сережа. - Мы не можем бегать всю жизнь. То есть, я постараюсь, чтобы тебе не нужно было об этом всем думать – но я не могу. – Пойдем в машину, – говорит Олег. Он заледенел за десять минут на ветру. Он знает, что сделал бы сам - молчал бы и делал свое дело, поговорят и забудут – но что он, в самом деле, понимает в журналистах и продвижении продукта. - Только не домой, - просит Сережа. - Олег… поедем на Петроградку. Я хочу кое-что тебе показать. Потом они стоят в пробке на набережной, потом – в пробке на проспекте, после Карповки сворачивают налево, петляют по переулкам старого фонда и невысоких аккуратных сталинок. Дворник метет листву мимо недешевых машин, мама катает с горки девочку в ярко-розовом комбинезоне. Сережа проводит его в арку, встает перед кремовой кирпичной шестиэтажкой. Олег никогда не был в этом дворе, но узнал его из фильма Юли. Дом, в котором Сергей Разумовский провел первые шесть лет жизни. - Домой? - Она хотела меня отсюда спасти, - тускло улыбается Сережа, поднимая голову к окнам третьего этажа. На третьем этаже на кухне лампа горит, женщина в черной водолазке мешает что-то на плите, за столом трое - семейный ужин. - Знаешь, я плохо помню ее до болезни. Но когда она после похорон бабушки подошла ко мне - она как ожила, Олег, она была такая красивая, она кудри завила себе, как раньше, - она сказала мне собираться, потому что нас преследуют, меня хотят у нее отобрать, но она меня никому не отдаст, мы всегда будем вместе, я вещи твои уже собрала, сынок… Я поверил ей и пошел за ней. Я так обрадовался, что она выздоровела. Олег представляет, как они спускаются во двор – маленький Сережа в весенней куртке и фиолетовом свитере, она в красном берете, рыжие кудри в рыжем меху лисьего плаща, как на единственной виденной им фотографии. Она набрасывает на плечо спортивную сумку, качнувшись на давно не надеванных каблуках, поправляет сыну рюкзак – малыш, нас преследуют, но я тебя не оставлю – и уводит его из дома. Навсегда из своего дома, от хоть каких-то врачей и лекарств, от школы, куда бабушка заранее записала внука – в череду чужих углов, в ту коммуналку в Кронштадте – к насилию, и безумию, и смерти. - Она думала, что спасает меня, понимаешь, - говорит Сережа, запрокинув голову. Почти смеркалось, и дома не видно в сумерках - только окна в чужую жизнь, прямоугольники света в темноте. - И когда Чумной… когда я был Чумным… я тоже думал, что спасаю свой город. Вот это я от нее унаследовал. Хотя хотелось бы хоть чего-то нормального. - Я не знаю, как оно нормально, - тихо говорит Олег. - Я об этом думал как-то. Вот у меня мама отца зарезала. После того, как он ее хотел задушить, да. А до этого она к нему вернулась. А до этого он ее до больницы избил. Ну и меня. А до этого все вообще зашибись было. И вот то ли мне это все отрезать нахрен, что у меня ни отца ни матери, забыли. То ли… - А ты хочешь? - спрашивает Сережа. - А что еще? Это как… я не знаю, гнилую картошку разбирать. Вот это совсем дрянь, а вот эта еще ничего, сожру! Сережа резко выдыхает. Подходит к нему, берет за руки промерзшими руками – как будто они хотят клятву сказать, а не стоят посреди питерского двора, беседуют о том, чего не поправишь. - Хочешь, я поразбираю немного. Как память на внешнем носителе - вдруг тебе когда-нибудь пригодится, - Сережа проводит пальцами по его рукам - вверх-вниз, вверх-вниз, словно успокаивая. - Помнишь, ты рассказывал - он родился в семье ссыльных? Выбился из нищеты, на своем ракетоносце полмира объездил, это при СССР-то. Сам много раз выбирался с такого дна. Мне кажется, он это тебе передал. Помнишь, ты показывал фотки? Он в юности был как кинозвезда. Это тоже твое. Его все уважали, он со всеми умел найти общий язык, всех построить. И это - твое тоже. Обеспечивал всю семью, твоя