наболевшее

стаматин тянул из бураха кишки крючьями хуже клары, хуже морфиновой ломки, к нему тащило через весь город, как будто бурах был прикован к нему цепями, хотя их линии почти никогда не пересекались он свил стеклянное гнездо у меня в черепе, и когда прогремел выстрел, моя голова разорвалась шрапнелью башня отталкивала, с визгом и надсадным скрежетом ввинчивалась, врезалась в землю и забивалась под череп иголкой так, что у бураха шла носом кровь. он никогда ее не любил, не смог, не успел, не хватило времени, не хватило сил, он стал ей палачом. теперь там на ее месте тонко, надрывно звенит пустота и все это выглядит как контузия, как открытый перелом, как разрыв, горячий, больной. он стоял перед ней осиротевший, не мог двинуться с места и молчал - все что он мог сказать сдавило ему горло – многогранник – стеклянная бутылка, клепсидра, компас, тончайшей работы и высочайшего мастерства.. но это лишь инструмент – один из многих. как этот город был лишь первой из множества ступеней чужая, жгучая злоба накатывает на него волнами, руки дергаются, он весь дергается, нервы сдают, еще слово и я придушу тебя к чертовой матери, которая мертвая, которая лежит в земле, кровоточит, мертвая убьешь меня, убьешь? я не хочу умирать – бурах, вам плохо? нет, мне, блять, великолепно его дом молчит, исходит тошнотворной, густой тишиной, в нем умирает человек – у тебя добрые глаза, выпей со мной тень встает и валится перед стаматиным на пол, встает и падает, встает и падает, с чавкающим хлопком разбивает колени в кровь, только лишь ботинки ему не лижет, маску не может снять стаматинов мертвый, сырой чердак встречает его сладковатым, удушливым запахом, который сразу же забивается ему в глотку, от которого по спине к затылку ползет колкий белый шум и нечем дышать, на языке оседает ржавый привкус у стаматина отсутствующий вид, почерневший, он лежит в ванне в стеклянном крошеве, откинув голову на бортик, цепляется пустым взглядом за потолок, сказал бы, что краше в гроб кладут, но уже не смешно. стаматин что-то сжимает в кулаке. бритвенное лезвие, маленькое и смертоносное, все еще липкое, теплое от крови. первым делом хочется швырнуть его в угол, но бурах сдерживается, кладет его в карман, потом, не сейчас, сейчас - набрать воды, промыть тонкие, разодранные в нежное мясо ладони, перевязать, не перетягивая. чистого, медицинского спирта на чердаке не водилось, да и был бы, он бы просто обжег петру руки, это все так похоже на кошмар этот человек умирал, он убивал себя сам, методично, всем, что под руку подвернется, от этого было тошно, и в то же самое время это было бесчеловечно, по-зверски красиво стаматин босой, и чтобы вытащить его из ванны и поставить на пол бурах сдвигает мысом ботинка осколки стекла и уцелевшие бутылки под ванну, где они перекатываются со скользким стуком, давят друг на друга, хрипят и скрипят. стаматин – горе и кости и бурах с тихим ужасом понимает, что он ничего почти не весит, такой хрупкий, что страшно держать в руках. и взгляд у него стеклянный, как у куколки, и куколка виснет на нем, безвольно ткнувшись лбом бураху в плечо, ну что ты будешь с ним делать, ну вот что

***

пока бурах вытряхивает его из одежды, тень ломано гнется, заглядывает петру в бессмысленные глаза, и лицо у этой тени под маской должно быть жертвенное, как у суки, она тянется к голой коже, хочет огладить и одергивает себя, нельзя так. тело у него все разбитое, изрезанное, из холодного воска, руки у стаматина вздрагивают, он то и дело тянет их к горлу, ко рту, хочет себя искалечить, но бурах не позволяет. вместо этого он усаживает стаматина в кровать, кутает в ворох из одеял до самой макушки – шерсть колется, зато не замерзнет. когда бурах открывает окно, свежий мерзлый воздух облизывает ему щеки, и голова от него становится легкая легкая, пьяная и дурная, он даже на момент забывает, зачем он здесь бурах осторожно поворачивает его лицо на свет, стаматин почти прозрачный и дышит медленно, влажно, приоткрытыми губами чуть касаясь его ладони, вдох выдох, мутная каемка радужки тонко обрамляет зрачок, пульс на запястье толкается под пальцами слабо и часто паршиво стаматин протягивает руки в пустоту перед собой, губы у него дрожат и он улыбается судорожно и вымученно, радостно, как перед эшафотом, стаматин сходит с ума, и видно, что смех застрял у него в горле. в его воспаленных глазах горячо пульсирует нежелание жить, ты его доломал бурах берет его за руки и мягко, бережно их опускает. стаматин складывается сразу же сам, как карточный домик, разваливается, ломается у него на руках, глухо, сдавленно плачет, эта боль глотает его целиком, не жуя, и бурах не может такую боль у него забрать, он может только сидеть рядом и разрываться со стаматиным на куски. стаматин загибается, и бурах поглаживает ранимую трупную кожу на стыке его ладоней, бледные шрамики и рубцы, гладкие птичьи кости. на него больно смотреть, голодная, жестокая нежность превращает его мозги в адское месиво, и бураху кажется, его макнули сердцем в ледяную, кипящую воду. он целует стаматина в лоб, добро пожаловать за край прости я люблю тебя прости прости утопия утопленник утопист, маленькая, ломкая фигурка несчастного человека в углу чердака, как открытая, кровоточащая рана, ошметок того чуда, которого больше нет. бураху его жаль, бурах тяжело склоняется перед ним, но ему даже нечего сказать кроме как я тебя не брошу, я останусь с тобой, прости меня