Мутные воды

Лей отбивался изо всех сил. Он кусался и царапался, бил, куда мог дотянуться, но его тащило и тащило сквозь плотное тёмное марево, пока он не уперся спиною во что-то мягкое. Не сразу придя в себя, продолжал молотить воздух руками и ногами, рыча и подвывая. — Охолонись! — голос Велеса, а следом Лея окатило холодной водой. — Приди в себя, бешеный, — Велес смеялся. Омега замер, затравленно огляделся по сторонам. Комната. Большая, богато устланная коврами и накидками, вместо лучин свечи и диковинные светильники. Тепло и терпко пахнет пряностями. Большая кровать, устланная белым, тончайшей выделки полотном. — Принимай владения! — Я согласия не давал за тобой идти. Ты опять меня заманил и обманул! Верни к отцу!!! — Лей чувствовал, как его била крупная дрожь, потряхивало то ли от страха, то ли от злости. — Пришёл. Сам, — Велес по-прежнему был в белой рубахе на выпуск. И по-прежнему был красив. Большие голубые глаза, мягкая улыбка, за которой скрывались острые белые зубы, длинный прямой нос, острый подбородок, мягкие пшеничные кудри. Всё в нем манило и притягивало Лея. И здесь это стало сильнее, невыносимее. Теперь хотелось не только смотреть, но и дотронуться. И Велес знал это. Подсел рядом. Вытянул руку, дотронувшись самыми кончиками пальцев до коленки. Лея будто ударило что-то, и жар потёк по телу. Дышать стало трудно. И появилась мысль, что станет легче, если забраться к Велесу на колени, запустить ладони ему под рубашку, коснуться губами острых ключиц, вдохнуть запах кожи… — Не морочь меня! — Лей тряхнул головой. Терпения ещё пока хватало. Но у Велеса оно было на исходе. Он явно остался недоволен. Потянулся ещё раз, притягивая к себе. В его руках стало тепло и хорошо. Дрожь отступила, Лей почувствовал покой. Больше не сопротивляясь, откинул голову на грудь Велеса, закрыл глаза. — Отпусти меня домой. — Сам ты не дойдёшь, — руки альфы пробрались к пуговицам кафтана и стали ловко их расстегивать. — Ты меня сюда обманом заманил. Украл. — Неправда. Я позвал, и ты пришёл. Губы накрыли леив рот. От поцелуя закружилась голова. Всё отступило на второй план и перестало казаться таким важным. Пусть так. Лей и правда же сам пришёл. Велес позвал, и он пришёл. А Велес уже раздел его почти полностью. И стыдно не было. Было жарко и хотелось ещё и ещё прикосновений и ласк. Хотелось слышать, как Велес тихо, бархатно шептал: — Какой ты красивый, мой, — и расплетал косы, пропуская пряди сквозь свои пальцы. Хотелось смотреть, как золотом горят глаза альфы, пока тот любуется Леем. И страха больше не было. Всё правильно. Так, как и должно было быть. Первый раз Велес взял Лея бережно. Двигался медленно, собирая стоны с его губ поцелуями. И без передышки взял второй раз. Уже не сдерживаясь. Вбивался в тело, порыкивая, пока Лей кусал подушку и от боли, и от сладкого, марного удовольствия. Уставшего, измученного, не щадя взял и в третий раз. Лей вздрагивал от движений и толчков, думая, что вот она какая любовь. От неё всегда и всем больно. Особенно омегам… Когда проснулся, чувствовал себя разбитым и несчастным. В груди копошилась тревога, будто он забыл и не сделал что-то важное, но вот что — всё никак не мог вспомнить. Велес спал, разметав длинные руки и ноги на постели. Лей тихонько выскользнул от него, прокрался к окну, выглядывая наружу. Там сквозь туман прорезывались черные, голые остовы деревьев. Страшно и дико. Лей дотронулся до шеи, там зудело и чесалось. Следы велесовых зубов затягивались. Метка, которую альфа ставит своему омеге, не принималась на теле Лея. И это тоже было страшно. Почему? Всё же так правильно и нужно? Он вернулся в постель, боясь, что Велес проснется, а его нет. И потянулись дни, полные тумана и тянущей, ноющей тоски. Становилось легче, только когда Велес целовал и заглядывал в глаза, светил своим золотом, будто грел. Мучило и мучило Лея, что же он забыл. Что потерял? Что это такое, что важнее Велеса и его губ и рук, его желаний и ласк. Чах Лей. Терял силу. Тосковал всё сильнее и сильнее. Больше не радовали его утехи