мама ни дня ни работала, ты рассказывал - сам впрягался во все. - А потом полез ее душить. И она его убила, - горько бросает Олег. Сережа жмурится, кивает - прости - притягивает его ближе. Только руки у него еще холодней, чем Олеговы. - Что-то они тебе дали, - горько говорит Сережа. - Но еще больше забрали. И еще больше проимели сами. Но кое-что было. Твой отец научил тебя драться. Твоя мама - хрупкая, звонкая мама - показала тебе, что ты всегда можешь отбиться. Всегда. Несмотря ни на что. И вот это у тебя никто не сможет отнять. Олег отпускает голову, а когда поднимает - Сережа совсем близко. Олег хочет сказать - а толку? Теткино наследство – что и это нафиг не сдалось, гуляй пожалуйста. Олег хочет перестать себя жалеть. Хочет расцепить руки, зарыться поглубже в Сережины волосы, прижаться лбом ко лбу, поцеловать - здесь и сейчас - эти обветренные губы, не говорить больше ничего, ничего не говорить, пожалуйста. Но они под фонарем в желтом прямоугольнике двора, и вокруг чужая жизнь, и им сейчас меньше всего нужны еще заголовки. - Если ты хочешь поработать памятью на внешнем носителе, то я тоже кое-что для тебя заберу. - говорит Олег возможно легко. - Даже кое-кого. Я беру с собой Чумного. Сережа дергается, но теперь Олег не отпускает его. - Хотя, нет, Чумного ты тоже бери. Сам же сказал, что он хотел тебя спасти. Будем договариваться, чтобы в дальнейшем без жертв и разрушений… Еще раз оглядывается на окна третьего этажа, обнимает Сережу за плечи, уводя со двора: - А я еще вот этого мелкого беру. Из коммуналки. - Он-то… зачем он тебе? Он не смог ничего… - - Ты жив, - наставительно говорит Олег. - Это тоже был ты, и тебе было плохо тогда. Ну, блин, Серый - если у тебя мизинец в кровище, тоже не будешь лечить, потому что палец маленький? - А ты-то? - шелестит у щеки. Но они уже к машине идут, и нужно уже расцепиться, и Олег даже рад, что можно не отвечать. Что тут, в самом деле, ответишь. *** И с тех пор им с Сережей все никак не выходит поговорить. Окончание разбирательства - только возможность начать работу, и Сережа занимается этим на два часовых пояса. Ранним утром и поздней ночью - время Долины; Петер забил Сереже весь календарь встречами с возможными инвесторами, партнерами, университетами и каким-то количеством нобелевских лауреатов. Днем подтягиваются какие-то старые знакомые из МГУ и Сколтеха; кажется, они обижены, что их раньше не позвали, и теперь готовы защищать честь российской науки круглыми сутками. Три раза к Сереже приходят товарищи из уполномоченных органов. Не находят продаж гостайны или взлома секретных баз, до поры до времени оставляют его в покое; какой-то майор треплет Сережу по плечу, бросает что-то про то, что России не помешала бы Нобелевка. Сережа сползает по стеночке. Новости он не читает. Новости, по обоюдному согласию, Олег ему отрубил. Новости читает Олег. В новостях - удивительно! - всплеск интереса к теме Чумного Доктора. Хорошо, что в каждой второй статейке есть передёргивание и фактические неточности. Хорошо, потому что тогда у конторы Стрельникова есть повод направить редакции вежливое письмо об опровержении или снятии материала. С соцсетями сложнее. В соцсетях Чумной опять в тренде. Во Vmeste, скажем, Олег как-то видит таймер: сколько времени до нового убийства? Ютуб подсовывает Олегу тематические видео. Самые популярные – Юлины. То самое, первое, о Громе и задержании. Второе, большое расследование “Разумовский-Чумной Доктор”. И третье, о психиатрической экспертизе. …Олег уже сто раз хотел попросить Юлю убрать хотя бы это третье видео с канала. Но не просил. Ее канал, в конце концов. Ее миллионы просмотров. Смазанное видео допроса из участка: четыре опера, еще в боевом после беспорядков, орут, чтобы признавался и пожизненное за терроризм; Сережа - уже не Чумной, уже Сережа - задыхается, не может сказать ни слова. Он не помнит. - “Я не помню” - известная тактика для преступников, желающих избежать наказания. Но что говорят эксперты? - Юля появляется в кадре, красные волосы - красным пятном, напористый голос ввинчивается в мозг. Вообще Юля ненавидит жанр “скандалы, интриги, расследования”. В этом видео Юля от них не очень отличается. - Юлия Дмитриевна, поймите, ни один симулянт так долго не выдержит, - устало говорит Камчатов, бывший во второй комиссии. - Вы можете притворяться ну день, ну два, потом вас закроют в одиночной палате на ночь. И вы - если вы здоровы - заснете. Но если вы больны, вы заснуть без медикаментов не сможете; на практике это весьма действенный критерий… Еще видео с экспертизы. Еще видео из зала суда. Крупным планом - серое лицо за прутьями решетки, стеклянный взгляд, трясущиеся, искусанные губы. Рядом сидит санитар - чтобы осужденный, он же пациент, не упал и не разбил себе в очередной раз голову. Олег сильно потом добрался до медкарты. За шестьдесят дней двух, одна за другой, экспертиз - четыре попытки самоубийства. И вот это - плюс Чумной с огнеметами - будет всплывать каждый раз поиском на фамилию “Разумовский”. Все это, в некотором смысле, справедливо. И Юля не соврала же нигде. И пришла к выводу, что нет, не подделали экспертизу. Олег не злится на Юлю, которая им - потом - так помогла, и сейчас звонит через день - узнает, как дела. Он Юлю любит. Просто ему неприятно думать о Юле и этих видео в одном предложении. Но когда тот арбитражный клиент Стрельникова, тихвинский бизнесмен с молокозаводом, решает им показать это видео, ну, чтобы разговор оживить во время перерыва на кофе – Олег на него орет. И добивается только того, что Стрельников вежливенько отправляет его домой: “Олег Давидович, готовьтесь пока к вашей сессии. Вести собственные дела - это для адвоката не очень хорошая практика…” А дома Сережа с работой на два часовых пояса. Олег вспоминает, почему тогда - до всего - так непременно хотел раз за разом свалить на контракт. А вот поэтому. … Когда звонит Кадет, Олег очень быстро берет трубку. Во весь экран телефона - хмурая заросшая рожа Кадета в дурацкой камуфляжной панамочке, на заднем плане - желтые коробки тренировочной базы Хмеймим. Кадет кхекает и говорит совсем о другом: - Волк, мы когда пили тогда… Ты ж говорил, что сейчас с малолетками занимаешься. - Не то что прям занимаюсь. Олег с лета иногда помогает Нине с юрфака в ее благотворительном фонде. Не прямо с подростками работать - кто его пустит без лицензии - а так, помочь документы оформить. О получении общежития, о снятии с учета… Странно, что Кадет запомнил. - Волк, тут такое дело… У дочи одноклассник пропал. С мамкой поссорился, из дома сбежал, ну и с концами. Они, конечно, с ума сходят, во „Вместе“ что-то там шерят, но пока без толку. Может, ты знаешь кого? Кого-то, конечно, Олег знает. Но когда разговоры с мамой, Кадетовой дочкой, Громом и Димой и „Лизой Алерт“ не приводят ни к чему, Олег идет на поклон к искусственному интеллекту. Придумал же Сережа свою Марго, чтобы там успела, где люди не успевают. Сережа реагирует очень быстро, как и во всем, что касается работы. Марго может звонить на десять линий одновременно, и ни у кого не возникает к ней вопросов. Через шесть часов - обзвон всех больниц и участков милиции страны России, по удалению от Петербурга - несовершеннолетний Алишер Саидов, ученик 10 класса гимназии № 70, находится в отделении полиции г. Вытегра Вологодской области. Потом туда еще раз звонит тяжелая артиллерия в виде Грома. Гром слушает, и его и без того мрачная физиономия каменеет совсем. С чего-то уточняет у мамы: - Ему шестнадцать есть? - В августе исполнилось, - кивает та. Молодая еще, но совсем