Велеса. Не тревожило, что метка так и не принимается, где ни пытался Велес её ставить. Во сне кто-то звал Лея, кричал, плакал, рвался к нему. И от этого становилось ещё хуже. Спустя бесчисленное количество дней проснулся Лей с мыслью, неужели он сам сюда пришёл? Неужели сам выбрал эту странную комнату, Велеса, эту любовь, от которой болит и ноет не только измученное тело, но и душа? Стал вглядываться в Велеса, невыносимая красота которого померкла, будто стерлась. — Как я сюда попал? — спросил робко. — Я позвал, и ты пришёл, — Велес смотрел строго, хмурился. — Да, — кивнул, а сам подумал, что это неправда. Не помнил Лей, как пришёл. Помнил солнце, речную запруду и ещё… кого-то, кого все никак не мог поймать, узнать в своих воспоминаниях. Помнил запах яблок и лошадиного пота, скрип колес старенькой телеги, приторно-сладкий вкус пряника. Помнил первую осеннюю прохладу, когда солнце ещё греет, ласково касаясь лучами щёк, а ветер будто легко целует. Разве мог он променять это всё на туман и голые, черные деревья? С этого дня Лей начал мёрзнуть. И никак не мог согреться. Ни в руках Велеса, ни под теплым пуховым одеялом, ни от пламени свечей. И всё становилось стёртым, размытым. И больно было всё сильнее и сильнее, когда Велес брал его. Удовольствие слабело, растворялось, пропадало. Не хотелось больше поцелуев и касаний. Не радовало сбивчивое дыхание, капельки пота, падающие на спину, пока Велес толкался в него. — Нет! — Лей оттолкнул от себя. Вывернулся на подушках, сбрасывая с себя Велеса, повторил: — Не хочу! Не тронь меня! — Да, чтоб тебя, омежье отродье! — рыкнул Велес и оскалился, ощерился, будто волк. Лей не испытал страха. Только смотрел внимательно, как правильные, красивые черты лица текут, искажаются, двоятся. Вроде и привычный Велес, а вроде и волчья морда в оскале. — Ты так и не сказал, кто такой, — прищурился, продолжая смотреть в упор на Велеса. — Муж твой… — Неправда! Метки так и не смог поставить. Слабый ты, — неведомая сила вела Лея. Он толком и не понимал, откуда, что берётся, но был уверен, что это важно и нужно говорить. — Лжец. Трус. Обманом меня сюда затащил. Испортил. И толку не дал. Велес вскинулся, разросся в размерах, занимая все пространство, зарычал, оголив клыки. — Не боюсь тебя, — Лей поддался в сторону Велеса. — Посиди один, подумай, — пролаял тот и пропал. Из комнаты пропали ковры, покрывала, свечи погасли, все погрузилось в серый, мертвый сумрак. Только окно светилось холодным безжизненным светом. — Все равно не боюсь тебя!!! — крикнул в пустоту Лей…

***

Олив день за днём прочесывал округу, подлески, полуразрушенную мельницу. Ворон и Корвус следовали за ним скорбными, чёрными тенями. — Бросайте это. Утащил его колдун. Не найдёте, — поговаривали соседи. Кто громко, глядя в глаза, кто сплетничая с другими. Находились и те, кто шипел в спину: — Сам виноват. Не углядел за сыном. — Сбежали они. А Олив, чтобы позор прикрыть, врёт всем. Но Ворон быстро заткнул. Кого кнутом отходил, кому пинком совесть вернул, а кому и торговлю попортил, пользуясь своей купеческой славой. Зашумели дожди. Поднялись ветра. В пустой, плохо протопленный дом пришел Ворон с сыном вечером. За голым столом, в тусклом свете лучины сидел осунувшийся, будто постаревший лет на двадцать Олив. Но спина его осталась прямой, взгляд открытым. — Мы с городу, — без приветствий начал старший альфа, — тама ведьмак приехал. Погутарили с ним. Сказал, чтоб ты к нему сам ехал. — А если опять шарлатан? — Олив посмотрел так, что Ворону будто нож в сердце вонзился. Горько, больно, хоть волком вой. — Значит, будет так же, как с тем, — Корвус повел широкими плечами. Последнего дурака, решившего нажиться на горе Олива, Корвус сбросил в колодец и три дня запрещал его вытаскивать. Да желающих особо и не было, с вороньим племенем связываться боялись. — Сегодня в ночь выезжаем. К рассвету будем, — Ворон бросил на стол кожаную, подбитую тёплым мехом парку. Олив молча поднялся и стал её натягивать. Уже в повозке, укутанный и зажатый между двумя большими альфами, тихо