уставшая. Черные блестящие волосы под цветастым платком, под глазами темные круги на темной коже, форменный халат медсестры из-под пуховика – так спешила, что не успела переодеться. И на коленях бодрая трехлетка в цветастом комбинезончике. - В общем, гражданка Саидова, - говорит Гром с фальшивой бодростью, - Жив-здоров ваш сын. Рванул к друзьям в город Вытегра – он с ними во „Вместе“ познакомился. Проводил там время. Потом они вроде как поехали на другую квартиру, к друзьям друзей. Там проводили время. Потом пошли домой к его другану, а на ту вторую квартиру была облава. Обнаружили магазин наркотиков, а друган его оказался кладмен. Ну, разносчик. Его взяли с поличным, и вашего сына тоже. У вашего ничего не нашли, но он вроде как протокол подписал, где признается в распространении. А это двести двадцать восьмая статья. - Да он не курит даже. - От волнения у Саидовой акцент совсем сильный. Трехлетка у нее на коленях начинает гукать. - Отец употреблял, так когда отец ушел, он этого не любит… Гром морщится. – Гражданка Саидова, вам бы очень желательно бы его оттуда поскорее забрать, с адвокатом или с кем-то разбирающимся. Через сорок восемь часов дело передают в суд, и все будет сложнее. - Как в эту… Вытегру… Туда что ходит? Туда автобус ходит? Тыкает в телефон в поисках автобусов, озирается, куда бежать - и начинает плакать. Трехлетка, глядя на маму, тоже начинает рыдать. Все отделение на них оборачивается. - Давайте я съезжу, - говорит Олег. - Только доверенность на меня напишите. *** Через одиннадцать часов Олег сидит в отделении полиции города Вытегра. Он не был в ментовке со своих пятнадцати лет. Тогда и там пахло куревом и сыростью, а здесь - духотой и новой краской. Портрет на стене - тот же самый. Президент смотрит на Олега строго и справедливо, а опер, от злости краснеющий на глазах – с плохо скрываемой неприязнью. - Взятия с поличным нет, наркотического опьянения нет, - скучно перечисляет Олег, невольно копируя манеру Стрельникова. - Из факта знакомства задержанного с арестованными можно сделать вывод исключительно о преступном сговоре по вовлечению в деятельность по распространению наркотиков несовершеннолетнего, но никак - о согласии этого конкретного несовершеннолетнего и тем более о каких-либо его действиях. Делает паузу, кратко улыбается. А вот это в Сирии хорошо работало. - Таким образом, доказательств у вас нет. Зато есть многочисленные нарушения в процессе задержания: звонок родителю в течение трех часов обеспечен не был, допрос без видеозаписи длительностью более четырех часов, содержание в общей камере… Взятия с поличным нет. Спасибо сотруднице при досмотре: все было чисто, ничего не подбросили. А в участке началась свистопляска. Ничего. Медленный адреналин затапливает Олега с головой. Так они общаются еще несколько часов; сорок шесть часов с момента задержания, и опер явно нацелился на передачу дела в суд, в обход комиссии по делам несовершеннолетних, и себе получить еще палочку. Олег еще раз напоминает о нарушениях и отсутствии доказательств, грозит напустить на них прокуратуру, омбудсмена по делам несовершеннолетних и совет по правам человека. Потом Олега сквозь зубы просят выйти, а то совещание там у них. Ага, совещание. Олег выходит во двор покурить. Напротив - гостинчика серого кирпича, где он проспал три часа, дожидаясь опера, открывшего дело. Олег достает телефон. Нужно бы позвонить Грому или Диме - оба сказали, что будут на связи - но вместо этого он набирает Сережу. Раньше Олег на год пропадал - и нормально. А теперь за полсуток соскучился. Рассказал бы Серому, что пацан похож на Маугли из мультфильма - долговязый, и на голове гнездо. Что пацан умный и при этом - несмотря на пятерки, кружок по шахматам и олимпиады по математике, что там мама в полицию собрала - совершенно дурной. Как открыли дверь камеры, сразу стал выёживаться на ментов: как его, за распространение посадят, или сразу экстремизм пришьют за нерусскую рожу? Олегу хочется сказать: Серый, мы вроде в шестнадцать лет поумнее были. Или все домашние такие, раз не нужно срочно взрослеть? Олегу хочется сказать: Серый, тут в этой Вытегре церковь красивая, тебе бы понравилось, серебряный купол и даже ночью с подсветкой. А гостиничка и весь квартал - как в Хвойном, где Олег вырос. Только там сейчас - мертвые казармы серого кирпича, забитые окна, березы на осыпающихся балконах. А здесь – в домах окна горят, фонари яркие, площадки, как в детстве – то есть в детстве у нас таких лабиринтов и горок и не было. Олег звонит. На заднем плане у Сережи голоса. - Да… тут проблема вылезла небольшая, - частит Сережа. - Вот разруливаем. - С американцами что-то? - Да… с американцами. - Давай я приеду, Сереж, и разрулим. - Да ничего, - отмахивается Сережа, - ты не волнуйся, все под контролем, вот Стрельников приехал - Владимир Геннадьевич, вот запрос! - Олег, прости, потом позвоню, люблю, не волнуйся - Олег слушает короткие гудки, убирает телефон, поеживается. Здесь холоднее, и снег уже выпал - тонкий слой поземки на мерзлой земле. Фонари на пустой площади автостанции режут глаза, светят так ярко, будто сейчас полярная ночь и этот свет - единственный до весны. И ни в IT, ни в международном патентном праве от Олега в самом деле помощи никакой. Окно участка приоткрыто - топят там на убой - и из окна ор. На опера, кажется, орут про то, чтобы он делом занимался. Допросил, скажем, хозяев магазина и взятых с поличным, а если участок за этого левого малолетку получит проверку прокуратуры, то ему самому - Олег усмехается и заходит внутрь. Еще три часа уходит на то, чтобы протоколы допроса, полученные с многочисленными нарушениями, признали недействительными и изъяли из дела. Еще два часа - на то, чтобы несовершеннолетнего Саидова с Олегом отпустили вообще. Олег машет доверенностью, мама по видеосвязи звонит и показывает паспорт. Глухой ночью они выходят из участка. Олег гонит по пустой трассе; в дальнем свете мелькают редкие пятиэтажки, фонари на перекрестках, выцветшие рекламы на щитах, потом - низкий березняк, черная гладь Онеги. В машине темно – Олег вырубил свет. Глаза устали. Пока ждал пацана, написал Сереже; тот в сети, но не ответил пока. - Я согласился, - звучит голос в темноте. У Алишера Саидова акцент сильнее, чем был в ментовке. - Когда мне на той квартире пацаны предлагали подработать кладменом, я согласился. - И где твоя закладка? - спрашивает Олег. На встречке мигают фарами; он выключает дальний, потом включает опять. - Когда в Питер поехал обратно, взял бы. В Петрозаводск, потом в Лодейное Поле, потом в Питер. Они бы мне и билеты купили. - Паспорт свой им отдал? - Откуда? - Пацан, кажется, искренне удивился. - Я паспорт дома оставил. Я им телефон отдал. Ну, как залог. Там деньги были нужны, а у меня не было. Давлат мне сказал: мой телефон загонит, а мне подешевле отдаст. Олег вспоминает себя в шестнадцать лет и думает: я все же получше соображал. Или мне только казалось, что лучше? - И где сейчас твой телефон? - Мне его в участке показывали. Как доказательство. А я говорю: да у меня отжали телефон, а вы на меня вешаете все. - Бардачок открой. Включается лампочка подсветки, подросток копается в бардачке. Опыт Олеговой прошлой жизни: никогда не знаешь, где пригодится чистый телефон. - На зарядку поставь. Только зарядку потом купишь себе. Олег смотрит на дорогу. Маугли, точно Маугли: черные глаза прожигают его из темноты. - Ты, конечно, можешь на этот телефон скачать себе Vmeste и найти какой-то еще магазин. Но я не советую. - Какая разница! - сбоку шмыгают носом. – Вы думаете, я где-то