проговорил: — Век я вашу помощь не забуду. Но чем только отблагодарить вас смогу? Если Лей совсем пропащий, али порченый? Сгодится ли он вам в семью? — Если захочет со мной быть, я ему никогда не вспомню, что было. А кто рот в округе откроет, тот без зубов останется, — очень спокойно и уверенно ответил Корвус. Ворон одобрительно хмыкнул и добавил: — Семья мы уже. В любом случае, как бы там ни было, наши вы. Воронье племя своих не бросает. Дальше ехали молча. В город въезжали под хмарным, чёрно-серым небом. Докатились до трактира, который сонно гудел недогулявшими пьяницами. Молча прошли через дурно пахнущий кислым пивом зал, в дальние комнаты. Там их ждал старый, белый как лунь омега, укутанный в цветастую шаль. Как-то он по-особенному глянул на Олива, что у того воспряла давно уже умершая надежда. — Садись, голубка моя ясная, — похлопал он рукой по лавке рядом с собой, — а вы, соколики, обождите тама, — и махнул рукой куда-то в сторону зала. Олив открыл рот, чтобы в сотый раз рассказать, как всё было, но ведьмак его остановил. — Замерз совсем, на-ка, испей моего чайку, согреешься и сынку твоему лучше станет, — говоря, он снял с горелки чудной чайничек и налил в глиняную пиалу ароматную, коричнево-золотую жидкость. Олив покорно принял пиалу и осторожно пригубил. Чай оказался вкусным и приятно горячим. Он прокатился по глотке, разливаясь внутри теплом, от которого весь ужас этой проклятой осени рванулся наружу, через всхлипы и слезы. Ведьмак бережно гладил Олива по спине и приговаривал: — Ты главное пей, пей. Сейчас вам обоим легче станет. — Не могу-у, — тихо подвывал Олив, — не уберёг я его-о. — Да тут бы никто не уберёг. Он у тебя такой справненький, ладненький получился. — Краси-ивый, — плакал Олив, — сокровище моё. Всё, что от мужа любимого осталось, и то не уберё-ёг! — В любви рождён, — кивал головой ведьмак, — рыжий, с характером, мимо такого мало кто пройти сможет. Вот и утащил Велес его в свою Навь. Пиала выпала из ослабевших рук. — Имя откуда знаешь? — судорожно вытирая слезы проговорил пришедший в себя Олив. — Так как не знать-то, вражину. Раньше он богом был. Олив слушал и слушал… Велеса забыли, перестали ему поклонятся. Пришли другие верования и другие ритуалы. Бог растерял всю свою силу. Когда-то могучий хозяин лесов и рек опустился до обычного зловредного духа. И стал бродить этот дух по земле в поисках тех, кто мог бы влюбиться в него, стать послушной, готовой на всё игрушкой. Обманывает Велес и себя, и свою жертву. Врёт себе, что хочет семью, любовь, жить в мире с супругом. Обманом и затягивает к себе. Играет в любовь, в постели тешится, метку пытается поставить, а сам питается силами омеги. — Гнал ты свого замуж? Олив повинно покачал головой. — А коли бы отпустил вожжи, то Лей бы и сам сообразил, что нехорошо к Велесу подходить. — Я испугался. Недобрым от Велеса веяло, я думал, что нужно быстрее его в дом мужа отдать, чтобы защитить. Эта тварь же к нему сваталась. Теперь уже ведьмак качал головой. — Я тебя сейчас научу, и Лей найдет дорогу домой. Ему главное на тропку, которая в Явь ведет, попасть, а там ужо и сам выберется. — Всё тебе отдам, только сына мне верни, — взмолился Олив. — Мне всё не надобно. Время мое ужо близко. Сам скоро в Навь отправлюсь. Дело надобно своё передать. Возьмешь меня к себе в дом? Лей вернется, я его всему научу. — Проклятым его сделать хочешь, — убито проговорил Олив. — Он с Нави явится и так проклятым. А его научу, как это проклятие в дар обернуть. И как жить дальше. Он другим помогать будет, в том и утешение своё найдёт, и жить дальше сможет. Кто в Нави побывал — или в ведьмаки, или в пропасть. — Твоя правда, ведьмак. Сына верни, и сделаю как скажешь… Олив всё рассказал Корвусу и Ворону, ничего не утаил. Те будто услышали только о возможности возвращения Лея домой и пропустили мимо ушей проклятие и ведьмачество. Вернулись домой. Без отдыха бросились к мельнице и сделали всё, как научил их старый ведьмак. И остались ждать у мутной, холодной запруды под тяжелым, низким, серым небом.