еще смогу заработать? Мама твердит: учись, учись, не будь как я. А вот я выучусь, а всем же здесь все понятно: дворник, да? Дворник, или гастарбайтер. Я, когда летом работу искал, наслушался. Хоть так... - Мне в пятнадцать лет все обещали колонию, - вдруг говорит Олег, глядя на бесконечную черную трассу. - Притом вполне заслуженно. Я так избил одноклассника, что он попал в больницу. Ну, и это не первый привод у меня был. Я что хочу сказать: иногда в самом деле другого пути нет. Но чаще только кажется, что нет. Как тебе кажется, что можно заработать только на закладках. Как мне казалось… неважно. Но по итогам ты отрезаешь себе все возможные пути… которые были. Сам, как бы, себе могилу роешь. Зачем? И так много желающих. Зачем им еще помогать? - Вы мне поэтому помогли? - серьезно спрашивает подросток. - Ну, то есть, вы говорили, вы сослуживец Константина Степановича… - Какая разница, почему. - В глазах у Олега как песком насыпано. - Вон, результат есть. Оно вообще не очень важно, что ты думаешь. То есть вот тебе кажется, что дороги нет. Но ты как бы делаешь так, как если бы она была. И как-то оно все получается. Вибрирует оживающий телефон. Алишер протягивает руку, застывает без разрешения. - Простите... Можно я маме позвоню? Пацан звонит, и на экране - мама в цветочном халате, с растрепавшейся косой, и слезы льются. Мешаются два голоса на таджикском; она уверенней говорит, чем на русском, он - спокойнее, ласковей. Олег старательно смотрит на дорогу. Еще четыре часа ехать. Когда ездили так с отцом - тот тоже гнал по пустой трассе, только Олег тогда был на пассажирском сидении… Олег подвозит его до школы. Медленно тормозит у ворот черный сверкающий джип, открывается дверь, Алишер Саидов легко машет рукой - как прощаются с тем, кто тебя каждый день так подвозит, - и, гордо подняв черную голову, уходит в свои шестнадцать лет. Олег плавно дает газ - чего бы не подыграть, что он не знает о мальчишеских понтах - сворачивает за угол и резко тормозит. В глазах все плывет, и горло сжалось, дышать невозможно. Пока не распахнулась дверь, пацан очень долго и витиевато благодарил, в гости звал, желал вечного процветания. Ну а потом пошел на свой первый урок. “Вообще мало кто благодарит”, говорила Нина, сидя у них за чаем, глядела в сад спокойными, слишком взрослыми глазами. “Ну или благодарят и сразу забывают. Моя благодарность - это то, что они уходят в свою жизнь, и теперь могут справиться со своей жизнью. Без моей помощи”. Сквозь высокие прутья школьной ограды - зачем, от террористов не защитит, от насильников тоже - Олег видит пацана. Тот стоит эдаким гордым поэтом, рюкзак набросив на плечо (мама в участок портфель собрала) – будто не он две ночи провел в участке. К нему на шею кидается девочка, целует у всех на виду, берет за руки. Длиннющие ноги в узких джинсах, голые лодыжки в ноябре, светлые волосы путаются в безразмерной искусственной шубе цвета розовой Чебурашки. Олег узнает ее – Кадетова дочка. Вот оно что. Кадет его старше, ну, лет на пять, а дочь уже такая красотка. *** Телефон жужжит и жужжит. Не Сережа - ворох сообщений от Кадета. „Волк, спасибо братишка“ „Сочтемся“ „Пацан от тебя кипятком ссыт“ „Уже хочет на свадьбу звать“ „Что ты там провернул” “волшебник бля“ „На голубом вертолете“ И четыре ржущих смайлика. Кадет и его юмор пятого класса… Олегу не смешно. В груди горит что-то. Сейчас бы домой, упасть и проспать сутки, рассказать Сереже вот это все. Но у него через четыре часа экзамен по конституционному праву – Олег как раз готовился, когда Кадет позвонил. Экзамен по Конституции РФ, по которой Олегу всегда быть гостем на чужих свадьбах. Изображать волшебника для чужих детей. На голубом, мать его, вертолете. Олег жмет на газ. Никогда его это не беспокоило. Сейчас-то что начинать. *** Олег идет на экзамен последним, повторяет и повторяет в коридоре, пока основной закон не лезет у него из ушей. Как-то разбирает теории, источники, методы, а также права и свободы. - Отлично, - профессор старческой рукой выводит оценку в ведомости. Буквы лезут за клеточки. - Благодарю за интересную дискуссию. А. Точно. Они же обсудили признаки конституционного государства. - И вам спасибо, - отвечает Олег, убедившись, что ведомость убрана. - За дискуссию о том, что никогда нам в жизни не пригодится. - Нет, - шелестит профессор, качает головой. Ему за восемьдесят, он один из основателей курса. По слухам, один из авторов той самой конституции. - Наоборот, я попросил бы вас запомнить это возможно надолго. Возможно, вам не скоро придется применить на практике, но что такое десять лет? Даже двадцать, тридцать… Вы молоды. Вы всегда дождетесь своего будущего. У Олега, видимо, что-то такое написано на лице. - Мне было шесть лет, когда умер Отец Народов, - поясняет профессор с безмятежной усмешкой, буравит его выцветшими, прозрачными глазами. - Я умею ценить прогресс… И ждать будущего. И, видимо, в этом его отличие от этого старика на пороге могилы - Олег Волков ни хрена ни верит в будущее. Нет, не так. Олег как-то живет, и что-то для этого будущего делает. Но на самом деле - Олег Волков, тридцати двух лет, капитан спецназа в запасе, студент второго курса юрфака, не очень-то верит, что будущее наступит для него. Хоть бы какое-то настоящее, думает Олег, выходя из аудитории. Сережа до экзамена звонил: люблю, ни пуха, все хорошо будет, сдашь и приезжай поскорее. Домой, поскорее домой, приехать к Серому, понять наконец, что там за проблемы с американцами, просто поужинать вместе, не говорить ни о чем. Но желания Олега Волкова мироздание как обычно не интересуют. В коридоре почти вся его группа столпилась вокруг одного телефона. - Олег, давай скорее, сейчас начнется. - Подождите, с ноутбука удобнее, - гудит Петров, открывает тяжелый ноутбук, с которым таскается на каждое занятие. - Что мы, в коридоре так и будем стоять? Пойдемте в кафе, заодно за экзамен чокнемся. Олег, ты с нами? - Ты на Пчелкину не подписан, что ли? - фыркает Григорьев, сует Олегу под нос свой телефон. На своем канале Юля объявляет об эксклюзивном интервью с Сергеем Разумовским. Трансляция сегодня, в 14.00. Сейчас 13.58. Они с Григорьевым догоняют группу, уже ушедшую вперед; в кафетерии Петров ставит на стол свой ноутбук, девочки из консалтинга идут брать кофе. Однокурсники подвигают стулья, сзади подходит молодежь с очной - всем хочется посмотреть. Олег спиной чувствует эту толпу. На экране - эркер их гостиной. Юля и Сережа сидят напротив друг друга в этих ярко-желтых, вычурных, модерновых креслах. Юля как раз закончила Сережу представлять, Олег и не слышит, как, перед ним ставят его черный кофе без сахара, Олег тянется к кошельку, Лида из консалтинга машет рукой - “потом на телефон скинешь”. - Когда ты в прошлый раз пришла ко мне с диктофоном, я пытался тебя убить, - говорит Сережа очень спокойно. - И моя запись отправила тебя в тюрьму, а потом - в психиатрическую больницу. - парирует Юля, быстро улыбаясь. Под тональником на щеках еле заметные красные пятна. Странно: Юля никогда не волнуется. - Но сейчас мы сидим и разговариваем. - И я этому рада. Спасибо за интервью, Сереж. - На камеру они пожимают друг другу руки. - Начнем? Олег глядит на экран, ощущая внутри необыкновенную пустоту. Нина глядит на него неотрывно, закусив губу. Нина - одна из всей группы - знает. Нина была у них дома, в той самой гостиной. Олег бы еще знал что-нибудь. На экране - счетчик трансляции. Почти миллион подключился, и это за две минуты. На всю страну Сережа дает интервью о своей жизни. Интервью, о котором Олег не имел никакого понятия.